Мама откашлялась.

– А как, собственно говоря, проходит эта твоя групповая терапия? – спросила она дружелюбно, с ноткой интереса в голосе.

Но я знала, что она просто хочет разнюхать, чем мы там занимаемся. За вежливым фасадом скрывается злость. И я не хотела отвечать. Это мое глубоко личное дело. Однако я чувствовала, что должна как-то загладить свою дерзость, попытаться успокоить ее.

– Мы приходим туда, садимся в круг. И каждый из нас может говорить, о чем захочет. А психотерапевт…

– Стелла?

– Стелла очень хорошо ведет. Она задает вопросы, которые заставляют меня задуматься. Поразмыслить. Переработать всякие переживания.

– А что за вопросы? О нас? Обо мне? – спросила мама холодно. – Разве можно психотерапевту тебя расспрашивать подобным образом? Ты молода, у тебя горе. Что она понимает в нашей жизни? От ее вопросов больше вреда, чем пользы. Неужели тебе это не ясно?

– Она не так расспрашивает. Ты не понимаешь.

Но тут я вспомнила прямые вопросы Стеллы. Вспомнила, как все начинали ерзать на стульях под ее пронзительным взглядом. Иногда ее поведение сбивало меня с толку. Не знаю почему, но у меня возникло чувство, что она проявляет больше интереса ко мне, чем к кому-нибудь другому.

– А что ты ей отвечаешь? И какие такие переживания ты должна перерабатывать?

Злобная, пренебрежительная, насмешливая. Мама в своем репертуаре. Она хочет копаться в моей душе, требует доступа в любое время во все уголки.

– Мама, это касается только меня, – ответила я. – Мне скоро пора заходить внутрь.

– Ну тогда извини.

Ну вот, теперь этот обиженный тон. Ее неправильно поняли – а ведь она хотела только добра.

– Не все психотерапевты хороши, чтобы ты знала, – добавила она. – Они обладают большим влиянием на человека. Они думают, что в их руках истина, что они имеют право рассказывать другим, что и как. Если человек раним и чувствителен, как ты, это может плохо кончиться.

– Стелла никогда не утверждала, что все знает, – возражаю я.

Мама вздохнула.

– Девочка моя, я просто волнуюсь за тебя. Ты ведь приедешь домой, да? Так ужасно общаться только по телефону.

– Не знаю. У меня много всего в институте. Перед сессией.

– Но ведь у тебя перед экзаменами целая свободная неделя!

– Ну да, но я должна день и ночь зубрить.

– Изабелла, приезжай домой! Тебе это нужно.

– Нет, мама, скорее тебе это нужно. А мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

Я закончила разговор и отключила телефон.



Арвид: Кажется, ты сегодня в плохом настроении, да, Изабелла?

Я: Я накричала на маму. Сама не понимаю, почему я так поступила.

Клара: По тебе видно, что ты очень расстроена. Но, возможно, ничего такого ужасного не случилось?

Я: По-моему, это ужасно. С детства я такого не делала.

Слышу, как Пьер фыркает.

Пьер: Ну и что теперь будет, как ты думаешь?

Я смотрю в пол.

Я: Не знаю. Нельзя мне так с ней себя вести. Она обижается. Все так усложнилось с тех пор, как умер папа.

Стелла: На прошлой неделе ты сказала, что было бы логичнее, если бы она была твоей приемной матерью. Что ты имела в виду?

Я сижу и кручу между пальцами прядь волос – это признак того, что я нервничаю. Тяжело конфликтовать с мамой, но еще тяжелее это потом обсуждать.

Я: Не знаю, смогу ли я объяснить. Она не похожа на других мам. Ей хочется, чтобы мы были лучшими друзьями. Но при этом она заявляет мне, что я должна ее уважать – она же моя мать. Ей хочется, чтобы я доверяла ей свои тайны, а сама выколачивает из меня все еще до того, как я созрею, чтобы ей рассказать. Она хочет знать все. Все мои мысли. До последней малейшей детали. А потом использует все это против меня. Не могу объяснить. Это просто кошмар. Все с ней очень сложно. Все превращается в сплошную битву.

