— Мне надо идти, — сказал я, но мне вовсе не хотелось никуда идти, и в конце концов она меня не отпустила: обняла меня и поцеловала.

– Откуда у тебя столько фантазии? Спи давай.

– Она тут уже полмесяца, и за это время приходила к нам двенадцать раз, она у нас гостит чуть ли не каждый день, еще и по хозяйству помогает. В любом случае ее общение с нами бьет все рекорды. Ты не думал почему?

13 июля 1755 года

– Может, просто потому, что она нас знает?

— Мастер Кенуэй, вы действительно нашли его?

– Деревенского старосту она тоже знает, но помогала ему лишь пять раз. Она прекрасно общается с Агуаном, но помогала ему всего четыре раза. А Шу, который обучал ее местным песням, она и вовсе помогала лишь дважды, просто смешно. Зато нам она помогала аж восемь раз. Вряд ли она делала это из любви к нашим животным, пусть даже и придумывала им красивые имена. Все эти трюки она проделывает для отвода глаз, ее истинная цель – втереться к нам в доверие. Пока местные отказываются от наших подношений, она все наши гостинцы любезно принимает. И вообще, будучи такой принципиальной, она могла бы нам и заплатить, но она этого не делает, даже не заговаривает о деньгах. К чему бы это?

Это были первые слова, которые произнес Чарльз Ли, когда я вошел в нашу комнату в таверне «Зеленый Дракон». Вся моя команда была в сборе, все смотрели на меня с надеждой, и лица у всех поникли, когда я отрицательно покачал головой.

– Так ведь предполагается, что гостинцы и даются в подарок, к тому же мы ей тоже ничего не платим за помощь по хозяйству.

– Наивный. Знаешь, почему она продолжает с нами общаться, когда все от нас отвернулись? Потому что боится, кося траву, спугнуть змею. Ты ведь столько травы перекосил и змей наверняка видел, неужели ли не знаешь, что означает эта поговорка…

— Это не то место, — сказал я. — Боюсь, что это не храм, а всего лишь раскрашенная пещера. Тем не менее, там есть изображения предтеч и письмена, означающие, что мы близки к цели. Мы должны удвоить наши усилия, расширить наш Орден и создать здесь постоянную базу, — продолжал я. — Хранилище ускользает от нас, но я уверен, что мы найдем его.

Речь Бу Чжилань, подкрепленная доводами и доказательствами, лилась непрерывным потоком. Лю Цин отвернулся на другой бок и заснул. Он ничуть не притворялся и действительно сразу же ухнул в сон, потому как, заготовив за день целый грузовик фуража, остался совсем без сил. Бу Чжилань тоже очень устала, но мозг ее работал активно как никогда. «Может, Лю Цин что-то от меня скрывает? – думала она. – Может, зря я беспрекословно верю ему? Не обернется ли мое потворство укрывательством? А вдруг то, что говорят деревенские, – вовсе не сплетни? Ведь дыма без огня не бывает». Пока она бесконечно себя накручивала, на кровати с возгласом «Кто змея? Кто змея?» вдруг подскочил Лю Цин.

— Верно! — сказал Джон Питкерн.

– Что с тобой? – перепугалась Бу Чжилань.

— Тихо, тихо! — сказал Бенджамин Черч.

– Ничего, ничего, просто приснился кошмар.

— Кроме того, я считаю, что пора принять в наши ряды Чарльза. Он зарекомендовал себя как верный ученик и служил исправно с того самого дня, как он пришел к нам. У вас должна быть возможность пользоваться нашими знаниями и извлекать из этого дара все преимущества, Чарльз. Кто против?

Жань Дундун не спала, она читала в постели, когда вдруг ей пришло фото от Му Дафу. На фотографии она увидела кусок белой разрушенной стены, на которой черной тушью было выведено несколько стихотворных строк: «В родных краях, как в огромном гнезде, установился полный покой. // Весной из него разлетелись все птахи. // Покрытые шрамами, они вновь воротились к зиме – У Чжэньмоу».

Все молчали и одобряюще смотрели на Чарльза.

— Отлично.

«Где ты это нашел?» – спросила она в ответном сообщении. «В деревне Саньбацунь уезда Лочэн. Приехал сюда со студентами, решив доработать статью».

Я продолжал.

«Исследуя деревенскую культуру, хорошо бы исследовать ее коллективное бессознательное», – написала она.

— Подойдите, Чарльз.

«Чтобы раскрыть преступление, очень советую прочесть это стихотворение», – ответил он.

Он подошел, и я спросил:

Она тут же нашла его в поисковике и принялась читать. Стихотворение называлось «Родные края». Когда она дочитала его до конца, у нее разом все прояснилось в голове, особое впечатление на нее произвела строка: «Кто-то вернулся с одной рукой – другая рука не вернулась». Жань Дундун тут же вспомнила Ся Бинцин, которой кто-то отрубил кисть.

— Клянетесь ли вы блюсти устав Ордена и наши принципы?

— Клянусь.

72

— Никогда не выдавать тайн и не разглашать истинную сущность наших трудов?

До того как отправиться в уезд Лочэн, Му Дафу встретился с Бай Чжэнь. На свидание его пригласила сама Бай Чжэнь, она завершила редактировать роман, и теперь ей хотелось поделиться своими впечатлениями. Она выбрала время – 15:00, а он место – книжный бар «Парчовый сад». Они соблюли все церемонии, даже платили каждый сам за себя, при этом один определил место встречи, а другой – время. Му Дафу специально выбрал этот бар: именно здесь тринадцать лет назад проходило их первое свидание с Жань Дундун, причем именно за этим самым столиком у окна. Можно сказать, что ничего вокруг и не изменилось, кроме того, что теперь напротив него сидела другая женщина. За все тринадцать лет он не приглашал в этот бар, и тем более за этот столик, никого, он хранил это место исключительно для Жань Дундун, это был их тайный любовный уголок. Но сегодня он пошел против собственных же правил, ему захотелось проверить, может ли он впустить в свое личное пространство другую женщину? Например, Бай Чжэнь?

— Клянусь.

— И так будет отныне до самой вашей смерти, чего бы это ни стоило?

В основу только что законченного романа Бай Чжэнь положила факты своей личной жизни и теперь взволнованно пересказывала его содержание. От переполнявших ее эмоций она вся раскраснелась, словно речь шла о каком-нибудь мировом бестселлере. Му Дафу изо всех сил пытался сосредоточиться на ее рассказе, но окружающая обстановка сбивала настрой – перед ним то и дело мелькали сцены первого свидания с Жань Дундун. Ему даже показалось, что он пришел сюда не ради общения с Бай Чжэнь, а ради ностальгии, и заодно устроил себе свидание – лишь для того, чтобы не утонуть в пучине грусти. Он надеялся, что Бай Чжэнь заполнит образовавшуюся в его сердце пустоту. Так что он всего лишь использовал ее для решения своих проблем.

— Клянусь.

Подумав об этом, он тотчас поспешил отругать себя за эгоизм, ему стало стыдно, что он пригласил Бай Чжэнь именно сюда. Желая хоть как-то загладить вину, он изо всех сил старался изображать из себя внимательного слушателя. Бай Чжэнь сообщила, что уже окончательно определилась с названием книги – «Мнительные люди». Для главного героя она выбрала имя Аньму, которое было производным от имени ее бывшего мужа Аньгэ, героиню она назвала Дунчжэнь, объединив в этом имени свое имя и имя Жань Дундун, а любовницу, разрушившую брак, она назвала У Ямэн, что по звучанию совпадало с именем новой супруги Хун Аньгэ, но записывалось другими иероглифами. Му Дафу такая подборка имен не понравилась – по его словам, опуская возвышенный духовный труд до уровня низменных чувств, она тем самым порочила литературу.

