Жань Дундун нанесла визит родителям Шэнь Сяоин. Прежде чем выйти на пенсию, оба они состояли в разных рангах на госслужбе и теперь жили в особняке в бамбуковом парке. Мать Шэнь Сяоин рассказала, что та с детства была перфекционисткой. Случись ей не попасть в тройку лучших при сдаче каких-нибудь экзаменов, и она наказывала себя тем, что на целый день отказывалась от еды или даже запиралась у себя в комнате и не ходила в школу. Жань Дундун про себя подумала, что самолюбия девочке уже тогда было не занимать. По словам матери, начиная с садика Шэнь Сяоин попадала в самые престижные учреждения, она отличалась особой смышленостью, и учителя и одноклассники ею восхищались. Жаловаться ей было не на что, в деньгах она не нуждалась, единственным ее недостатком являлась замкнутость, она не любила разговаривать. «А может, то была гордость или высокомерие?» – подумала Жань Дундун. По словам матери, судьба у дочери сложилась неплохо, ей попался хороший муж, сразу после замужества она резко изменилась, от былого перфекционизма не осталось и следа. «Наверное, это и называют лежачей победой, – подумалось Жань Дундун. – Сколько людей грезят о подобной жизни! Как же так случилось, что человек с таким сильным самолюбием, которого с самого детства холили и лелеяли, вдруг превратился в совершенно безмятежного и невозмутимого, пофигиста? Единственным объяснением этому было не что иное, как „притворство“. Ведь Шэнь Сяоин училась на психолога, и пускай она неоднократно подчеркивала, что потом сменила специальность и всецело посвятила себя дому, все-таки профессию психолога она систематически постигала в течение четырех лет. С ее багажом знаний и уровнем IQ притвориться пофигисткой ничего не стоит».

Жань Дундун поручила Шао Тяньвэю проверить соцсети Шэнь Сяоин, а Лин Фан – состояние ее счетов. Конечно, у нее имелось алиби, однако следовало удостовериться, не поручила ли она совершить убийство кому-то другому.

8

Ввиду отсутствия доказательств спустя восемь часов допроса Жань Дундун пришлось отпустить Шэнь Сяоин. Однако она потребовала установить за обоими супругами круглосуточное наблюдение. Замначальника управления Ван попросил дать этому требованию обоснование, на что Жань Дундун сослалась на свою интуицию. В Сицзянском отделении полиции лишь у нее было право использовать такой довод – ведь за ее плечами было раскрытие двух сложных дел. К тому же она считалась ветераном – с момента окончания полицейского училища ни разу не меняла место работы, благодаря чему имела уже шестнадцатилетний стаж.

Сюй Шаньчуань и Шэнь Сяоин продолжали вести привычный образ жизни, даже ее ритм оставался прежним; складывалось впечатление, что для них это уголовное дело значило не более чем какая-нибудь пыль, по неосторожности запачкавшая пальто, – стряхнул – и как не бывало. Шэнь Сяоин в основном обозначала свое присутствие в четырех точках: дом, детский сад, торговый центр и фитнес-клуб. Посещение этих мест отличалось строгой пунктуальностью, настолько строгой, что по ней можно было сверять часы. А вот местонахождение Сюй Шаньчуаня, напротив, отличалось отсутствием всякой системы. Помимо дел в офисе, он также встречался с клиентами, ходил на банкеты, на плавание… Жань Дундун думала, что он не интересуется спортом, но оказалось, что раз в два дня он посещает бассейн – заплыв на сто метров по пятидесятиметровой дорожке туда и обратно он преодолевал без единой передышки. И уж совсем ее удивило то, что, даже будучи под наблюдением, он использовал любую возможность, чтобы встречаться то с Сяо Лю, то с Сяо Инь. Она-то думала, что в память о Ся Бинцин он хотя бы приостановит свои развлекательные мероприятия, но он их не только не приостановил, но стал проводить с двойным размахом, словно Ся Бинцин была обычной сигаретой – выкурил и забыл.

Жань Дундун тайно вызвала на допрос Сяо Лю. Сяо Лю являлась генеральным директором Сицзянского филиала сети отелей «Майк». Три года назад она занимала должность начальника отдела кадров в главном офисе компании, поэтому некоторые сведения о собеседовании Ся Бинцин были предоставлены ею. На этот раз Жань Дундун вызвала ее, чтобы выяснить, как ведет себя в последнее время Сюй Шаньчуань. По словам Сяо Лю, Сюй Шаньчуань изменился – он стал очень нервным, то и дело на кого-то орал, ругался отборной бранью. С утра до вечера жевал жвачку, даже во время проведения собраний, разборок и даже во время секса. Все это время он старался выяснить, кто же в конце концов его сдал (имелась в виду информация о том, что он три часа провел в номере наедине с Ся Бинцин). Он сказал, что когда узнает, то сразу убьет предателя.

Почему Сюй Шаньчуань придавал такое значение тем трем часам, проведенным в номере отеля? Жань Дундун попросила Сяо Лю хорошенько подумать, не упустила ли она каких-нибудь деталей.

– Какое выражение было у Ся Бинцин, когда она покинула номер?

– Она была в темных очках.

– Кто первым вышел из номера? Общались ли Ся Бинцин и Сюй Шаньчуань, пока шли по коридору?

– Первой вышла Ся Бинцин, а уже следом – Сюй Шаньчуань, он катил ее чемодан.

– Мне нужны подробности. К примеру, как именно они покинули отель?

– Ся Бинцин осталась внутри у входа и ждала, пока Сюй Шаньчуань подгонит машину.

– А кто открывал дверцу машины? И какую именно?

– Сюй Шаньчуань, причем ту, где находилось место рядом с водителем.

– Какие звуки доносились из номера в течение трех часов, пока они там пребывали?

– Я находилась в главном холле, это от номера далеко.

Отвечая на все эти вопросы, Сяо Лю то и дело озиралась по сторонам, словно боялась, что кто-нибудь ее увидит. Жань Дундун поспешила ее успокоить:

– Это полицейский участок, безопасность свидетелей мы гарантируем.

Жань Дундун предложила Сяо Лю кофе, и они вели беседу до окончания рабочего дня, после чего Жань Дундун на своей машине лично проводила Сяо Лю. В машине Сяо Лю спросила ее:

– Вы подозреваете, что убийца Сюй Шаньчуань?

– А вам кажется, что он похож на убийцу? – ответила Жань Дундун вопросом на вопрос.

– Да нет, на самом деле он очень даже милый.

– Мы всего лишь прощупываем ситуацию.

– Тогда ладно.

«Лишь бы только Сюй Шаньчуань не оказался убийцей, – думала про себя Сяо Лю, – тогда мои показания не принесут ему большого вреда, в противном случае мне крышка. Если убийца – он, то компания „Майк“ развалится. А если компания развалится, то я потеряю работу. Если я потеряю работу, придется искать новую, но будет ли новая работа приносить такой же доход? Может, и будет, но таких тепличных условий уже точно нигде не сыскать».

Сейчас она каталась как сыр в масле – занимала должность гендиректора одного из филиалов, имела небольшую долю как акционер и прямой доступ к председателю правления; никто не смел ее притеснять. Поэтому, пока она отвечала на вопросы Жань Дундун, все внутри нее сопротивлялось, она в равной мере боялась как утаить, так и рассказать правду; говорила – и в то же время пыталась сдерживаться, пыталась сдерживаться – и все-таки давала волю словам.

– Что мне делать? – спросила она.

– В каком плане? – поинтересовалась Жань Дундун.

– Должна ли я порвать с Сюй Шаньчуанем?

– Быть любовницей в любом случае непорядочно.

– Неужели порядочность могла бы принести мне такую работу? Если бы не он, была бы у меня сейчас такая сытная жизнь? Что бы на моем месте сделали вы?

– А что… Что бы сделали вы на месте Шэнь Сяоин?

– Убила бы любовницу.