Стелла: Ты всегда жила с ней, всю жизнь?

Я: Да, но я очень плохо помню свое детство. И в этом доме мне никогда не нравилось. Потрясающее чувство, когда я наконец смогла оттуда уехать. Хотя мне и было страшновато.

Стелла: Расскажи.

Я: Чем больше она стремится к близким отношениям, тем более придирчивой становится. То она разочарована, то расстроена, то злится. Я научилась вести себя определенным образом, чтобы поддерживать ее в хорошем настроении. Научилась быть такой, как она хочет. Думать, как она хочет. Каждый раз, когда я пытаюсь сделать самостоятельный выбор, меня мучает совесть. Я ненавидела ее, клялась, что никогда не прощу. Столько раз желала ей смерти. Бывали дни, когда я только об одном и думала – о том, как я ее ненавижу. Иногда мне почти что хочется ее убить. Это ненормально, я знаю. Со мной что-то не так.

Слезы катятся по щекам, я всхлипываю. Мне и приятно, и стыдно плакать вот так, на глазах у всех. Наверное, я рассказала слишком много. Я преувеличиваю. Просто потому, что я злюсь. Как бы я ни делала, все равно получается плохо.

Стелла: Но она бывала добра к тебе? Утешала тебя, когда тебе было грустно? Она тебя била?

И вот опять она проявляет повышенный интерес. Остальные, кажется, занервничали. Что-то не так?

Я: Била меня? Нет, этого она никогда бы не сделала. А утешать она умеет.

Вот это точно было чересчур. Я наговорила лишнего.

Я: Иногда у нас бывают и светлые моменты. И ей, конечно, нелегко пришлось в жизни. Когда я была маленькая, она часто оставалась со мной совсем одна. Папа уезжал, потому что работал в другом месте, а я часто болела. Ей было непросто.

Я вынуждена откашляться. Ощущение такое, словно что-то попало в горло.

Я: И она чуть не умерла, когда рожала меня. У нее отрицательный резус, а у меня положительный. Наша кровь смешалась, и у нее началось заражение крови. Так что верно то, как она говорит: она готова ради меня на все.

Клара: Хотя все совсем не так, от этого не бывает заражения крови. И если смешивается кровь, то заболевает ребенок, а не мать.

Я: Ты уверена?

Клара: О да.

Я: Странно. Она рассказывала об этом сотни раз. Наверное, я что-то недопоняла.

В зале царит молчание. Я чувствую себя глупо. Такое ощущение, что сегодня говорю только я. И Стелла.

Я: Много раз я задавалась вопросом, не завидовала ли она по каким-то причинам папе. Возможно, потому, что у нас с ним отношения складывались так естественно. У нас с ней никогда такого не было.

Стелла подается вперед, сжимает руки, лежащие на коленях, в кулаки.

Она спрашивает: Так это всегда так было?

Это всегда так было? Мне кажется, да. Конечно, нам бывало и хорошо вместе, но… В целом это всегда было так. Не знаю, чем это объясняется, потому что я старалась изо всех сил. Ведь я старалась быть хорошей дочерью, да?

Стелла: Алиса!

Пьер: Кто такая Алиса?

Стелла

Звук, доносящийся с улицы, напоминал отдаленный шум моря. Я задернула занавески и села за стол. Мышцы спины и шеи были напряжены, как в судороге, – сколько я ни массировала их, это не помогало. Это все равно что пытаться замесить тесто из камня. Голова болела до тошноты. Я нашла в сумочке таблетки от головной боли, которые мне дала мама. Проглотила одну из них и закрыла глаза.

Пустота в ее глазах, когда я произнесла ее имя.

Алиса. Ее настоящее имя.

Оно ничего для нее не значит. Она не знает, кто я. Для нее я чужой человек, на моем месте мог бы быть кто угодно другой.

Она не искала меня. Не пришла ко мне сама. Она не думала обо мне. Не ждала, не скучала. Никаких чувств. Она не знает, что я ощущала ее у себя в животе, что она моя дочь, что я носила ее в себе девять месяцев. А потом родила в ту долгую-предолгую ночь, испытав самую ужасную боль в своей жизни. Она не знает, что я кормила ее грудью, смотрела в ее глаза, что она засыпала у меня на руках. Для моего ребенка я не существую.