Все встали.

— Итак, мы приветствуем тебя в наших рядах, брат. Вместе мы увидим зарю нового мира, в котором будут царить цель и порядок. Дай мне руку.

– Все это чушь, – ответила она, – я не преследую благородных целей и использую творчество именно для того, что выплескивать недовольство и обиды. Если бы не эти имена, у меня бы и мотивации не было писать подобный роман. Когда я его закончила, у меня возникла мысль поменять имена героев, но поскольку за несколько месяцев я успела с ними сродниться, то под другими именами я бы их уже не узнала.

Я взял кольцо, снятое с Брэддока, и надел его Чарльзу.

– Тогда поменяй хотя бы имя героини Дунчжэнь, – произнес Му Дафу, которому не нравилось, что она приплела сюда Жань Дундун да еще и устроила своей героине интрижку с неким ученым Мо Даху.

Я смотрел на него.

— Теперь ты тамплиер.

«Разве в имени Мо Даху не скрывается намека на мое имя?» – подумал он, но говорить об этом вслух не стал, понимая, что изъятие этой сюжетной линии могло обрушить всю структуру романа, что стало бы настоящим ядерным ударом для психики Бай Чжэнь. К тому же Мо Даху в книге служил для нее настоящей душевной опорой. Она частенько говаривала, что написание романа действует на нее как успокоительное, выражаясь конкретнее, ее успокаивали герои, которых она создавала.

Он слегка усмехнулся.

– Почему тебя так беспокоят имена моих персонажей? Вот уже не думала, что профессор литературы захочет поменять то, что представляет собою не более чем вымысел, – раздраженно произнесла Бай Чжэнь. – К тому же твоя жена не какая-нибудь императрица, чтобы на ее имя наложили запрет. Почему бы мне его не использовать? Если говорить хоть о какой-то писательской власти, то я вольна выбирать те имена, какие захочу.

— Да направит нас Отец Понимания, — сказал я, и все хором подхватили мои слова.

В этом она была права, тогда Му Дафу прицепился к другому:

Теперь наша команда была полной.

– У романа плохая концовка, нехорошо, что Дунчжэнь вдруг задумала убить Аньму и У Ямэн, это слишком жестоко и кровожадно.

1 августа 1755 года

– Это тоже в моей власти, без этого я не утолю ненависть.

Люблю ли я ее?

– Тебя только и волнует, что твоя власть, а о чувствах читателей ты не думала? Знаешь, почему ты не входишь в число топовых авторов? Потому что ты слишком своенравна. Хороший писатель – не тот, кто пишет обо всем, что вздумается, а тот, кто понимает, о чем писать не стоит, – выпалил он, словно романное убийство замышляли против него самого.

Мне трудно ответить на этот вопрос. Я знаю лишь то, что я счастлив быть с ней рядом и приравниваю к сокровищам время, проведенное вместе с ней.

– Тогда подскажи: как лучше закончить роман? – спросила она.

Она. необычная. В ней есть что-то такое, чего я не встречал в других женщинах.

– Разве мы с тобой это не обсуждали? Пусть герои помирятся и Дунчжэнь вернется к Аньму.

Тот «дух», о котором я говорил раньше, — он сквозит в каждом ее слове и жесте. Я ловлю себя на том, что очаровываюсь огнем, постоянно горящим в ее глазах, и пытаюсь понять, всегда пытаюсь понять — что она чувствует? О чем думает?

– А как же У Ямэн? Она уже вышла замуж за Аньму, куда мне девать ее?

Я полагал, что она любила меня. Надо бы сказать: «Я полагаю, что она любит меня», но она как я. Она скрытная натура. И так же, как я, думаю, она понимает, что это любовь в никуда, что мы не можем переменить наши жизни, чтобы остаться вместе, ни здесь в лесу, ни в Англии, что существует слишком много препятствий для нашей совместной жизни: ее племя, например. Она не желает порывать со своими корнями. Она видит свое место среди своего народа, она будет защищать свою землю — землю, на которую, по их мнению, посягают такие люди, как я.

– Пусть влюбится в другого, в кого-нибудь более достойного, чем Аньму. В таком случае и она не будет страдать, и Аньму понесет наказание.

Но у меня тоже есть обязательства перед моими людьми. Принципы моего Ордена, разве они сочетаются с идеалами ее племени? Я не уверен. Я вынужден выбирать между Дзио и моими идеалами, и что же мне выбрать?

– Где бы найти столько достойных мужчин? Это же не листья, что валяются под ногами, – криво усмехнулась она. – Все эти годы я считала себя заурядной, а тебя – необыкновенным, но сегодня мне почему-то показалось, что ты даже зауряднее, чем я. Это жизнь довела тебя до такого плачевного состояния или Жань Дундун? Если я напишу концовку, следуя твоему совету, то мой роман можно будет выбросить на помойку. Му Дафу, куда девался твой милый бунтарский дух? Куда девалась твоя дерзость? Куда, черт возьми, все это подевалось?

Вот над чем я ломал голову последние несколько недель даже в сладостные, краденые минуты блаженства с Дзио. Я мучился вопросом, что же делать.

Он стыдливо опустил голову, понимая, что и впрямь стал заурядным, ни дать ни взять – острый камешек, который, попав в реку жизни, постепенно обточил все углы и незаметно для себя превратился в гладкую, скользкую гальку. Тем не менее признавать себя побежденным он не собирался, ему не хотелось сдаваться перед Бай Чжэнь, поэтому он произнес:

4 августа 1755 года

– Ты не знаешь о той харизме, которая присуща заурядности. Это лишь с виду кажется, что заурядность тебя портит, но на самом деле она тебя защищает. Из-за нее тебе может быть стыдно, но именно она дарит тебе внутренний комфорт и чувство безопасности. Пока ты стараешься от нее избавиться, она незаметно охраняет тебя, в моменты твоих падений подхватывает тебя на руки, в моменты взлетов выгодно оттеняет твои достоинства. Это наш ген, от которого невозможно убежать, это наше неосознанное «коллективное бессознательное». Я столько лет выпендривался, но только сейчас до меня дошло, что настоящим героем является лишь тот, кто готов быть заурядным, а настоящая романтика присутствует лишь там, где люди ведут самую что ни есть заурядную жизнь.

Все решилось само собой сегодня утром, когда у нас побывал гость.

Произнеся все это, он с облегчением вздохнул, словно сбросил с себя тяжкий груз или же снял опостылевшую маску. Как же он устал выделываться перед ней все эти годы!..

Мы были в лагере, милях в пяти от Лексингтона, и кроме нас там не было никого — ни единой живой души— уже несколько недель. Конечно, я услышал его раньше, чем увидел. Точнее сказать, я услышал тревогу, которую он вызвал: все подступающий шум взлетавших с деревьев птиц. Могавки так не ходят, было ясно, что это чужак: колонист, патриот, британский солдат или даже французский скаут[11], делавший крюк.

Бай Чжэнь немного удивилась, но его слова показалось ей вполне разумными. «А как еще должен вести себя эксперт? – размышляла она. – Именно так. Если даже ему приходится черное выдавать за белое, делает он это весьма логично». Но, уподобившись мнительным персонажам своего романа, она заподозрила, что все, о чем он говорит, все-таки шло не от чистого сердца. «Скорее всего, сама по себе концовка романа его не волнует, – размышляла Бай Чжэнь. – Предлагая свой вариант, он намекает на то, чтобы я вернулась к Хун Аньгэ; его настоящая цель – избавиться от меня».

Почти час, как Дзио не было в лагере — она отправилась на охоту. Но я знал наверняка, что она тоже заметила встревоженных птиц; тоже потянулась за мушкетом.