– Вот, собственно, и ответ, иногда нужно лишь поменяться с человеком местами, и тогда сразу все станет ясно.

Жань Дундун остановилась у черного входа в отель, где работала Сяо Лю. Сяо Лю выходить не торопилась. Жань Дундун поняла, что той явно хочется что-то рассказать. Она ее не подгоняла, даже не смотрела в ее сторону, чтобы лишний раз не смущать. В машине воцарилась гробовая тишина, даже двигатель мотора и тот окончательно заглох.

– Вам не обязательно рассказывать все, опять же, можно рассказать о чем-то и позже, когда будет удобно, времени у нас предостаточно, – обронила Жань Дундун.

Сяо Лю колебалась, она хранила это в секрете три с лишним года, если она и дальше будет сдерживать себя, то рискует заработать душевное расстройство. Она словно держала в руках огромную пачку денег, но при этом не погасила долг. И тогда она произнесла:

– Я слышала плач… В тот момент я направлялась к Сюй Шаньчуаню со списком зачисленных на работу претендентов, чтобы он поставил свою подпись. Но, дойдя до двери номера, вдруг услышала плач Ся Бинцин. Я не осмелилась постучаться и вернулась обратно.

– Спасибо! – Жань Дундун поймала себя на мысли, что уже давненько не произносила этого слова.

9

Интернет-пользователи прессинговали начальника городского управления полиции, тот прессинговал Сицзянское отделение, последнее прессинговало Жань Дундун, а та, соответственно, – себя; в итоге растущее волна за волной напряжение обрушилось на Жань Дундун с такой силой, что у нее даже онемели руки. Народ горячился, ему не терпелось, чтобы убийца уже завтра предстал перед судом, поэтому в своих комментариях люди то и дело писали в адрес полиции что-то типа «лохи, идиоты, болваны», все меньше стесняясь в выражениях. В отделении уже трижды созывались собрания по разбору дела, на которых Жань Дундун выступала с подробными докладами. Все эксперты соглашались с тем, что дело щекотливое, но руководство городского управления, оказавшись под давлением, требовало ускорить его раскрытие, а в противном случае даже грозило забрать его в свои руки. Жань Дундун, которая считалась мастером по раскрытию преступлений, конечно же, не хотелось, чтобы ее списали со счетов.

Она устроила второй допрос родителям Ся Бинцин, встреча происходила у них дома, протокол составлял Шао Тяньвэй. Родители Ся Бинцин то и дело увиливали от ответов, точно какие-нибудь скряги, вместо того чтобы поделиться целой фразой, они пресекали ее на половине. К тому же большую часть времени мать Ся Бинцин плакала, а пока плакала, просила Жань Дундун отомстить за ее дочь.

– Слезы не помогут найти убийцу, тут нужна только правда.

– Да, я все расскажу.

Сказав это, мать Бинцин плакать перестала. Жань Дундун попросила вспомнить, что случилось, когда три года назад Ся Бинцин решила уехать из дома. Особенно ее интересовало, было ли что-то странное в ее поведении вечером 22 апреля, когда она ходила на собеседование. Мать Бинцин сказала, что от радости дочь проплакала весь день и всю ночь.

– А как именно это происходило? – спросила Жань Дундун.

– Она плакала, закрывшись в комнате.

– Чему же она так радовалась?

– Тому, что наконец-то сможет уехать на заработки в большой город, – встрял в разговор отец Бинцин.

– А когда-нибудь позже она плакала в вашем присутствии?

Никто из них ответить не мог, словно это был самый сложный вопрос на свете. Между тем Жань Дундун заметила, что отец Бинцин не вынимает из кармана брюк правую руку – вроде как и хочет вытащить ее, но на полпути снова засовывает поглубже, после чего опять пытается набраться для этого храбрости. Было, однако, заметно, что пальцы его без конца что-то перебирают в кармане, будто он, стесняясь выдать себя, втихаря считает деньги.

– Вытаскивайте уже, – велела ему Жань Дундун.

– Что вытаскивать?

– То, что в кармане.

Его рука еще дважды проделала неуверенные движения, прежде чем в ней, трепеща, не показался конверт. Жань Дундун вынула из него листок и прочла написанное: «Прошу прощения, что так и не стала той дочерью, о которой вы мечтали. Если со мной что-нибудь случится, найдите, пожалуйста, Сюй Шаньчуаня. Бинцин».

– Почему не передали эту записку сразу? – спросила Жань Дундун.

– Потому что она не стала той дочерью, о которой мы мечтали, – ответил отец Бинцин.

– Что вы хотите сказать?

– А то, что она нас позорила, пока мы считали, что она нас прославила…

«Оказывается, они в курсе ее дел, – подумала Жань Дундун, – прямо точь-в-точь как мои предки – пусть сорочка будет вся в дырах, но воротничок должен выглядеть на все сто». От злости она едва не треснула кулаком об стол, но, вовремя одумавшись, выдержала паузу и осторожно убрала руку на место.

– Ведь человек уже умер, а вы продолжаете лгать, как так можно?

Тогда отец Бинцин рассказал, что в этом году дочь останавливалась у них на три дня, когда приезжала на Праздник чистого света.

– Вечером первого дня я заметил, что у нее красные глаза, и спросил, что стряслось. Она призналась, что влюбилась в женатого и теперь не знает, как быть. Я посоветовал оставить его и найти другого. Но ей это было не по нутру. Я предупредил, что мы против, чтобы нашу дочь содержали как любовницу. Она сказала, что как раз требует от мужчины развода. Тогда я сказал, что нам подержанный товар не нужен. Тут она укорила меня, что я хочу ее смерти. Ну я взорвался и от досады и безысходности залепил ей пощечину. Я же не знал, что ее убьют. Знал бы наперед, то скорее бы залепил пощечину ее матери. Сейчас из-за этого сам не свой, прямо взял бы и отрубил свою руку.

С этими словами он посмотрел на свою правую ладонь, словно на ней отпечаталось личико Ся Бинцин.

Мать Бинцин добавила, что дочь заперлась в комнате и проплакала там целый день, сколько она к ней ни стучалась, та не открывала.

– Я и через дверь пыталась ее успокоить, и на телефон сообщения слала, мол, сделаем так, как ее душеньке будет угодно, – кого бы ни полюбила, мы любой ее выбор поддержим, даже если не выйдет замуж.

«Да уж, – подумала Жань Дундун, – на такие послабления они отважились, лишь когда дочь совсем загнала их в угол, если остается хотя бы малейшая возможность для переговоров, какая мать не пойдет на попятную?»

– Однако, – продолжала мать Бинцин, – как бы я ее ни увещевала, она никак не реагировала и только на третий день к обеду открыла дверь. Мы-то решили, что она все хорошенько обдумала, в душе у нас затеплилась уже похороненная было радость, но, к нашему удивлению, она, даже не поев, вышла за порог, взяла у ворот такси и умотала. Мы с отцом тоже взяли такси и приехали следом за ней к озеру Ланьху. Она вышла из машины, мы тоже. Она встала на утес и замерла, в чем только душа держится. Мы перепугались, что случится непоправимое, и бросились к ней. Но чем больше мы старались ее образумить, тем настырнее она пыталась сигануть в воду, а силища у ней такая, что и не перебороть. Видя такое дело, я бухнулась перед ней на колени. «У нас, – говорю, – ты единственная дочь. Дело, конечно, твое, но, если ты сейчас спрыгнешь, мы прыгнем следом. Зачем нам жить без тебя?» Она, похоже, вняла моим мольбам, уткнулась мне в грудь да так и проплакала часа два кряду. «Успокойся, – говорит, – мама, я останусь жить с вами».

У Жань Дундун от услышанного защипало в носу, она вытерла мокрые от слез глаза и продолжила допрос.