Что сказала Эва в парке? Я могу оставить все, как есть. И продолжить жить, как раньше. Может быть, мне не стоит больше встречаться с Изабеллой. Наверное, я должна отпустить ее.

Никогда.

Это невозможно.

Как я могу продолжать жить, как прежде, зная, что Алиса жива? Ничто не заставит меня расстаться с ней еще раз.

Я должна продолжать. Я просто обязана выяснить, что с ней случилось, я должна поближе узнать свою дочь. От этого все перевернется с ног на голову – впрочем, уже перевернулось, но я готова на все.

Что бы я ни выбрала, это приведет к серьезным последствиям. И это неизбежно.

Вынесет ли Изабелла правду? Ее отец не был ее биологическим отцом, как она считала. Но и ее так называемая мама тоже не ее биологическая мать. Я только создам ей новые проблемы. Все в ее жизни изменится.

Я пропустила ее детство. Весь период взросления. И я совсем не уверена, что ее жизнь была счастливой.

Алиса заслуживает того, чтобы узнать правду.

И я, и она заслуживаем этого.

Что известно Керстин? Как она объяснит тот факт, что она воспитывала мою дочь?

Мобильный телефон на столе завибрировал. Номер мне неизвестен. Я ответила. Кто-то из ассистентов Хенрика передал, что Хенрик сам заберет сегодня Эмиля после тренировки, мне не надо об этом думать. Я поблагодарила и дала отбой.

Эмиль. Как он все это воспримет? Как я расскажу ему, что его сестра жива?

В дверь постучали. В кабинет заглянула Рената.

– Стелла, ваш пациент ждет.

– Мой пациент?

– С вами все в порядке?

Я улыбнулась:

– Спасибо, все нормально.

– Кент сидит в холле. Говорит, что вы должны были принять его пятнадцать минут назад.

Я совершенно забыла о его существовании.

Поправив прическу, я взяла пальто и сумочку и вышла в холл. Поздоровалась с Кентом коротким рукопожатием и сказала, что вынуждена сегодня отменить прием. Разве он не получил мое сообщение? Как досадно, что оно не дошло. Я попросила его записаться у Ренаты на новый прием.

Мне должно быть стыдно за эту ложь. Однако, выходя из консультации, я испытывала только облегчение.

Стелла

Оставив машину недалеко от парка Хумлегорден, я по тропинке пошла к Королевской библиотеке. Земля была усыпана желтыми и красными листьями, кроны высоких деревьев словно пылали огнем. Здание библиотеки с двумя рядами высоких окон по главному фасаду выглядело очень красиво. Поднявшись по лестнице к входу, я попала в небольшой отделанный мрамором вестибюль с колоннами и двумя большими статуями. Я свернула направо, заперла пальто в шкафчике рядом с кафе, отключила звук на мобильном телефоне и положила его в сумку.

Вернулась к стойке администратора, поприветствовала молодого человека, сидящего там, прошла через турникет. Спустилась по ступеням в стеклянной пристройке на самый нижний этаж – в зал микрофильмов.

Там за высоким столом сидела тощая, чуть сгорбленная женщина. Очки висели у нее на самом кончике носа – казалось, они вот-вот упадут. Когда я подошла к ней, она сдвинула их на переносицу, но они тут же соскользнули обратно.

Я попросила ее помочь мне разыскать статьи в газетах Смоланда за период с августа по октябрь 1994 года. Женщина отвела меня в дальний угол помещения, где стояли полки с микрофильмами шведских газет. Закинув голову назад, она посмотрела через очки, пытаясь найти нужную полку. Найдя то, что искала, она повернула большой руль рядом с книжным шкафом. Шкаф отодвинулся в сторону, образовался небольшой проход.

Мы зашли туда, и она достала коробку с микрофильмами одной из смоландских газет за осень 1994 года. Затем показала мне, как вставлять фильм в аппарат и как перелистывать страницы.

Поблагодарив ее за помощь, я берусь за дело.

Статей об исчезновении не так уж и много. В первые недели они появлялись регулярно, и в них написано примерно одно и то же.