После обеда Бай Чжэнь пригласила его к себе, он не отказался, что ее несколько удивило. В машине они ни о чем не разговаривали, словно боясь вспугнуть задуманное. Добравшись до места назначения, он высадил Бай Чжэнь, а сам стал искать парковку. Затем поднялся на нужный этаж и зашел в квартиру. Бай Чжэнь принимала душ, шум воды его немного напряг. Вскорости Бай Чжэнь закончила мыться, голышом вышла из ванны и скользнула под одеяло. Все это выглядело настолько естественно и пристойно, словно они уже долгое время жили вместе. Настал его черед идти в душ. Облокотившись на подушку, Бай Чжэнь красноречиво посмотрела на него, поторапливая взглядом.

Я быстро скользнул на дозорное дерево и внимательно осмотрелся. Он был там, вдалеке — одинокий всадник, медленно рысивший через лес. С мушкетом через плечо. На нем была треуголка и глухой темный сюртук; не военный мундир. Он осадил коня, остановился, полез в ранец, извлек подзорную трубу и поднес ее к глазам. Я заметил, что он нацелил подзорную трубу вверх, выше макушек деревьев.

Ему вдруг стало не по себе, он почувствовал стыд. Причем стыд этот происходил не из-за возможной физической близости, а из-за того, что он вынужден был разгуливать перед нею в чем мать родила. Кроме Жань Дундун, он никогда ни перед кем не расхаживал голым. Ситуацию усугубляло еще и то, что глаза Бай Чжэнь уподобились уставившимся на него фотокамерам. Он хотел было попросить, чтобы она отвернулась, но испугался, что тем самым покажет себя не таким опытным в подобных делах, как она.

Почему вверх? Смышленый парень. Он высматривал струйки дыма, сероватые на фоне ярко-голубого утреннего неба. Я глянул вниз, на наш костер, увидел дымок, который вился к небесам, и снова стал следить за всадником, который вел подзорную трубу вдоль горизонта, почти как.

Между тем писательское любопытство не позволяло Бай Чжэнь даже моргнуть, словно она заранее наслаждалась предстоящей трапезой. Он весь съежился и присел на кровать… Причиной тому был скорее даже не стыд, но стыд представлялся более-менее правдоподобным предлогом отказаться от затеи.

Да. Почти как если бы он разделил всю видимую область сеткой и методично перемещался по ней из квадрата в квадрат так же, как это делал.

– Чего ты ждешь? – настороженно спросила Бай Чжэнь.

Я. Или мои ученики.

– Не хочу тебе навредить, – ответил он, пряча взгляд.

Я немного расслабился. Это был кто-то из моей команды — скорее всего, Чарльз, если судить по его комплекции и наряду. Он заметил струйку дыма от нашего костра, спрятал подзорную трубу в ранец и рысью двинулся дальше, к лагерю. Теперь он был ближе, и я убедился, что это Чарльз, и спустился с дерева в лагерь, беспокоясь, где теперь Дзио.

– Что значит – не хочешь мне навредить? – Она инстинктивно натянула одеяло до подбородка.

– Я не смогу жениться на тебе.

Внизу я осмотрелся и увидел лагерь глазами Чарльза: костер, две жестяные тарелки, тент, натянутый между деревьев, под которым лежали шкуры — мы с Дзио укрывались ими ночью, чтобы не мерзнуть. Я поправил тент так, чтобы шкуры были в тени, потом опустился возле костра на колени и сложил тарелки. Через несколько секунд он оказался на поляне.

– А я что, прошусь замуж?

– Брать на себя какую бы то ни было ответственность я тоже не могу.

— Здравствуйте, Чарльз, — сказал я, не оборачиваясь.

– А я об этом прошу?

— Как вы узнали, что это я?

– Когда зарождаются отношения, то ответственность образуется сама собой. Но к тому времени ни ты, ни я уже не будем прежними, боюсь, что нам не удастся сохранить даже дружбу.

— Я видел, как вы практиковались в полученных навыках: я был впечатлен.

– Раз ты все предусмотрел заранее, то зачем пришел?

— Мне было у кого поучиться, — ответил он. И я уловил в его голосе улыбку и, наконец, обернулся — он смотрел на меня сверху вниз, из седла.

— Нам не хватает вас, мастер Кенуэй, — сказал он.

– Прости, я хотел переступить красную линию, но вдруг понял, что не смогу. Я не только не понял тебя, но еще и не понял самого себя.

Я кивнул.

– Вон! – Никогда прежде она так не злилась и не чувствовала такого разочарования.

— Мне вас тоже.

Словно услышав приказ свыше и получив освобождение, Му Дафу быстро поднялся и покинул квартиру, боясь, как бы никто из них не передумал. Сев в машину, он сам себя спросил: «Чего я все-таки боюсь?» и тут же ответил: «Я боюсь навредить Бай Чжэнь и при этом ранить Жань Дундун, ведь пока я храню ей верность, я сохраняю ее идеал».

Он поднял брови.

— Разве? Но вы же знаете, где нас искать.

73

Я ворошил палочкой в костре и наблюдал, как у нее загорается кончик.

Всего за неделю Бу Чжилань потеряла пять килограммов. Она мучилась бессонницей, то и дело ее бросало в пот, заслышав чьи-нибудь шаги или лай собак, она тут же впадала в панику; иногда ее до ужаса пугал даже порыв сильного ветра.

— Я хотел убедиться, что вы сможете работать в мое отсутствие.

– Я не понимаю – чего ты боишься? – вопрошал Лю Цин.

Он поджал губы и кивнул.

– Боюсь тебя потерять, – отвечала она.

— Думаю, вы убедились. Ну, а в чем реальная причина вашего отсутствия, Хэйтем?

Я резко поднял голову от костра.

Когда она произносила эти слова, то вспоминала про другие свои отношения. Два года назад, когда могло показаться, что она приехала в деревню исключительно для того, чтобы торговать сельхозпродукцией, на самом деле она убегала от прошлого, мечтая в этой глуши залечить свои раны. Постепенно она вылечилась от одиночества, а заодно и от чувства глубокой вины перед Лю Цином. Когда-то она выплескивала на Лю Цина тонны любви, но на самом деле все это она делала напоказ другому. Хотя Лю Цина она тоже любила, другого человека она любила больше, она любила его через любовь к Лю Цину, пока тот пребывал в полном неведении. Позже, наслаждаясь отношениями с тем человеком, она притворялась, будто забыла Лю Цина: сперва не вспоминала его минутами, потом – часами, а потом уже днями-неделями-месяцами-годами. Время забвения становилось все длиннее, и наконец все свои воспоминания о нем она взяла под контроль. Но стоило тому человеку ее бросить, как в ее сердце тут же воскрес Лю Цин, ее захлестнуло волной его доброты и ее вины. Вина пробудила ее глубоко сокрытую любовь, поэтому год назад она разыскала Лю Цина в соцсетях, чтобы воздать ему должное за все причиненные страдания, а заодно скрасить свое одиночество. Она не думала, что Лю Цин возьмет и разом забудет все обиды, и уж никак не ожидала, что он к ней приедет. Вечером первого июня, когда он появился на выходе из вокзала Куньмина, ее глаза наполнились слезами благодарности. Тогда же она поклялась, что будет дорожить им всю оставшуюся жизнь. Но чем больше она им дорожила, тем больше боялась его потерять. Пережив три значимых момента в своей жизни, когда сначала она бросила человека, потом бросили ее и наконец, когда ее обуяла мучительная любовь, она превратилась в сверхчувствительную натуру.

— А в чем же она должна быть, Чарльз?

— Возможно, вы тут радуетесь жизни с вашей подругой-индианкой, меж двух миров и никому не обязанные. Заманчивые, должно быть, каникулы.