– Во время нашей первой встречи вы сказали, что когда дочь вернулась на Праздник чистого света, то ничего странного вы в ее поведении не заметили, еще добавили, что она разговаривала, шутила и даже пела. Вы понимаете, сколько нанесли вреда, давая такие ложные показания? Из-за вас мы упустили самое драгоценное для раскрытия преступления время.

– Простите нас, – проговорил отец Бинцин, – мы не могли смириться, не могли смириться с такой вот нашей участью.

– Зато помогли убийце выиграть время, – отчеканила Жань Дундун.

Они приехали к озеру Ланьху. Мать Бинцин указала каменную глыбу, на которой тогда стояла дочь. Там была своего рода бухточка, рядом с которой располагалась роща, окружавшая ее сразу с трех сторон. «Возможно, – подумала Жань Дундун, – Ся Бинцин ударили по голове и столкнули в воду прямо здесь».

10

Жань Дундун стояла на утесе и, глядя на поверхность озера, представляла, как 15 июня в 20:00 Ся Бинцин пришла на это же самое место, тут к ней сзади подкрался убийца и ударил какой-то деревяшкой по голове. Потеряв сознание, она плюхнулась в воду, а убийца, чтобы не быть замеченным, подтянул ее к подножию утеса. Она очнулась, но он погрузил ее под воду, чтобы та окончательно захлебнулась. Под утесом, где громоздились разного размера булыжники, убийца, по-видимому, перевел дух. Дождавшись, когда спустится ночь и на прогулочных катерах не останется ни души, убийца взял с одного из пришвартованных неподалеку катеров спасательный круг, нет, сразу два круга, один надел на себя, другой – на убитую. Таким вот способом он переправил ее от подножия утеса к устью реки, что находилась в трех километрах, после чего привязал труп в прибрежных кустах. Спустя тридцать с лишним часов труп отвязался и поплыл вниз по течению.

Криминалисты более трех часов исследовали участок вокруг утеса, но не обнаружили там ничего, что напоминало бы деревянную труху или капли крови. Обыскав акваторию озера, они также не нашли ни мобильника, ни ключей погибшей. Тогда Жань Дундун предположила, что, возможно, убийца напал на Ся Бинцин, пока та шла по дорожке через рощу, после чего притащил ее в укромное место и, когда она очнулась, заткнул ей рот тряпкой или даже одеждой. С наступлением ночи убийца наконец перетащил ее из рощи к озеру, после чего доставил к реке. Тогда криминалисты шаг за шагом обследовали всю дорожку, но ничего подозрительного также не обнаружили. Неужели место преступления находится не рядом с озером?

Чтобы проверить свою версию, Жань Дундун послала помощников выяснить, не заметили ли хозяева катеров пропажи спасательных кругов. В итоге хозяин катера «Ланьху-6» признал, что у него как раз пропали два круга. Точное время пропажи он не помнил, но сказал, что заметил это в обед восемнадцатого числа. А вечером пятнадцатого катер «Ланьху-6» стоял у берега в пятистах метрах от утеса, при этом никого на нем не было. На катере с каждого борта висело по три круга, которые использовались главным образом для защиты от столкновений с другими катерами. Но куда же они могли исчезнуть?

Жань Дундун отправила помощников проверить весь участок реки вниз по течению, в результате оба круга с маркировкой «Ланьху-6» нашлись в деревне Лоецунь. Круги стащили с двух голозадых пацанов. Всего на речке в тот момент купалось семеро ребят, на двоих были спасательные круги. Со слов детей, они выловили их в реке дней двадцать тому назад. Жаль, что из-за долгого пребывания в воде и соприкосновения с другими телами с них уже невозможно было взять образцы ДНК подозреваемого и умершей.

Проверяя одну версию за другой, Жань Дундун словно проживала сны наяву.

Мать Бинцин предоставила в полицию звукозапись, которую дочь отправила ей 10 апреля, то есть на третий день после того, как родители не дали ей спрыгнуть с утеса на озере Ланьху. Звукозапись начиналась со стука, как будто кто-то бил по деревянной поверхности, однако звук был глухим, словно исходил из закрытого пространства. Потом послышалась первая фраза Ся Бинцин: «Эй, есть кто-нибудь? Эй…» Казалось, она зовет на помощь… а может, только очнулась? Вторая фраза звучала так: «Здесь очень темно, выпустите меня, выпустите меня». Совершенно очевидно, что свет был выключен, к тому же ее держали взаперти. Третья фраза была такой: «Я слышу, что здесь кто-то смеется». Неужели снаружи кто-то смеялся? Четвертая фраза: «Не оставляйте меня в этом ящике, мне страшно». Она по-прежнему переживала этот кошмар? Далее снова стук. Пятая фраза: «Эй, эй, мне тут не нравится, так никто не узнает, что я умерла». То есть получается, что она расценивала это как смерть? Шестая фраза: «Выпустите меня, я хочу быть вместе со всеми». Кого она умоляет? Седьмая фраза: «Я не сбегу, не сбегу, я еще приду, приду…» В итоге она на что-то согласилась?

После коллективного прослушивания записи следственная группа пришла к единодушному заключению, что все это могло иметь место в том самом номере, где три года назад проходило собеседование. Жань Дундун и Шао Тяньвэй съездили в отель, провели следственный эксперимент и, сопоставив записи, установили, что звуки голоса и стука в дверь на них практически совпадают. Они принялись анализировать эти данные. Жань Дундун считала, что запись была сделана в тот самый раз, когда Ся Бинцин провела в номере с Сюй Шаньчуанем три часа. Свет в комнате был выключен, Ся Бинцин, придя в себя, напугалась и хотела во что бы то ни стало убежать. Хотя другие голоса на записи отсутствовали, создавалось ощущение, что кто-то ее все-таки удерживал. Возможно, Сюй Шаньчуань изнасиловал девушку, ведь Сяо Лю слышала, как из номера доносился плач. И хотя отец Бинцин сказал, что в тот вечер она «плакала от радости», она проплакала чуть ли не сутки. Помнится, Сяо Лю обмолвилась, что Сюй Шаньчуань допытывался у нее, кто мог донести про «те три часа» в отеле, что говорило о его страхе. Интересно, что, когда Ся Бинцин выходила из номера, Сюй Шаньчуань, словно слуга, помогал ей катить чемодан, а потом еще и проводил на своей машине, не говоря уже о том, что услужливо открыл ей дверцу. Между тем и Сяо Лю, и Сяо Инь в один голос утверждали, что лично с ними Сюй Шаньчуань никогда не был столь любезен. Все они имели одинаковый статус любовниц, почему же любезности Сюй Шаньчуаня удостоилась лишь Ся Бинцин? Очевидно, что он совершил нечто паскудное и теперь боялся, что Ся Бинцин на него донесет.

– Почему же она не заявила в полицию? – спросил Шао Тяньвэй.

– Деньги, – кратко объяснила Жань Дундун. – Сюй Шаньчуань закрыл ей рот деньгами, я имею в виду тот контракт. Скорее всего, он также пообещал ей кое-что еще и на словах, вплоть до того, что женится на ней. В противном случае у нее не было бы причин постоянно приставать к нему с этим. Видимо, Сюй Шаньчуань дал ей какую-то надежду на то, что они будут вместе.

– Наша главная задача – поймать убийцу, – напомнила Лин Фан.

– Но, возможно, отправной точкой убийства является как раз изнасилование. Если бы не оно, то все приставания к Сюй Шаньчуаню со стороны Ся Бинцин казались бы несколько поспешными. Тут определенно должна быть серьезная угроза, чтобы Сюй Шаньчуань отважился на столь безжалостное убийство. Что могло послужить такой угрозой? То, что Ся Бинцин могла бы разрушить его семью? Нет. Его жену вообще не волновало, что у него есть любовницы. Стоило ему покаяться, и они могли вместе противостоять Ся Бинцин, так что разрушить их семью она бы не смогла. Но если бы Ся Бинцин пожаловалась на изнасилование – вот это стало бы настоящей угрозой. Поэтому сперва нужно уличить его в изнасиловании, а уже потом разбираться с убийством, – ответила Жань Дундун.