Годовалая девочка бесследно исчезла на базе отдыха «Страндгорден» около полудня восьмого августа.

Коляска найдена перевернутой возле уреза воды.

Семья из Стокгольма приехала на выходные.

Мать-подросток оставила ребенка без присмотра.

В момент исчезновения отца видели в Оскарсхамне.

Мать допрошена полицией.

Мать вне подозрений.

У полиции нет никаких следов. Она призывает общественность сообщить, если кто-то что-либо видел или слышал.

Высказывались гипотезы, что коляску перевернуло какое-то животное. Возможно, кто-то увидел ребенка и позаботился о нем. Или же ребенок перевернул коляску сам и уполз. Все домыслы более или менее невероятные. Все, кроме предположения, что кто-то забрал Алису, похитил ее. Никто не поверил мне, когда я его высказала, даже Даниэль. Кому понадобился наш ребенок? Полиция сочла, что это слишком надуманно. Ни у кого я не встретила интереса. Они проверили, не значится ли кто-либо из постояльцев в реестре преступлений за нечто похожее, но ничего не нашли. Местность прочесали, но это не дало результатов.

Поскольку никаких следов животных не обнаружилось и никто не заявил, что знает о местонахождении девочки, был сделан вывод, что девочка заползла в воду и утонула. Рядом с берегом сразу становилось глубоко, это место известно сильным течением. Полиция пыталась искать в воде тело, хотя шансов найти было мало. Трагический несчастный случай. Родители допрошены. Подозрений в убийстве нет.

Через несколько недель статьи стали редкими и потом прекратились совсем после небольшой заметки:

Девочка по-прежнему не найдена. Никаких сообщений, приведших к розыску годовалой девочки, не поступило. По всей видимости, она утонула, и ее унесло течением.

Расследование закрыто. Девочка объявлена мертвой.

Я задумалась, что произошло бы, случись все это сейчас. Моя возможная вина, моя халатность – все бы обсуждалось и перемалывалось в Сети, на всевозможных форумах. Уже один тот факт, что мы завели ребенка в столь юном возрасте, воспринимался бы как безответственный поступок. Изображения меня в самом неприглядном свете разошлись бы по Интернету, вечерние газеты вывернули бы наизнанку всю нашу личную жизнь и обязательно рассказали бы, как мы расстались несколько месяцев спустя. Все с жадным интересом следили бы за нашей трагедией.

Я продвигаюсь далее во времени. Не нахожу ничего. Опять ничего. Пока мое внимание не привлекает один заголовок.

Никто не берется продолжать деятельность в «Страндгордене». База отдыха закрывается.

Именно об этом рассказывала мне Элле-Марья. Рогер Лундин, директор и владелец «Страндгордена», внезапно умер от осложнений диабета. Элле-Марья говорила, что в августе того же года база отдыха закрылась навсегда.

Я подошла к полкам и отыскала другую местную газету. Снова вставила фильм в аппарат и принялась пролистывать страницы. Везде одни и те же фразы. Пропавшая годовалая девочка. Молодая мать допрошена, но обвинения ей не предъявлены. Считается, что девочка утонула. Дело закрыто.

Вдруг я увидела знакомое лицо. Полицейский, руководивший расследованием. Звали его Свен Нильссон. Он запомнился мне как человек понимающий и сочувствующий. Запах кофе, который он налил мне, плед, который он набросил мне на плечи… Его молодой коллега проявлял куда меньше участия. Его имя я нахожу чуть ниже на странице. Пер Гуннарссон. Он считал меня виновной. Этот был убежден, что я убила собственного ребенка, а потом заявила о пропаже, чтобы скрыть свое преступление. Именно он первым допрашивал меня в участке.

У нас есть свидетели, видевшие твоего сожителя Даниеля в Оскарсхамне в момент происшествия. А вот чем занималась ты?

Почему ты оставила своего ребенка без присмотра?

Почему тебя не было рядом? Как долго ты отсутствовала?

Если ты была недалеко, то почему ты ничего не слышала?

Где именно ты находилась?