Глядя на то, как худеет, потеет и мучается от бессонницы Бу Чжилань, Лю Цин так волновался, что готов был биться втихаря о стенку. Наконец он насильно отвез ее в уездную больницу. Врач никакого диагноза поставить не смог. «Что вас все-таки беспокоит?» – спросил он. «Сама не знаю, – ответила Бу Чжилань, – может, общая усталость, может, реакция на холода, может, гастрит, может, нарушение цикла, а может, я забеременела…» – Она то и дело повторяла слово «может», но при этом так и не назвала истинную причину своего плохого самочувствия. Лю Цин понимал, что именно ее беспокоит, поэтому снял для нее номер в гостинице и предложил до тех пор, пока из деревни не уедет Жань Дундун, пожить там. Она согласно кивнула. Лю Цин вернулся в деревню один, но уже наутро следующего дня в дом тихонько постучали. Открыв дверь, на пороге он увидел Бу Чжилань.

— Осторожнее, Чарльз, — предупредил я. До меня вдруг дошло, что он смотрит на меня сверху вниз, и я встал, чтобы смотреть ему в глаза на одном уровне. — Может быть, вместо того чтобы обсуждать мои дела, вы перейдете к вашим? Рассказывайте, чем вы занимаетесь в Бостоне.

– Я думала, что в гостинице мне будет спокойнее, но все это время у меня из головы не выходила наша ферма, я даже секунды не поспала, – призналась она.

— Мы занимаемся тем, чем вы и велели. Землей.

Ему было очень жаль Бу Чжилань, вместе с тем ему не нравилось то давление, которое она нагнетает, и у него возникла мысль о побеге.

Я кивнул и подумал о Дзио, пытаясь понять, есть ли другой способ.

– А что, если я уеду? Тебе станет легче?

— Что-нибудь еще? — спросил я.

– Вопрос не в отъезде, а в том, являемся ли мы преступниками. Если бы я тебя не любила, мне было бы все равно, совершал ты что-то или нет, но поскольку теперь я сделалась частью тебя, то любая твоя вина становится моей и наоборот, ведь мы стали одним целым.

— Продолжаем искать свидетельства о хранилище предтеч, — ответил он, задирая подборок.

– Почему ты решила, что я в чем-то виноват?

— Понятно.

– Не знаю, но, когда я вижу Жань Дундун, меня вдруг охватывает ужасное беспокойство. Мне даже начинает казаться, что это я убила Ся Бинцин, хотя я ее в глаза не видела. Как такое может быть?

— Уильям намеревается возглавить экспедицию в ту пещеру.

Она вдруг расплакалась, да так горько, словно ее кто-то обидел. Он изо всех сил прижал ее к себе, и тогда, трясясь от страха, она пробормотала:

Это новость.

– Это я во всем виновата…

— Вы даже не посоветовались со мной. — начал было я.

«Вот тебе на, – подумал Лю Цин, – я смог вынести все допросы, но не в состоянии вынести ее слез».

— Не посоветовались, потому что вас не было, — сказал он. — Уильям думает. Ну, если мы хотим найти это место, то эта пещера — лучший отправной пункт.

После обеда Лю Цин тщательно оделся и, прихватив с собой небольшую дорожную сумку, прошел во двор к деревенскому старосте. Со словами «я хочу сделать признание» он постучал в дверь к Жань Дундун. Прошла какая-то секунда – и на пороге объявилась Жань Дундун.

— Мы приведем в ярость индейцев, если влезем со своим лагерем на их земли.

Лю Цин произнес:

Чарльз посмотрел на меня, как на ненормального. Конечно. Какое нам, тамплиерам, дело до огорчений нескольких туземцев?

– Когда ко мне для оформления бумаг приходила Ся Бинцин, в здании, где я работал, ремонтировали фасад – на нем частично обвалилась плитка, поэтому рабочие сперва убрали плитку, а потом приступили к покраске…

— Я уже думал о хранилище, — поспешно сказал я. — Наверное, это теперь не первоочередная забота.

Я смотрел в сторону, вдаль.

«Интересно, – подумала Жань Дундун, – куда делось его заикание? Почему он совсем не заикается? И даже не волнуется, будто у нас тут праздный разговор».

— От чего еще вы собираетесь отказаться? — дерзко спросил он.

— Я вас предупредил.

– Как-то раз, – продолжал Лю Цин, – примерно часов в десять утра ко мне на консультацию снова пришла Ся Бинцин. Мы с ней сидели над договором, когда вдруг рядом послышался какой-то стук. Мы перепугались, а потом заметили за окном стоявшего на лесах рабочего, он стучал по стеклу и усиленно жестикулировал. Видя, что я никак не соображу, что ему нужно, он снял каску, вынул из нее пачку сигарет и, вставив одну сигарету в зубы, показал, что ему нужна зажигалка. Тогда я взял зажигалку, открыл окно и помог ему зажечь сигарету. Сделав затяжку, он меня поблагодарил и продолжил работу. Я сам-то тоже курильщик, смолю по несколько штук в день. В нашем здании для курения имелось специально отведенное место: слева от входа на веранде первого этажа находилась мусорка с железной чашей для окурков. Обычно возле этой мусорки всегда есть два-три курильщика, уходят одни – тут же приходят другие. Пока шел ремонт, там стали собираться и рабочие. И как-то раз я встретил там того самого парня, которому давал прикурить. Его звали И Чуньян, он сочинял стихи. Пока мы с ним разговаривали, он всучил мне несколько стихотворений, сказав, что хочет услышать мое мнение. Когда же я сказал, что не разбираюсь в поэзии, он произнес: «Просто прочитай и выбрось». Уже потом от других я узнал, что, пытаясь отыскать родственную душу или ценителя поэзии, он раздавал свои стихи каждому встречному,

Он посмотрел по сторонам.

— А где же она? Ваша индейская. возлюбленная?

Вернувшись в кабинет, я решил взглянуть на его стихи. Особенно меня поразило стихотворение под названием «Прикосновения», там были такие строки: «Всякий раз, прикасаясь ко мне, // Твои руки горят от трения, // Пускай твои пальцы так же грубы, как мои, // Моя кожа тает от них, // Таю весь я, // Твои пальцы тают вослед, // Я пытаюсь тебя найти, но тебя словно нет».

— Вас, Чарльз, это не касается, и я буду благодарен вам, если вы прекратите говорить о ней в таком тоне, в противном случае я буду вынужден заставить вас переменить его.

Его ответный взгляд был холоден.

«Какое проникновенное стихотворение, – подумала Жань Дундун, – надо будет отправить Му Дафу».

— Пришло письмо, — он достал из ранца письмо и бросил его к моим ногам.

Я заметил на конверте свое имя и сразу же узнал почерк. Письмо было от Холдена, и от одного вида этого почерка у меня заколотилось сердце: это была связь с моей прежней жизнью, моей другой жизнью в Англии и с моими прежними заботами — найти тех, кто убил моего отца.