– Но это всего лишь версия, где взять доказательства? Если Сюй Шаньчуань твердо будет стоять на своем, как мы докажем, что он ее изнасиловал? Ся Бинцин нам уже ничего не расскажет, кто же это подтвердит? – вмешался замначальника управления Ван.

Жань Дундун показала оставленную родителям записку Ся Бинцин: «Если со мной что-нибудь случится, найдите, пожалуйста, Сюй Шаньчуаня».

– Разве она не намекает, что Сюй Шаньчуань и есть убийца?

– А может, она хотела сказать, что родители могут обратиться к Сюй Шаньчуаню за деньгами? Никакой ясности тут нет. Нам как можно быстрее следует получить железные доказательства, такие, чтобы одним махом сокрушить противника, а не просто потрепать ему нервы, – заметил замначальника Ван.

Дело зашло в тупик. Все, кто участвовал в его раскрытии, чувствовали на себе огромное давление, особенно это касалось Жань Дундун. У нее возникло ощущение, что ее облили цементом, который сковывал все ее движения.

Глава 2

Неразбериха

11

Когда Жань Дундун вернулась домой, был уже час ночи, Хуаньюй и Му Дафу уже спали. Ее дочери Хуаньюй было десять лет, она ходила в начальную школу. Муж, Му Дафу, был профессором филологического факультета Сицзянского университета. В браке они состояли уже одиннадцать лет. Умывшись и почистив зубы, она на ощупь пробралась в спальню и легла в постель. Неожиданно на ее грудь опустилась рука. Эта рука не прикасалась к ней уже больше месяца, а все из-за того, что Жань Дундун уходила ни свет ни заря и возвращалась уже за полночь. Поэтому большую часть времени Жань Дундун, точно больная Альцгеймером, про эту руку забывала, но если та к ней прикасалась, то память к ней возвращалась, и тогда ее тело откликалось – Жань Дундун поворачивалась к мужу, льнула к нему и устремлялась в объятия, безвозмездно и страстно отдавая ему всю себя без остатка. Однако сегодня она не только не откликнулась, но еще и оттолкнула его руку, словно прогоняя нарушителя, покусившегося на частную собственность. Однако рука не приняла это как настоящий отказ, а потому стала действовать еще настойчивее, еще более пылко и бесстыдно. Вдруг раздался шлепок – по руке сердито треснули, и ей пришлось отступить.

– Что с тобой? – спросил Му Дафу. – Мне что, каждый раз нужно записываться к тебе на прием?

– Все достало, – послышалось в ответ.

– Что-то конкретное достало или вообще?

Какое-то время она выдерживала паузу. На первый взгляд ее беспокоила только пара вопросов, но они влияли на все остальное, прямо как укус насекомого, который вызывает общую аллергию.

Му Дафу широко раскрыл глаза, пытаясь разглядеть выражение ее лица, но в кромешной темноте это ему не удалось, он лишь понял, что ее глаза распахнуты, словно круглосуточные камеры наблюдения.

– Попалось сложное дело? Или переживаешь, что дочь плохо написала контрольную? Досталось от начальника? Поцарапала машину? Надули в онлайн-магазине? Может, женские дни? Нелады со здоровьем? Родители заболели? Или я что-то натворил?.. – Он выложил все, что пришло ему в голову. Ему казалось – чем подробнее будут его вопросы, тем большую чуткость он проявит. Но, к сожалению, ни один из вопросов не смог разрешить ее психологических проблем, наоборот, на душе у нее стало еще хуже.

Сперва она думала применить к нему технику допроса, но ее беспокоило, что под таким давлением он начнет лгать. А ложь штука заразная, прямо как выплата процентов по кредиту, которые нужно гасить, беря все новые и новые в других местах. Не желая и дальше его томить, она поставила его перед фактом:

– Пока мы расследовали дело, я случайно узнала, что ты дважды снимал номер в отеле «Ланьху»: один раз – двадцатого числа в прошлом месяце и еще один раз – двадцатого числа в позапрошлом, с завидной регулярностью, прямо как женские дни.

Он тут же рассмеялся:

– Так вот оно что!.. Номер мы снимали с Сяо Ху и другими мужиками, чтобы перекинуться в картишки.

– Это окончательный ответ?

– Не веришь? Так это могут подтвердить камеры наблюдения, – выпалил он без тени колебания.

– Прошло слишком много времени, записей не сохранилось, – она вдруг невольно поделилась с ним таким секретом. – Если ты не ручаешься за свои слова, можешь ответить еще раз.

– Хочешь услышать то же самое еще раз?

– Хочу. Сяо Ху двадцатого числа прошлого месяца не было в городе.

– А! Так я забыл, Сяо Ху был с нами в позапрошлом месяце, а в прошлом я играл с Сяо Хэ, с Сяо Бао и с Лао Ся.

– Снова лжешь.

– Лгу?

– Двадцатого числа прошлого месяца Лао Ся целый день был на конференции.

– Ты следишь даже за моими друзьями?

– Тут и слежки никакой не нужно, достаточно просмотреть их соцсети.

– Точно, с нами тогда был Сяо Се, да какая разница, это всего лишь партнеры по игре в карты, столько времени прошло, не мудрено забыть.

– Хорошенько подумай, явка с повинной смягчает наказание.

– Я – твой муж, а не преступник.

– Если муж не говорит правду, значит, он – преступник.

Что тут еще скажешь? От злости он не нашелся с ответом, его сердце разом захлестнула лусиневская[4] скорбь, словно во всем мире не осталось и островка здравомыслия. Чтобы показать, что абсолютно чист перед ней, он сделал вид, что заснул, и демонстративно захрапел. Но она знала, что он не спит. Он знал, что она знает, что он не спит. Она знала, что он знает, что она знает, что он не спит. И все равно он притворялся. Оба так и ворочались всю ночь. Ему не нравилось, что она его проверяет, а ей не нравилось, что он ее обманывает.

Утром он приготовил шикарный завтрак, но она к нему даже не прикоснулась. Он посматривал на нее краем глаза – ее лицо по-прежнему сохраняло вчерашнее выражение, и только ради Хуаньюй она пыталась менять полную хмарь на какие-то проблески солнца. Поскольку она ничего не ела, он тоже ничего не ел, оба сидели за столом и смотрели на дочь. Когда Хуаньюй позавтракала, они взяли ее за руки каждый со своей стороны и спустились вниз, будто ничего и не произошло. Она отправилась на работу, он пошел провожать дочь в школу. Когда они прощались возле дома, она помахала Хуаньюй и улыбнулась. При этом он ясно понял, что это улыбка была адресована исключительно дочери. Впервые он осознал, что улыбка имеет конкретное направление, пусть даже на пути ее следования находитесь вы.

12

Он понимал, что этот рубеж ему, как бы то ни было, следует взять, в противном случае ее подозрения начнут расти и разбухать в геометрической прогрессии. Чтобы все это не переросло в злокачественную опухоль, следовало вырезать новообразование подчистую. Но как вырезать? Му Дафу пришлось оторваться от написания статьи под названием «О запутанном нарративе в прозе Бай Чжэнь», и теперь он расхаживал взад и вперед по кабинету, точно ходьба могла решить проблему, однако помощи ниоткуда не поступало. «Никакая игра в карты пройти этот рубеж не поможет, – размышлял он, – даже если я устрою обед, на который позову своих товарищей, она все равно не поверит, да и никто бы не поверил, наоборот – она даже заподозрит, что я их подкупил. А вот если скажу, что встречался с любовницей, – тогда точно поверит, да и любой дурак бы поверил. Нынче людей ничем обычным не убедишь, зато крайности принимаются на ура. Но заставить поверить – это не единственная цель, главное – не столько вызвать доверие, сколько не причинить зла, иначе какой от всего этого прок? К тому же придется объяснять, откуда взялась любовница? Кто она вообще такая? Когда я с ней познакомился? Сколько раз с ней встречался? Как мы с ней расстались… Тут требуется такая фантазия, чтобы все это выглядело правдоподобно, my God, но я ведь профессор, а не писатель».

Два дня Жань Дундун не возвращалась домой и, сославшись на ударную работу, ночевала прямо в участке на диване. Но он понимал, что, помимо «ударной работы», она все еще продолжает на него дуться. Вечером третьего дня он, взяв с собой Хуаньюй, направился в участок. Он даже приготовил для нее поесть, но перед самым выходом решил ничего не брать, побоявшись, что она расценит это как подлизывание. Хуаньюй, едва завидев мать, бросилась ей на шею, и они долго обнимались. Когда Жань Дундун наконец оторвалась от дочери, он заметил, как сильно она сдала за последние два дня – вокруг глаз залегли темные круги. У него резко защемило сердце. Честно говоря, ему стало ее жалко.

– Если дело такое сложное, то, может, попросишь найти себе замену?

– А у меня есть выбор делать что-то другое? Мне от природы дано раскрывать преступления, и ничего другого.

С этими словами она усадила Хуаньюй за стол перед компьютером и включила ей мультик. Он же, разглядывая висевшие на стене фотографии потерпевших и подозреваемых, засмотрелся на каких-то красоток.

– Ты их знаешь? – спросила она, забившись в угол дивана.

Опомнившись, он присел на другом краю дивана и спросил, морща нос:

– Почему тут воняет табаком?

– Это ребята курили, пока мы работали над делом.

– Ты не курила?

– Нет.

Пока они в оцепенении застыли каждый на своем краю дивана, до них то и дело доносилось веселое хихиканье Хуаньюй, что только подчеркивало возникшую в комнате официальную атмосферу. Со стороны могло показаться, что им абсолютно нечего друг другу сказать, но на самом деле каждого переполняли буквально рвавшиеся с уст слова. Тем не менее оба считали, что лучше всего сейчас помолчать. Пока они пялились на штору, то заметили, что ее правый нижний угол совсем отсырел, на потолке тоже обнаружилось сырое пятно, небольшой участок в левом углу затянуло паутиной, аккурат в десяти сантиметрах над шторой. И хотя они не обменивались никакими фразами, их глаза скользили по одним и тем же предметам, при этом было непонятно, кто кому задает траекторию взгляда. Она проводила в этом кабинете каждый день, но у нее никогда не находилось времени, чтобы осмотреть его внимательно. Сквозь дверной проем они уставились на стоянку, где разместились три полицейские машины, а также на ее и его автомобили. Дружно глядя на улицу, они продолжали избегать встречаться глазами, но прекрасно улавливали все взаимные телодвижения. Десять, двадцать, тридцать минут… они не чувствовали хода времени, словно такое безмолвное сидение было совершенно обычным занятием. И чашки, и чайничек с чаем стояли на столике прямо перед ними, но она ничего ему не налила, он – тоже, каждый из них своими действиями словно боялся нарушить равновесие текущего момента. Она знала, что он беспокоится за нее. Он знал, что она все еще держит в памяти свои тревоги. Судя по доносившимся звукам, мультфильм, который смотрела Хуаньюй, вот-вот должен был закончиться.

– Если тебе сейчас удобно, я мог бы объяснить, зачем я дважды снимал номер.

Уже сказав эту фразу, он понял, что немного поторопился, поскольку еще не придумал, какое именно нужно сделать признание, чтобы она поверила.

– Дома поговорим, у меня сейчас нет на это сил.

Про себя он с облегчением вздохнул: «Ты слишком устала, надо просто как следует отдохнуть».

Разумеется, она и сама знала, что устала, все ее мышцы, особенно в плечевом поясе, ныли от боли, но времени на расслабление не было. С того момента, как ей поручили это дело, ее голову словно целиком запихали в морозилку, казалось, на ней даже кожа одеревенела, а мысли отказывались выходить наружу, точно при своего рода умственном запоре. Она не только ограничила трафик слов в разговорах с родными, но еще и все чаще уходила в себя. У нее попросту не оставалось энергии на мужа и дочь, поскольку ее мозг был полностью занят расследованием.

Мультфильм закончился, она велела им возвращаться домой. Он предложил посидеть с ней еще, но она не хотела, чтобы это как-то отразилось на учебе Хуаньюй, которой завтра нужно было рано вставать в школу.

Когда на следующий день после работы она усаживалась в машину, ей на телефон пришло сообщение от Му Дафу: «Отель „Ланьху“, номер 2066, поспеши». Может, он послал ей это по ошибке? Если это так, то будет прекрасная возможность поймать его на месте преступления. Припарковавшись на подземной стоянке отеля, она поднялась на лифте и направилась прямиком в номер 2066. Дверь оказалась полуоткрытой, она пнула ее ногой и увидела, как Му Дафу кувыркается на кровати с какой-то фифой.

– Ни с места! – привычно гаркнула она.

– Ты совсем уже рехнулась, – отозвался Му Дафу.

Тут только она увидела, что облаченный в пижаму муж лежит на кровати у окна и, замерев, вопросительно смотрит на нее. Никакой женщины с ним не было, она поняла, что все это ей пригрезилось, тем не менее она, не сдержавшись, выпалила:

– Не помешала?

– Скорее надевай пижаму.

– Зачем?

– Я пригласил массажисток.

– И не жалко тебе тратиться?

– Мелочи жизни.

Раздался звонок в дверь, после чего в номере появились две девушки. Они пришли сделать каждому из них полный массаж тела. Что бы ей ни массировали: шейные позвонки, плечи, поясницу, – она то и дело громко вскрикивала, словно вместе с криками хотела выплеснуть все свои обиды. Постепенно она задремала и проснулась, лишь когда массаж уже был закончен. Теперь она чувствовала себя намного комфортнее, все ее мышцы расслабились, даже настроение улучшилось.

– А ты, оказывается, знаешь, как получать удовольствие от жизни, – произнесла она.

– Обстоятельства заставляют, ты же знаешь, что уже несколько месяцев подряд я пишу статью, спина просто отваливается, вот и приходил сюда пару раз, чтобы заказать массаж.

– А почему не пошел в массажный кабинет на первом этаже?

– Ты ведь представляешь, какая там обстановка? Сама бы пошла туда?

– Почему тогда сказал, что играл в карты?

– Не хотел, чтобы ты придумывала лишнего.

– Лучше бы сразу признался…

С этими словами она перекатилась на его половину. Они принялись безудержно прижиматься друг к другу, забыв про обычную сдержанность, новая обстановка многократно разожгла их чувства. Вдруг она с силой его оттолкнула – он еще не успел как следует разойтись, а его уже прервали.

– У тебя каждый раз после массажа было такое развлечение? – словно уличив его во лжи, спросила она.

Настроение его сразу упало, он почувствовал унижение – его, законного мужа, подозревают совершенно незаконно. Все его великие устремления тотчас скукожились и обвисли, теперь он даже сомневался, хватит ли ему сил восстановить былое величие. Между тем она приблизилась и спросила еще раз:

– А ну, отвечай, устраивал ты здесь нечто подобное?

– Это ведь просто массажистки, к тому же при моей-то должности…

– Должность – не оправдание, мы ловили на этом деле куда более крутых.

– Черт побери, можешь хотя бы в постели забыть про работу?