– Хотя я не разбираюсь в поэзии, – продолжал Лю Цин, – оно меня потрясло, я даже решил при встрече подарить ему сигареты, но он мне больше не попадался. Наконец вечером тридцать первого мая наша с ним судьбоносная встреча состоялась. Было часов восемь вечера, я пришел в офис, чтобы взять деньги. Все наличные, которые мне передал У Вэньчао, я хранил на работе под ключом. Когда я уже погрузил деньги в рюкзак, меня вдруг словно пригвоздило к полу. Я присел и зажег сигарету. Впервые я делал это прямо в кабинете. «Если я возьму и вот так вот сбегу, как на меня посмотрит У Вэньчао? – подумал я. – Наверняка решит, что я аферист». Меня всегда очень заботило, что обо мне говорят другие, особенно друзья и родные. Да, деньги были нужны, но мне вовсе не хотелось, чтобы меня считали аферистом, и это стало камнем преткновения. Пока я раздумывал, как быть, раздался стук – я чуть не обмочился. Это снова был И Чуньян: как и в прошлый раз, ему понадобилась зажигалка. Я открыл окно и дал ему закурить. Когда он попытался вернуть зажигалку, я предложил, чтобы он забрал ее себе, но он отказался: мол, по правилам безопасности на строительных лесах не должно быть источников огня. Я уже успел сообразить, что он остался подработать в вечернюю смену. «Стихи прочитал? – поинтересовался И Чуньян. – Как, на твой взгляд, слишком low?» В ответ я поднял большой палец и назвал его гением. Он, чтобы не оставаться в долгу, произнес: «У тебя подруга красотка». Он решил, что Ся Бинцин – моя подруга. И тогда меня вдруг осенило, я даже не успел как следует все продумать. «Пусть она и красотка, – ответил я, – но от нее одни проблемы. У меня жена, ребенок, а она требует, чтобы я женился на ней». – «Так возьми и отшей ее», – сказал он. «Как я ее отошью?» – «Есть куча способов». – «Например?» Он только хитро улыбнулся. «Давай я дам тебе десять тысяч, а ты поможешь сделать так, чтобы я ее больше не видел?» – предложил я. Он вылупился, словно вместо меня уже видел большую кучу денег, и спросил: «Ты шутишь?» – «Это сделка, и я совершенно серьезен», – ответил я.

Ни жестом, ни словом я не выдал своих чувств при виде этого письма, лишь добавил:

— Что-то еще?

— Да, — сказал Чарльз, — приятная новость. Генерал Брэддок скончался от полученных ран. Мертв наконец.

«Все они рассматривали это исключительно как сделку, – подумала Жань Дундун, – и Сюй Хайтао, и У Вэньчао говорили то же самое. Всем казалось, что это какая-то ерунда, будто судьба Ся Бинцин была каким-нибудь товаром».

— Когда?

— Он умер вскоре после ранения, но новости дошли до нас только теперь.

– Потом я вытащил из сумки десять тысяч и передал ему, а заодно вручил фото Ся Бинцин, которое она приносила для оформления документов, и дал номер ее мобильника. Он оторопел, я тоже. Он – из-за того, что на ровном месте обрел такую крупную сумму, а я – из-за того, что смог довериться незнакомцу.

Я кивнул.

«Неужели ради такой сделки ты подключил бы кого-то из знакомых?» – подумала Жань Дундун.

— Что ж, с делами покончено, — сказал я.

— Превосходно, — сказал Чарльз. — Значит, мне убираться восвояси? Передать парням, что вы радуетесь жизни здесь, в этих дебрях? Нам остается только уповать, что вы когда-нибудь все-таки почтите нас своим присутствием.

– И Чуньян так разволновался, что даже обжег сигаретой губу. Выплюнув окурок, он спросил, где ему отыскать Ся Бинцин. Я сказал, что она живет в микрорайоне Баньшань. «Понял», – откликнулся он. «Кстати, можешь написать для нее стихотворение», – предложил я и тут же предостерег, чтобы он ни в коем случае не применял силу. «Понял», – повторил он. После этого он тут же ускользнул, даже про работу забыл.

Я думал о письме от Холдена.

Сперва Жань Дундун хотела всю эту информацию тут же проверить, но, побоявшись спугнуть Лю Цина, решила сделать это чуть позже, после его ареста.

— Может быть, даже раньше, чем вы рассчитываете, Чарльз. Подозреваю, что я скоро уеду по делам. Вы доказали, что способны не только справляться с делами. — Я слабо и невесело улыбнулся. — Может быть, вы будете заниматься этим и впредь. Чарльз натянул поводья.

– Я сделал это исключительно ради собственного спокойствия, – продолжал он. – Это было своего рода пожертвование для очистки совести. К тому теперь мне было что сказать У Вэньчао, хотя сам я не питал особых иллюзий касательно надежности И Чуньяна.

– А ты не думал о том, что И Чуньян может убить Ся Бинцин? – не выдержав, спросила Жань Дундун.

— Как вам угодно, мастер Кенуэй. Я скажу парням, чтоб ждали вас. И все-таки соблаговолите передать вашей супруге наше почтение.

– Нет. Не могу себе представить, чтобы кто-то отважился на убийство ради десяти тысяч.

С тем он и удалился. Я еще посидел возле костра, слушая тишину леса, и наконец произнес:

– Тогда чего ради ты взял и подарил ему эти десять тысяч?

— Ты можешь выйти, Дзио, он ушел, — и она соскочила с дерева, размашистым шагом прошла через поляну, и лицо у нее было грозовое.

– Думал, что он или пригрозит Ся Бинцин, или придумает что-то еще. Даже если бы он применил угрозу, я бы считал, что закрыл свой долг перед У Вэньчао. Если бы только его угроза возымела должное действие, можно было считать, что я со своей миссией справился.

На джипе деревенского старосты Жань Дундун и Лю Цин покинули деревню Айли. Пока они ехали, Жань Дундун думала о том, что чувство вины Лю Цина, с одной стороны, было вызвано Бу Чжилань, а с другой – местными жителями. Из-за того, что в деревне жизнь каждого была как на ладони, поведение любого человека здесь контролировалось и оценивалось окружающими, что позволяло сохранить традиционную этику. Подобно тому, как способна очищаться природа, деревня Айли также очищала каждого из своих жителей.

Я поднялся навстречу ей. Ожерелье, которое она всегда носила, блестело в лучах утреннего солнца, и глаза у нее вспыхивали от гнева.

74

— Он был жив, — сказала она. — Ты солгал мне.

Жань Дундун расположилась в кресле у окна, местный полицейский Сяо Цзян вместе с Лю Цином сидели через проход. Донесся свист, и высокоскоростной поезд покинул станцию Куньмин. На несколько секунд Жань Дундун ощутила, как нечто тянет ее назад, словно кто-то легонько удерживает за штанину. Ее обуяла смесь самых разных эмоций: с одной стороны, ей хотелось побыстрее распутать дело, а с другой – она боялась негативной реакции со стороны родных. Раньше она всегда точно знала, куда вернется поле поездки – это был «дом», то есть место, где ее ждали Хуаньюй и Му Дафу. Но в этот раз она уже плохо представляла, куда именно ей ехать: к родителям, на квартиру №2202 по адресу Сицзянский университет, корпус 51, или же на квартиру №1101 в корпусе 15 микрорайона Хэтан, в которой сейчас проживал Му Дафу (если с ним была Хуаньюй)? К родителям, где ей пришлось бы выслушивать многочисленные упреки в свой адрес, ей не хотелось; в университетскую квартиру, где все наверняка уже заросло пылью, – тоже, но еще больше ей не хотелось к Му Дафу. Взвесив все за и против, она поняла, что единственным местом, куда ей хотелось вернуться, оставался ее кабинет. Она не была там с тех самых пор, как замначальника Ван отправил ее набираться сил, но сейчас чувствовала, что вполне дееспособна и готова вновь приступить к расследованию. Вчера после того, как Лю Цин сделал признание, ее тревожность спала, на душе полегчало, она чувствовала, что лед наконец-то тронулся.

Я судорожно сглотнул.

Мелькавшая за окном трава еще не обновилась, деревья стояли голыми, воды в реке пока не прибавилось, жизнь таилась под землей или прямо в воздухе, дожидаясь своего часа. Она вдруг вспомнила своего помощника Шао Тяньвэя, по которому даже немного соскучилась. Три года назад его перевели из полицейского участка микрорайона Хэтан в Сицзянское отделение, и они стали работать вместе. Поначалу он называл ее «заместителем Жань», потом перешел на «наставницу Дун» и наконец остановился на «сестрице Жань». Она же сперва называла его полным именем Шао Тяньвэй, потом сократила его до «Тяньвэя» и наконец стала просто окликать – «Вэй». Услышав такое в первый раз, он весь залился краской, решив, что она намекает на его исключительность[16]. Но она тут же заметила ему, чтобы он не обольщался: произнося «вэй», она не более чем просто окликала его – «эй». Тогда он смущенно уронил голову на руки и пару минут просидел в такой позе, не смея взглянуть ей в глаза. Он был симпатичным, обходительным и расторопным. Всякий раз, когда ему пытались кого-нибудь сосватать, он приводил свою новую знакомую в кабинет Жань Дундун, чтобы та устроила ей проверку.

— Но, Дзио, я.

Поскольку женщины ощущают друг друга гораздо лучше, Жань Дундун справлялась со своей миссией великолепно. Всякий раз она достаточно высоко оценивала потенциальную партнершу Шао Тяньвэя, говоря, что та ему очень подходит. Такое происходило по двум причинам: во-первых, она и правда так считала, а во-вторых, она знала, что ее оценка не повлияет на его решение, поэтому ей было все равно. Он отвергал любой из одобренных вариантов – то говорил, что девушка недостаточно умная, то его не устраивал разрез глаз, то его смущали толстые руки, то ему не нравились пропорции фигуры, то ему казалось, что у девушки недостаточно нежная кожа, то считал, что у нее недостаточно тонкие пальцы. Когда она выслушивала все это, ей всякий раз становилось не по себе. При этом она никак не могла понять, что именно ее смущало – его завышенные требования или неуважение к другим. Однако со временем она заметила, что Шао Тяньвэй придирается к девушкам по нескольким конкретным пунктам, причем именно эти пункты являлись ее сильными сторонами – например, она считала себя неглупой, у нее были красивые глаза, изящные руки, достаточно длинные ноги, нежная кожа и тонкие пальцы. Зато к тем частям тела, которые у нее оставляли желать лучшего, он внимания не проявлял, к примеру, оценивая девушек, не говорил, что у кого-то из них недостаточно пышный бюст, недостаточно острый подбородок или недостаточно аппетитные ягодицы. Другими словами, она служила ему критерием для выбора избранницы. Это было приятно, но вместе с тем и обременительно, ей даже пришлось намекнуть, что Всевышний спецзаказами не занимается и вряд ли ему удастся найти женщину, которую он хочет. «Такая женщина есть, и я ее знаю», – ответил он. Она сделала вид, что не услышала, лишь повторила, что ему будет сложно найти свою половинку, руководствуясь подобными стандартами. «Лучше остаться холостым, чем брать в жены кого попало», – последовал ответ.

— Ты сказал мне, что он мертв, — говорила она, повышая голос. — Ты сказал, что он мертв, чтобы я отвела тебя к храму.

— Да, — согласился я. — Я сказал, и за это прошу простить меня.

Сперва она считала, что Шао Тяньвэй смотрит на нее не более как на образец, но пару лет назад узнала кое-что еще. Как-то раз после обеда она созвала в своем кабинете совещание. Когда все разошлись, она заметила на спинке стула чей-то пиджак. Поскольку там только что сидел Шао Тяньвэй, то она собралась отнести пиджак ему, но тут из его левого внутреннего кармана выпал кошелек. Ударившись о пол, кошелек раскрылся, и она заметила в нем свою фотографию. «В кармашек, куда обычно вставляют фото родных или любимых, он вставил мое фото?» – Сердце ее дрогнуло, но вместе с радостью она вдруг ощутила какую-то обиду, ей захотелось сию же минуту вызвать его и все прояснить. Немного остыв, она засунула кошелек в правый внутренний карман пиджака. Она решила, что если он обнаружит кошелек в другом месте, то поймет, что она видела в его кошельке свое фото. Однако поразмыслив, все-таки переложила кошелек на прежнее место. Ей не хотелось ущемлять его достоинство и портить ему настроение, это могло бы повлиять на работу. Едва она накинула пиджак на спинку стула, как в кабинет вбежал запыхавшийся Шао Тяньвэй и произнес: «Сестрица Жань, я забыл свой пиджак». Она заметила, как сильно он покраснел. «Правда?» – как ни в чем не бывало спросила она. «Хорошо, что я оставил его у вас». – «Ты все-таки проверь, не пропало ли чего-нибудь ценного». – «Да там ничего нет», – сказал он и, забрав пиджак, вышел за порог. Но сама-то она видела, что, взяв пиджак, он вцепился в его левый карман, да так крепко, что на ткани проступили очертания кошелька. На следующее утро Шао Тяньвэй зашел к ней в кабинет и положил на стол конверт.

— А что это там о земле? — перебила она. — Что этот человек говорил об этой земле? Вы хотите отнять ее, так?

– Что это? – поинтересовалась она.

— Нет, — сказал я.

– В прошлый раз, когда ко мне приехали родители и стали приставать по поводу женитьбы, я, чтобы их успокоить, взял твое фото и сказал, что ты – моя девушка. Когда они выразили желание встретиться с будущей невесткой, я сказал, что мы только-только стали встречаться, мол, не все так быстро. Они поверили, но я совсем забыл вынуть из кошелька твое фото.

— Лжец! — крикнула она.

– Не ожидала, что мое фото поможет кого-то обмануть. Мог бы просто принести, и делу край, к чему было все это рассказывать?

— Подожди. Я объясню.

Он смущенно опустил голову:

Но ее уже нельзя было остановить.

– Если бы я умолчал, то мне было бы так же противно, как если бы у меня завелись вши. Получается, я использовал твой портрет, но не заплатил за авторские права, чувствую себя, как какой-нибудь вор.

— Я должна убить тебя за то, что ты натворил.

Она понимающе поддакнула. Он был достаточно честен, а ей такие люди нравились.

– Ничего, если нужно, можешь пользоваться, – сказала она, возвращая ему конверт с фотографией.

— Все верно, гневайся, проклинай меня, можешь прогнать. Но правда совсем не там, где тебе хочется, — заикнулся было я.

– Нет-нет, все ок, она мне больше не понадобится.

— Уходи! — сказала она. — Уходи отсюда и не возвращайся. А если вернешься, я своими руками вырву тебе сердце и брошу его на съедение волкам.

Жань Дундун знала, что он ее уважает, – он никогда ей не докучал, никогда даже в разговоре не допускал лишнего, если им приходилось по работе коснуться друг друга, он тотчас спешил отстраниться, словно ему становилось неловко. Он всегда смущался в ее присутствии и краснел, если вдруг говорил или делал что-то не то. Вспомнив его залитое краской лицо, она почувствовала, как ее сердце захлестнула радость.

Когда пейзаж за окном перестал быть привлекательным, все ее внимание обратилось к сердцу, а может быть, именно оттого, что ее внимание обратилось к сердцу, пейзаж за окном и перестал быть привлекательным? Пока они ехали, она вспоминала разные случаи общения с Вэем, словно ничего другого ей вспоминать и не хотелось. А может быть, воспоминания о нем помогали ей заглушить нечто другое. В ее голове все отчетливее прояснялись какие-то сцены, детали и разговоры, на которые когда-то она не обращала никакого внимания; теперь же они выскакивали как из рога изобилия, словно изо всех старались ее ублажить. Вот сейчас она уже точно могла признать, что он был тайно в нее влюблен. И пускай эта мысль посещала ее и раньше, она никогда не допускала ее в свое сердце. Надо же, стоит человеку сменить обстановку, как в его организме начинают происходить совершенно другие химические реакции, это напоминает разное ощущение от одной и той же одежды, надетой в разное время года.