– А кто тебя заставлял так себя вести…

13

«Он не рассказал правды, хотя узнать ее не составляет труда, – размышляла она, – нужно лишь выяснить, кто именно из массажисток приходил к нему в прошлые разы, после чего спросить их, занимались они чем-то после массажа или нет». Выяснять или не выяснять? Похоже, для нее эта дилемма была сложнее, чем раскрытие дела «Большая яма». «Подсознание» требовало разобраться во всем до конца, а «сверхсознание» твердило, что уже полученное от мужа разъяснение звучит вполне себе адекватно. Ну а ее «сознание», руководствуясь такой полярностью во взглядах, предлагало и вовсе отложить все эти мысли куда подальше. Однако «подсознание» продолжало раскачивать ее изнутри, подобно тому, как раскачивается всемирный фондовый рынок, когда вокруг начинают ползти сплетни. Она заметила, что с того момента, как оттолкнула его, у него появилось абсолютное психологическое преимущество, будто в целом мире он оказался самым обиженным человеком на свете, и пусть даже он делал вид, что ему все равно, она это почуяла.

Пока она ожидала от него дальнейших оправданий, он уже успел схватить трусы. Она думала, что он просто притворяется, и рассчитывала на то, что он сейчас же расставит все точки над «i», вернется обратно в постель и продолжит незавершенное, однако, надев трусы, он еще и как следует все утрамбовал, словно показывая, что всё – домик на замочке. Тогда она открыла ему свои объятия, вроде как намекая, что готова все забыть, но он не принял ее романтического настроя, а может, притворился, что ему все равно. Он даже надел рубашку, четко показывая, что никакого шанса на исправление ситуации он ей не предоставит. Тогда она приподняла ногу и постучала ею по кровати, точь-в-точь как в популярном интернет-меме «все внимание на доску», однако он, к ее удивлению, надел уже и брюки.

– Идем, я пока спущусь и оплачу счет, – произнес он.

– А ничего, что мы еще не закончили?

– А кто в этом виноват? Ты так меня запугала, что я весь сдулся.

– Подумаешь, немножко сдулся, сейчас-то ты снова в боевой форме.

Она хотела было притянуть его к себе, но оставила эту затею, будто такая инициатива с ее стороны могла лишить ее лица, причем не только лишить лица, но еще и заставить признать, что она отрицает свои подозрения, из-за чего ее допрос мог потерять всякую аргументацию. Он двинулся к выходу. Не успела еще разгладиться оставленная им на постели вмятина, как раздался шум хлопнувшей двери – хотя он контролировал себя всеми силами, это резкое «бах» в полной мере продемонстрировало его настроение.

Дома он вдруг лишил ее права заниматься домашним хозяйством. Вот он кинул в таз овощи, и она, тут же закатав рукава, приготовилась их помыть, тогда он самым угодливым тоном произнес: мол, отойди в сторонку. Потом, после ужина, она вызвалась помыть посуду. А он в ответ: «Ты и так вкалываешь на работе, эта рутина точно не для тебя». Не успел он закончить фразу, как уже устроился у раковины. Тогда она решила было помочь с уроками Хуаньюй, но он, высунувшись из кухни, сказал, что в этом деле важна система, так что не стоит вносить путаницу. Она вытащила пылесос, чтобы прибраться, но тот почему-то не включался. Когда же на кнопочку пылесоса нажал он, тот тут же исправно загудел. Двигая щеткой, Му Дафу объяснил: «Ты слишком занята, наша техника с тобой незнакома». Она же подумала, что пока муж таким вот изощренным способом наказывает ее, он одновременно ущемляет ее положение в семье. И пускай ее освободили от физического труда, ее разум ничуть не отдыхал. Она рассуждала так: «Пока тебя намеренно отстраняют от домашних дел, не значит ли это, что семья просто-напросто выкидывает тебя за борт?» К счастью, она вовремя переключила мысли и решила принять все это исключительно как проявление заботы с его стороны.

Помимо этого, теперь он всячески избегал к ней прикасаться. Принимая из ее рук тот же пылесос, он очень постарался избежать физического контакта с ней, словно она была каким-нибудь вирусом. Столкнувшись с ней в дверном проеме, он уклонился настолько явно, что, даже заполни она все пространство, он все равно проскользнул бы мимо, не задев ее. Когда же она специально хлопнула его по руке, он шарахнулся от нее так, словно встретился с каким-нибудь пришельцем или вампиром.

Покончив с домашними делами, Му Дафу снова засел в кабинете за написание статьи про «запутанный нарратив». Она заварила чашку чая и принесла ему прямо в кабинет, но он с головой зарылся в компьютер. Она намеренно протянула ему чашку, словно проверяя, возьмет он ее все-таки или нет? Он не взял, лишь сказал: «Поставь там». Когда наступил вечер, он принял душ, но все равно тянул время и не ложился в постель, словно поджидая, когда она уснет. На этот раз пришла ее очередь притворяться, и тогда она сперва засопела, а потом даже деликатно, не выходя за рамки приличий, захрапела. Лишь после этого он аккуратно прилег, устроившись на самом краешке кровати, тем самым максимально обозначив свое «дистанцирование». Она положила на него руку, точь-в-точь как в прошлый раз это сделал он. Тотчас последовал «симметричный ответ»: он отшвырнул ее руку так же, как в прошлый раз это сделала она.

«Как будто это я виновата, – удивилась про себя Жань Дундун, – это же он скрывает, зачем ему понадобилось снимать номер. К чему теперь все валить с больной головы на здоровую?» Переломный момент случился в номере 2066, в тот самый момент, когда она оттолкнула его. Даже если конкретно тогда он вел себя как подобает, его правота была лишь частичной, что никак не оправдывало его косяков в целом. Не в силах сдержаться, ее «подсознание», словно отличник, рвалось проявить себя во всей красе. Она сказала:

– Когда ты ушел, я сходила в массажный кабинет, теперь вся картина мне ясна, и все-таки хочется услышать правду из твоих уст.

– Я уже все сказал, – произнес он ледяным тоном, даже в словах соблюдая дистанцию.

– Это не ответ, – она одновременно и сдерживала себя, и все же продолжала гнуть свою линию, из-за чего между ее намерениями и словами возникло разногласие.

– Ты ведь поверишь только в том случае, если я признаюсь в своих грехах, – отчаянно заявил он.

– В самом деле? – У нее бешено заколотилось сердце, она впервые испугалась, что услышит правду.

– Ведь только такой ответ, по-твоему, будет настоящим?

– Прости, ничего я не узнавала, просто хотела тебя напугать.

– Тогда я последний раз говорю, что просто делал массаж.

– Не врешь?

– Ты издеваешься?

Он резко сел и со всей дури нажал на выключатель лампы. Спальню тут же залил яркий свет, и вся его мимика оказалась как на ладони. «Эх, Му Дафу, Му Дафу, – подумала она, – зачем ты только включил этот свет, совсем забыл, кем я работаю. Ты пытаешься выстроить свою защиту с помощью психологической атаки – настойчиво повторяешь одно и то же, притворяешься рассерженным, при этом пожимаешь плечами, трогаешь себя за нос, отводишь взгляд. Все это, включая язык тела, выдает тебя с потрохами. За этот твой трюк со светом нам придется заплатить немалую цену…» Она не осмелилась и дальше разгонять свои мысли, а потому так же резко выключила лампу.

– Почему ты так боишься света? – спросил он, снова со всего маху нажимая на выключатель.

Она знала, что когда человек чего-нибудь боится, то предпочитает обвинять в этом другого. Виноватый зачастую использует слабость как оружие. Но вместо того, чтобы разоблачать мужа, она лишь посмотрела на него, да так выразительно, что он сам поспешил вырубить свет.

14

Он не мог выносить ее взгляда, который, словно рентгеновские лучи, пронизывал до самых костей. «А ведь когда-то выражение ее глаз было совсем другим, иначе как бы я осмелился на ней жениться?»

Когда он впервые увидел ее, ему показалось, что ее взгляд похож на нежнейшее прикосновение, она словно легонько притронулась к его лицу и тут же отпрянула, даже не то чтобы посмотрела на него – всего лишь протестировала его мимику. Это произошло у нее дома, когда ее отец пригласил его в гости выпить. То был лишь предлог, на самом деле тот хотел попросить его написать одну рецензию. Ее отец, Жань Бумо, будучи журналистом со стажем, перед выходом на пенсию собрал все свои репортажи и выпустил их отдельным сборником, и теперь ему срочно требовалась реклама. Так вышло, что его другом оказался научный руководитель Му Дафу, который, собственно, и порекомендовал последнего в качестве рецензента.