— Да послушай же, я.

Когда Жань Дундун вернулась в свой кабинет, там ее ждал сюрприз. С криком «мама» на нее бросилась Хуаньюй. Крепко обняв дочку, она спросила: «Кто тебя сюда привел?» – «Дядя Шао». Только тогда Жань Дундун огляделась и увидела на рабочем столе свежий букет из лилий и гвоздик, дополненный розами и звездочками гипсофилы. Пол и мебель сверкали чистотой, даже шторы были выстираны. Компьютерную мышь и коврик кто-то сменил на новые – теперь мышка была черной, а коврик розовым с какой-то смешной мордашкой. На сердце у нее тут же стало приятно и легко, словно она впервые влюбилась.

— Клянусь! — крикнула она.

75

Я опустил голову.

Допросив Лю Цина, Жань Дундун вместе со следственной группой направилась прямиком к И Чуньяну. Он проживал в деревне Ицунь, которая располагалась на пологом склоне за четыреста километров от города. Позади деревни высились горы, у подножия протекала речка Байхунхэ. В этой деревне числилось девяносто семей, при этом две трети жителей носили фамилию И, на жизнь они зарабатывали земледелием и скотоводством: выращивали рис, кукурузу, фрукты, овощи, разводили овец, свиней, птицу и рыбу. Поскольку равнинные угодья были ограничены рекой, то риса местным жителям хватало лишь для собственного пропитания, поэтому для скота и домашней птицы приходилось выращивать на склоне кукурузу. Живности разводили немного, в зависимости от собственных возможностей, – кто-то держал с десяток овец, штук пять свиней да несколько кур или уток, а кто-то – только птицу. В последние годы правительство усилило действия по борьбе с бедностью и протянуло в этот район автомагистраль, но народу сюда все равно приезжало мало, а вот уезжало отсюда, наоборот, много – молодежь в основном отправлялась на заработки в город.

— Как хочешь.

Родители И Чуньяна оба были крестьянами и дальше уездного центра не бывали. По словам отца, И Чуньян не навещал их уже больше двух лет, за восемь месяцев они не получили от этого невежи ни копейки, по телефону до него тоже было не дозвониться. С родителями он знаться не желал, словно на свет появился сам собой из какого-нибудь камня. Раньше он таким не был, каждый месяц высылал деньги, когда триста, когда пятьсот юаней, а однажды отправил целую тысячу. Вспомнив про тот случай, отец И Чуньяна гордо поднял большой палец, словно это и была та самая тысяча. Как показала проверка, тысячу юаней И Чуньян действительно послал только один раз, и случилось это 10 июня прошлого года, деньги были переведены через банк, находившийся на улице Чантинлу. Это произошло на десятый день после того, как он получил деньги от Лю Цина и за пять дней до убийства Ся Бинцин. «Если эта тысяча была взята из тех десяти, что дал ему Лю Цин, то у него оставалось еще целых девять тысяч на побег. С такими деньгами он мог убежать и в другую провинцию», – подумала Жань Дундун.

— Это всё, — сказала она, отвернулась и ушла, а я остался собирать вещи для возвращения в Бостон.

Потратив два дня на проверку этой и соседних деревень, следственная группа так и не обнаружила никаких следов И Чуньяна. Прочесывая дом за домом, полицейские попутно расклеивали на дверях объявления о розыске. Отец И Чуньяна спросил Жань Дундун, почему они не повесили такое объявление на их дверь. «Мы всего лишь не хотели вас расстраивать», – попыталась объяснить Жань Дундун. Но отец И Чуньяна настоял: «Повесьте, пожалуйста, мы же скучаем, иначе придется бегать и смотреть на него к соседям». Тогда Жань Дундун, поколебавшись, аккуратно приклеила объявление о розыске и на их дверь тоже. Отец и мать И Чуньяна тут же уставились на сына, словно ожидая, что от их пристального взгляда он возьмет и заговорит.

Спустя два месяца И Чуньяна арестовали на Хайнане в городе Саньцзян на улице Цзиньнюцзе. Он сидел перед почтой и грыз холодную пампушку, волосы у него были длинные и грязные, одежда – рваная и засаленная. На него обратил внимание разносчик еды, которому показалось, что мужчина похож на разыскиваемого преступника. Сам он действовать не решился, поэтому обратился в ближайшее отделение полиции. К почте поспешили двое полицейских. Когда они, приглядываясь к И Чуньяну, обошли его пару раз, он прямо сказал: «Хватит уже таращиться, я тот, кто вам нужен». С этими словами он протянул руки и позволил надеть на себя наручники.

17 сентября 1757 года, два года спустя

Спустя пару дней его доставили в родную провинцию, а допрос поручили Жань Дундун.

1

И Чуньян рассказал следующее:

На заходе солнца, красившего Дамаск в золотисто-коричневый цвет, я гулял с моим другом и помощником Джимом Холденом у стен дворца Каср Аль-Азем.

И размышлял о трех словах, которые меня сюда привели.

– На другой день после того, как он дал мне деньги, я отправился ко входу в микрорайон Баньшань караулить Ся Бинцин. Мне пришлось прождать ее два дня, а она буквально тут же села в дорогой автомобиль и укатила. Я погнал за нею на мотоцикле, но на полдороге отстал. Мотоцикл я одолжил у нашего подрядчика за тридцать юаней в день, при этом за бензин я платил сам. Водительских прав у меня не было, ездить меня научил тот же подрядчик. Прошло еще два дня, и как-то вечером в пятом часу я снова увидел Ся Бинцин. Она села в такси. На этот раз я прицепился к ней словно магнит и из виду уже не упустил. Она подъехала к восточным воротам парка Ланьху, прошла по дощатому настилу вдоль озера до рощи, потом забралась на большой валун и так и простояла на нем больше часа. К тому времени солнце уже поравнялось с крышей отеля, тень от нее вытянулась, словно бамбуковая жердь. Ее силуэт напоминал силуэт какой-нибудь героини телесериала, которая вдруг задумала расквитаться с жизнью. Наверняка ее что-то тревожило, скорее всего, она хотела броситься в озеро, но не решилась. Простояв там больше часа, она наконец спустилась и ушла. Она ушла, а я все продолжал смотреть на этот валун, размышляя, придет ли она сюда снова. Она была влюблена, но не могла выйти замуж и наверняка страдала от этого.

«Я нашел ее».

– Говори по существу, – перебила его Жань Дундун. – Что произошло пятнадцатого июня прошлого года?

Это были всего лишь слова на бумаге, но они сказали мне всё, что мне было нужно, и выпроводили меня из Америки в Англию, где прежде всего в Шоколадном доме Уайта я встретился с Реджинальдом и проинформировал его о делах в Бостоне. О многих событиях он, конечно, знал из писем, но даже если и так, то я ожидал, что он хотя бы проявит интерес к деятельности Ордена, особенно в той части, что касалась его старого друга Эдварда Брэддока.

Я ошибся. Его интересовало только хранилище предтеч, и когда я сказал, что у меня есть сведения, что новые подробности о местоположении храма можно найти в Османской империи, он вздохнул и блаженно улыбнулся, как морфинист, смакующий свой сироп.

Через несколько секунд он спросил:

— А где же книга? — и в голосе его прозвучало беспокойство.

— Уильям Джонсон сделал копию, — я достал из своей сумки оригинал и легким толчком переправил его по гладкому столу Реджинальду. Книга была обернута в ткань, перевязана бечевкой, и Реджинальд благодарно глянул на меня, а потом дотянулся до свертка, развязал узел, снял обертку и насладился видом своего любимца — в старинном кожаном переплете с гербом ассасинов на обложке.