В то время Му Дафу был известен в научных кругах своей дерзостью, эта дерзость состояла в том, что он осмелился критиковать прозу Лу Синя и Шэнь Цунвэня. Апеллируя к идейности Лу Синя, он критиковал слабые стороны Шэнь Цунвэня, и в то же время признавая художественное мастерство Шэнь Цунвэня, он критиковал слабые стороны Лу Синя. Словно какой-нибудь подстрекатель, он сталкивал лбами двух признанных корифеев, после чего выступал в качестве рефери. Если бы все-таки понадобилось выбрать лучшего современного писателя, то лично он остановил бы свой выбор на Юй Дафу. А все потому, что Юй Дафу обладал подкупающей искренностью, которая трогала сердца людей. В своей откровенности этот писатель дошел до того, что переложил на бумагу свой опыт общения с блудницами, который почерпнул, пока учился в Японии. Му Дафу казалось, что за многие тысячелетия в среде китайских литераторов наплодилось слишком много лицемеров. Но если ты боишься покопаться в собственной душе, то как можно замахиваться на то, чтобы копаться в национальном характере? Но когда его уже начало, что называется, заносить на поворотах, нашелся некто, кто объяснил, что, восторгаясь Юй Дафу, он на самом деле восторгается собой, и поскольку по именам они являлись тезками, Му Дафу подсознательно досадовал, что фамилия у него все-таки другая.

Разумеется, что сборник Жань Бумо ему совершенно не приглянулся, а на приглашение он откликнулся лишь потому, что не хотел портить отношения с научным руководителем, которому собирался сообщить, что прочесть сборник он добросовестно прочел, но в рецензии так же добросовестно отказал. Однако присаживаясь за стол, он никак не ожидал, что дверь вдруг распахнется и в комнату войдет молоденькая девушка. Ее взгляд коснулся его лишь самую малость, после чего она на него уже и не смотрела, точно так же он отнесся к сборнику Жань Бумо – скользнул по обложке глазами, а в содержание даже не вникал. Жань Бумо представил девушку как свою дочь, оказалось, что та работает в Сицзянском отделении полиции. До этого момента Му Дафу был не в курсе, что у Жань Бумо есть дочь, да еще и незамужняя, иначе он бы ознакомился с его трудом повнимательнее. И поскольку он обладал хорошим запасом знаний, то удостоившись нежного взгляда дочери Жань Бумо, все-таки решил поощрить ее отца. Тогда он завел речь о том, что труд Жань Бумо отличается спокойным и объективным стилем, что он наполнен жизненной силой и богатым внутренним содержанием, что в нем прекрасно сочетаются духовность и рациональность, что слог его тонок и изящен. При этом складывалось ощущение, что он нахваливает не сборник Жань Бумо, а тот шедевр человеческого рода, который совместно создали Жань Бумо и его супруга. Жань Бумо тихонько посмеивался, но так, что этот смех воспринимался как скромность. А вот его супруга и дочь не смеялись, словно Жань Бумо вполне себе заслуживал всех этих высокопарных похвал.

Заметив, что не произвел на девушку должного эффекта, Му Дафу, пропустив несколько рюмочек, вдруг объявил, что напишет рецензию, в которой сравнит сборник с документальным романом американского писателя Трумена Капоте.

– Кто такой Капоте? – наконец обратилась она к нему.

– Тот, что написал «Хладнокровное убийство».

– Не знаю такого.

– Он же написал «Завтрак у Тиффани», – напомнил он.

– Вот это да! – воскликнула она. – Я смотрела фильм, в нем еще Одри Хепбёрн сыграла главную роль. Выходит, что папа пишет так же здорово?

– Энергетика та же.

– Правда? – В ее взгляде читалось искреннее преклонение перед отцом.

Впервые в жизни он увидел, насколько красив этот благоговеющий взгляд, даром что все восхваления с его стороны представляли собой не более чем китч.

Спустя неделю она ему позвонила и предложила встретиться. И место сама назначила, в книжном баре «Парчовый сад». Не успел он присесть, как она разложила перед ним в одну линеечку «Сборник документальной прозы Жань Бумо», роман «Хладнокровное убийство» и ксерокопию написанной им рецензии. Он решил, что сейчас она начнет его в чем-то обличать, и уже психологически подготовился к этому. Но она вдруг произнесла: «Ты крутой». В этот самый миг он заметил, что она смотрит на него с таким же благоговением, как тогда – на отца, однако чем дольше она на него так смотрела, тем сильнее он напрягался, переживая, как бы это не оказалось западней.

– Хорошая книга, – сказала она, взяв в руки «Хладнокровное убийство», – спасибо, что посоветовал.

После этого она показала на отцовский сборник.

– А вот это ни в какие ворота не лезет, спасибо, что открыл мне глаза на моего отца.

Пока она говорила, Мо Дафу бросало то в жар, то в холод, он не понимал, как на все это реагировать. Между тем она сообщила ему, что с детства восхищалась тем, как много статей пишет отец, однако, перечитав их сейчас, поняла, что, кроме описанных в них места, времени и действующих лиц, там больше не за что зацепиться – его слог вовсе не тонок и изящен, стиль – отнюдь не отличается спокойствием и объективностью. Если всю эту писанину сравнивать с «Хладнокровным убийством», то ее вообще невозможно читать. Му Дафу густо покраснел, ладони его вспотели, будто злополучный сборник написал не ее отец, а он сам.

– Но это нисколечко не повлияло на мое восхищение тобой, – сменила она тему, – тебе удалось поставить в один ряд две совершенно несопоставимые книги, это прямо как взять нагруженное с одного конца коромысло в Шанхае и идти с ним до самого Пекина и при этом не только не потерять равновесия, но еще и добраться до места назначения. На одном конце коромысла ты нес хлопок, а на другом – железо. Похвально.

Он никак не ожидал, что Жань Дундун приведет такую яркую метафору, оказывается, она – умная девчонка, на сей раз пришла пора восхититься ему. Они обменялись взглядами и поняли, что нашли друг друга. Они словно вступили в мощный резонанс и осознали, что все это Жань Бумо подстроил специально, что Жань Бумо никогда и не думал искать себе рецензента, вместо этого он искал зятя.

В глубине души Мо Дафу усмехнулся, довольный собой. Его губы растянулись в сладкой улыбке – кажется, облизнись, и почувствуешь сладость.

– Чего смеешься? – вдруг донесся из темноты ее голос.

«Оказывается, она еще не спит… С другой стороны, не может же она знать, о чем я думаю», – спохватился Мо Дафу. Решив, что ему просто показалось, он не стал отвечать. Тогда она повторила вопрос. Он испугался и сказал, что и не собирался смеяться.

– Я же ясно слышала, – она перевернулась к нему, раскачивая матрас.

– Да так, вспоминал, – откликнулся он.

– Нашу первую встречу?

– Как ты догадалась? – У него даже волосы встали дыбом.

– Я могу забираться в твое сознание.

– И что же ты почувствовала?

– Ты недоволен, что я не такая ласковая, как раньше.

– Да, даже взгляд у тебя стал злобный, смотришь как на преступника.

– Мой взгляд не изменился, это тебе так кажется, потому что совесть нечиста.

– Да что ты? К чему такая грубость, ведь раньше ты была такой нежной?

– Раньше ты мне не врал… – Она принялась всхлипывать.

И пускай эту фразу она произнесла не совсем серьезно, прозвучало это очень неприятно, будто он вообще никогда не относился к ней хорошо или же постоянно ей врал. Его тотчас захлестнуло плотной волной стыда: за свой обычно повышенный тон, за абы как приготовленную еду, за то, что как следует не следил за успеваемостью дочери в школе. Даже в темноте он прекрасно представлял себе, как она плачет: как вздрагивает ее спина, как дрожат губы, как скатываются, увлажняя наволочку, ее слезы, как краснеют кончик ее носа и глаза… С болью в сердце он перевернулся на другой бок и прижал ее к себе. На сей раз она его не оттолкнула и словно котенок продолжала подрагивать в его объятиях. Он крепко-крепко обхватил ее, точно хотел унять ее дрожь, а заодно передать немного сил. Он-то знал, что она вовсе не такая сильная, какой себя выставляет; как и всякой девушке, ей требовалась защита.

15

Раньше он не был таким, думала она, раньше он был совершенно искренним. К примеру, уже незадолго до свадьбы она спросила, целовал ли он кого-нибудь до нее? И он ответил, что целовал.

– Кого?

– Сокурсницу.

– С чего вдруг?

– Тогда мы были влюблены. Потом я остался на юге, а она уехала на север, на поцелуях все и закончилось.

– И сколько раз вы целовались?

– Одиннадцать. На десятый раз мне даже подумалось, что мы расстанемся.

– Почему?

– Почувствовал, что у нее неприятно пахнет изо рта.

– Вы занимались сексом?

– Нет.

– Обманщик.

– Да чтоб мне провалиться.

– Столько раз целовались и при этом не переспали?

– Не то чтобы я этого не хотел, даже, помнится, снял номер, но не смог переступить через себя.

– Почему?

– Из-за родителей. Они у меня интеллигенты, причем очень консервативные, робкие и послушные, в свое время пережили голод, занимались самокритикой, повидали, каково приходится тем, кто ведет себя неподобающим образом. С тех пор как я что-то стал смыслить в этих делах, они говорили о «сексе» только в уничижительных тонах, точно так же они говорили и о себе. Постоянно внушали, что «секс» – это нечто грязное, что в нем находят удовольствие лишь совсем оскотившиеся элементы. И мама, и папа постоянно напоминали, что я поступил в университет и стал аспирантом благодаря заботе партии и правительства, а потому ни в коем случае мне нельзя преступать закон. Если я пересплю с кем-то до свадьбы, это будет не только незаконно, но еще и безнравственно.

Она спросила его про первую любовь, всего лишь желая проверить на искренность, никакие подробности ей не требовались, да это и невозможно – взять и обнулить все свои прошлые связи. И все-таки его доводы не смогли ее убедить, пока в один прекрасный день, уже спустя пару лет после свадьбы, она не обнаружила в приготовленных на продажу старых книгах его дневник времен учебы в аспирантуре, в котором он подробнейшим образом описывал свои отношения с той сокурсницей. Она пересчитала количество их поцелуев и действительно получила цифру одиннадцать. К тому же в дневнике он неоднократно напоминал себе о том, что не должен заниматься сексом до брака, чтобы перед лицом родителей не превратиться в предателя. Для пущей убедительности он даже переписал отрывок из рассказа Юй Дафу «Снежная ночь», дабы предостеречь себя примером главного героя, мучавшегося от угрызений совести после утраты целомудрия: «Оно того не стоит! Оно того не стоит! Мои мечты, мои планы, весь мой пыл послужить стране – что от всего этого теперь осталось? Что осталось?» После того как она прочитала дневник, у нее защипало в носу, так тронула ее искренность мужа.

Прожив с ней столько лет в браке, он ничего никогда не скрывал, включая личную жизнь. Взять, к примеру, случай двухлетней давности, когда в него безответно влюбилась одна его бывшая магистрантка. Что ни день она слала ему по десять с лишним SMS, открытым текстом сообщая, что хочет занять место его жены. Вообще-то эту проблему можно было решить без лишнего шума, ни о чем не докладывая жене. Однако он объяснил, что, скрывая от нее правду, чувствует себя не в своей тарелке, это сказывалось даже на его движениях – ни дать ни взять пересекающий таможню контрабандист. Поэтому с самого первого послания магистрантки он докладывал жене все подчистую и даже обращался к ней за советом. Она ему намекнула, что своих вошек каждый должен выводить сам.

Тогда он стал ежедневно писать бывшей ученице длиннющие письма, уговаривая одуматься и остановиться, пока не поздно. Самым длинным было послание под названием «О нереалистичности безответной любви в новелле Цвейга „Письмо незнакомки“». Это и посланием-то сложно назвать – целое сочинение получилось. Его краткое содержание сводилось к следующему: «В своем произведении Цвейг создал образец тайно влюбленной женщины, которая еще в тринадцать лет полюбила одного писателя. Повзрослев, она нашла возможность несколько раз устроить с ним свидания, более того, ничего ему не сказав, родила от него ребенка. Но, когда она умирала, герой так и не вспомнил, кто она такая. И пускай сам автор проявляет к ней сочувствие, финал этой истории крайне трагичен. Надеюсь, история послужит тебе предостережением, не кидайся в этот омут».

Он совсем не ожидал обратного эффекта: чем длиннее были его послания, тем безумнее вела себя магистрантка, дошло до того, что она принялась угрожать, что лично встретится с его женой. Как тут быть? Он предупредил жену об опасности. Та просмотрела все его послания, после чего спросила:

– Ты правда хочешь обрубить все концы?

– Зачем бы тогда я тебя беспокоил?

– Хорошо, тогда оставляй свой мобильник и компьютер дома, а сам езжай на недельку к Жань Бумо, побеседуешь с ним о документальной прозе, а потом вернешься.

Он без всяких возражений так и поступил. Спустя семь дней в его мобильнике и в электронной почте установилось полное спокойствие, настолько полное, что стало даже как-то непривычно, прямо как во время посадки самолета, когда тебе вдруг неожиданно закладывает уши и ты ничего не слышишь.

– Как ты это устроила? – спросил он.

– Ничего и делать не пришлось, тут просто требовался семидневный карантин.

– Ты ей даже не угрожала?

– А тебя это разочаровало?

Он кивнул в знак согласия.

Такая непосредственность приводила ее в полное умиление. Чем больше ей казалось, что он с ней откровенен, тем больше он старался во всем раскаяться. Он рассказал, что не разрывал отношений с магистранткой из-за того, что его грела мысль о тайной поклоннице, поэтому он одновременно и хотел, и не хотел этой связи. Тогда жена ему сказала:

– Оказывается, все с тобой в порядке, а то я было подумала, что ты страдаешь крайней формой нарциссизма.

За эти долгие годы она уже приспособилась к прозрачности Му Дафу, поэтому даже мало-мальский обман с его стороны раздувался ею до невероятных размеров, до таких, что она чувствовала вокруг себя сплошную грязь и обман. «Он меня просто избаловал, – думала Жань Дундун, – а когда человек к чему-то привыкает, он словно следует раз и навсегда установленным правилам игры, поэтому измениться ему ох как трудно, прямо как в знаменитом изречении Лу Синя, которое любит повторять Му Дафу: „К сожалению, переделать Китай слишком сложно, даже если просто нужно передвинуть стол или переложить печь, сделать это придется ценой крови; и даже если заплатить за это кровью, далеко не факт, что стол сдвинут, а печь переложат“»[5].

«Смогу ли я измениться? – спрашивала себя Жань Дундун. – Смогу ли понизить свои требования к нему? Ведь пока он во всем признается, не думая о последствиях, меня в большинстве случаев, особенно когда речь идет о раскрытии убийства, интересует не столько правда, сколько наказание».

Она принялась его тормошить, приговаривая:

– Му Дафу, обещаю, что не буду сердиться, но мне нужно услышать правду.

– А во что ты больше поверишь? В просто массаж или в массаж с продолжением?

– В последнее.

– Тогда последнее и было. Прости, после массажа я и правда заказал продолжение.

Она почувствовала, как перед глазами у нее потемнело, при том что вокруг и так уже было темно. Она никак не ожидала, что не сердиться окажется настолько сложным.

16