– Каждый вечер я приходил к озеру и, что называется, караулил пень в ожидании зайца, ждал ее, словно свою девушку, надеясь при случае с ней познакомиться. Но за целую неделю она так и не объявилась. Я понимал, что простое ожидание никаких результатов не принесет, и все-таки ждал, уповая на провидение. Ко всему в этой жизни нужно прилагать усилия, но я продолжал тупо ждать. Я уже принял решение удариться в бега, однако прежде надо было выполнить задание. Убежать просто так я не решился, потому как привык держать слово и никогда никого не обманывал, тем более что и ко мне отнеслись по-человечески. Ведь мне и зажигалку предложили, и стихи мои похвалили, и деньжищи вон какие отвалили, да разве еще кто-то относился ко мне так же хорошо? Даже отец с матерью – и те относились ко мне хуже. Осознав все это, я снова одолжил у подрядчика мотоцикл и устроился у ворот микрорайона Баньшань, словно собака в ожидании кости, хотя никакой надежды на успех у меня не было.

— Пещеру исследуют тщательно? — спросил он, снова завернув книгу, обвязав бечевкой и бережно отложив в сторону. — Мне бы очень хотелось глянуть на нее самому.

— Конечно, — солгал я. — Мы устроили там лагерь, но приходится ежедневно иметь дело с нападениями туземцев. Вам опасно там находиться, Реджинальд. Вы великий магистр Британского Обряда. Лучше вам оставаться здесь.

И вот пятнадцатого июня в половину шестого вечера я увидел ее снова. Она села в такси, я незаметно последовал за ней вплоть до самого входа в отель «Ланьху». Она зашла внутрь, что-то заказала в кафе и потом сидела там больше часа. В восьмом часу она вышла из отеля и свернула на дорожку слева от входа. Дойдя до того самого валуна, она остановилась и неподвижно уставилась на озеро. Мне кажется, я даже чувствовал, как ей плохо. Поскольку никаких фонарей в том околотке не было, то мало кто осмеливался появляться там затемно. Поняв, что у меня появился прекрасный шанс, я прямо из-под ног взял доску от настила и этой доской ударил ее по затылку. Точно так же, бывало, отец щелкал по моей черепушке костяшками пальцев, пытаясь вырастить из меня нормального человека. Я и подумать не мог, что от этого удара она пошатнется и упадет прямо в озеро. Переживая, что ей холодно и больно, я плюхнулся следом и там крепко-накрепко обнял, выждав, пока она окончательно перестанет шевелиться.

— Понятно, — кивнул он. — Понятно.

– Где та доска, которой ты ее ударил?

Я внимательно смотрел на него. Настаивать на посещении пещеры значило для него пренебречь обязанностями великого магистра здесь, а, как человек, преданный Ордену, Реджинальд не мог этого сделать.

— А амулет? — спросил он.

– Я пристроил ее на прежнее место, но перед этим хорошенько промыл, после чего вручную прикрутил винтами к настилу. Ту доску я приметил заранее, когда несколько дней подряд приходил в эту рощу, она находилась метрах в двадцати от валуна. В отличие от остальных, шурупы на ней были ослаблены. Поэтому, когда настал подходящий момент, я их открутил, поднял доску и осторожно подобрался к девушке сзади. Может, она меня и не заметила, поскольку находилась в ступоре, а может, и заметила, но не обратила внимания, а может, уже приготовилась уйти на тот свет и ждала, что я помогу ей это сделать.

— Он у меня, — сказал я.

Мы еще немного поговорили, но теплоты между нами не было, и я ушел, так и не разобравшись, что творится в душе каждого из нас. Я уже воспринимал себя не как тамплиера, а как человека с корнями ассасина и тамплиерскими убеждениями, который ненадолго влюбился в женщину племени могавк. В общем, как человека с неплохими видами на будущее.

– Продолжайте. Что вы сделали дальше?

Поэтому поиски храма и возможность с помощью его содержимого утвердить главенство тамплиеров интересовали меня меньше, чем возможность объединения двух доктрин — ассасинов и тамплиеров. Я замечал, что отцовское учение и учение Реджинальда во многом совпадают, и видел в двух группировках больше сходства, чем различий.

То, о чем он рассказывал, в точности совпадало с первоначальными предположениями Жань Дундун. Боясь быть замеченным, он подтащил ее к валуну и затаился в воде. Дождавшись полуночи, украл с прогулочного катера два спасательных круга – для себя и для Ся Бинцин. Потом дотащил ее до устья реки и проплыл вместе с ней еще на один километр против течения. Наконец он привязал ее за волосы к прибрежному тростнику, а само тело закрепил в зарослях.

Но сейчас меня ждало неоконченное дело, уже столько лет державшее меня в напряжении. Найду ли я убийц моего отца или разыщу Дженни, что сейчас еще важнее? В любом случае, мне надо было освободиться от этого долгого мрака, неизбывно висевшего надо мной.

Указав в угол кабинета, Жань Дундун спросила:

2

– Не эти ли два круга ты стащил с катера?

Вот так и вышло, что словами «Я нашел ее» Холден начал новую одиссею, которая привела нас в самое сердце Османской империи, где в течение нескольких лет мы шли по следу Дженни.

Он обернулся, там стояли спасательные круги с надписью «Ланьху-6», которые полицейским удалось найти в деревне Лоецунь спустя двадцать дней после инцидента.

Она была жива — вот что он выяснил. Жива и находится в руках работорговцев. К моменту, когда мир втянулся в Семилетнюю войну, мы почти точно установили, где искать Дженни, но работорговцы перебрались в другое место раньше, чем мы смогли настигнуть их. После это на розыски ушло еще несколько месяцев, пока мы не обнаружили, что она передана Османскому двору, во дворец Топкапи, в качестве наложницы. Мы отправились туда. И снова опоздали. Ее перевели в Дамаск, а именно в большой дворец, выстроенный по распоряжению османского наместника, Асад-паши аль-Азема.

– По виду похожи, – ответил И Чуньян, – но я уже не помню, какие они были. Когда я вытащил ее к зарослям, то круги тут же отшвырнул в реку.

Итак, мы прибыли в Дамаск, и я переоделся в наряд богатого купца — кафтан, тюрбан и просторные шаровары — и чувствовал себя, по правде сказать, неловко рядом с Холденом, одетым в простую одежду. Мы вошли в городские ворота, заметили, что на узких извилистых улицах, ведших к дворцу, слишком много стражи, и Холден, выполнивший свой урок, принялся разъяснять мне что к чему, пока мы неторопливо прогуливались в пыли и тепле.

– Почему ты решил переместить труп?

— Наместник волнуется, сэр, — объяснял он. — Он полагает, что великий визирь Раджиб-паша задумал отомстить ему.

— Ясно. А он не ошибается? Точно ли великий визирь задумал отомстить?

– Боялся, что вы быстро нападете на мой след и я не успею скрыться.

— Великий визирь назвал его «крестьянин, сын крестьянина».

– А зачем понадобилось отрезать ей кисть?

— Похоже, что действительно задумал.

Он замер: похоже, он не мог вспомнить или даже понять, зачем это сделал. Жань Дундун потрясла перед ним правой рукой и повторила:

Холден усмехнулся.

– Зачем понадобилось отрезать ей кисть руки?

— Верно. И так как наместник опасается покушения, он увеличил стражу во всем городе и особенно во дворце. Видите всех этих людей?

– Не знаю… В тот момент какой-то голос внутри меня сказал: «Отрежь», это прозвучало как приказ, но когда я это сделал, то от страха покрылся ледяным потом.

Он указал на возмущенных горожан неподалеку, торопливо пересекавших наш путь.