Ты очень молода. Тебе нравится быть матерью? Наверняка временами тебе бывает трудно. Малыш, который все время кричит. У тебя ведь появлялось желание, чтобы все это прекратилось?

У тебя была послеродовая депрессия?

Может быть, произошел несчастный случай, о котором ты не решаешься рассказать?

Ты можешь рассказать нам обо всем. Мы поймем, если что-то произошло.

Тайное всегда становится явным. Тебе лучше рассказать все, как есть. Признайся, что произошло на самом деле.

Что ты сделала со своим ребенком?

Суровый взгляд, полный недоверия. Формально мне не сообщили, что меня подозревают, но меня подозревали. Свен Нильссон прервал допрос и пояснил, что у них нет никаких оснований задерживать меня. Он разговаривал с женщиной, которая подтвердила мои слова. Она видела, как я укачивала Алису в коляске под деревьями. А вскоре после этого видела меня на пляже.

Я достала из сумки ноутбук, ищу полицейское отделение Оскарсхамна. Свен Нильссон должен быть давным-давно на пенсии. Понятия не имею, как ведется полицейская работа и архивация документов, но ведь где-то хранятся материалы старых расследований? Стоит рискнуть.



Выходя из дверей главного входа, я потянула онемевшую спину. Потом позвонила в полицию, и меня соединили с отделением в Оскарсхамне. Я размышляла о том, что скажу, и уже готова была положить трубку, когда мне ответил женский голос.

Слова рвались из меня потоком. Август девяносто четвертого, приехали из Стокгольма отдохнуть, похищенная девочка, ей был всего годик, полиция, старое расследование, дело закрыто, само собой, Свен Нильссон, Пер Гуннарссон…

– Пер Гуннарссон? Он ушел домой.

Молчание на том конце провода.

– Алло? – выкрикнула я, думая, что она положила трубку.

– Подождите, вам повезло, он еще здесь. Я вас сейчас соединю. Не вешайте трубку.

– Алло, Пер Гуннарссон слушает.

За эти годы его голос огрубел, однако я сразу узнаю его.

– Меня зовут Стелла Видстранд. Вернее, тогда моя фамилия была Юханссон. Вы были на базе отдыха «Страндгорден» в августе девяносто четвертого, когда пропала моя дочь. Она пропала из коляски.

– Девяносто четвертого? Что за бред?

Нетерпеливый, раздражительный. Таким он был и тогда.

– В «Страндгордене». В Стурвике к северу от Оскарсхамна. Вы приехали туда со Свеном Нильссоном, и потом…

– А теперь давайте поспокойнее. Говорите помедленнее. И звук чуть-чуть убавить, пожалуйста.

Стиснув зубы, я начала все с начала:

– Там были вы и Свен Нильссон. Вы приехали, когда пропала моя дочь. Ей был всего год. Вы допрашивали меня и отца моей дочери у себя в отделении.

– Хорошо, что-то такое смутно вспоминаю, – ворчливо ответил Пер Гуннарссон. – А в чем дело?

– Мне необходимо ознакомиться с материалами следствия. Что вы делали, кого допрашивали – такого рода информация.

Усталый вздох.

– Дорогая моя. С тех пор прошло – сколько там? – более двадцати лет. Дело давным-давно закрыто. Вы вправду считаете, что у нас нет занятий поважнее, чем копаться в старых закрытых делах?

– Могу я поговорить с кем-нибудь другим?

Снова вздох.

– Вы думаете, что это программа «по вашим заявкам»? Мы и без того завалены работой. Мы не можем еще и такими вещами заниматься.

Я молчала.

Пер Гуннарссон кашлянул.

– Свен Нильссон. Он уже много лет на пенсии. В последний раз, когда я о нем что-то слышал, говорили, что он переехал в Норрчёпинг. Знаю, что он сохранил некоторые материалы. Частенько упоминал, что там была какая-то информация, которую так и не проверили. Даже примерно не представляю себе, что он имел в виду. Он ведь был, мягко говоря, большой оригинал. Как вы наверняка помните, мы перевернули все вверх дном. Никакая информация не была оставлена без внимания. Это было безнадежное дело, если вас интересует мое мнение. Но попробуйте поговорить с ним – это единственное, что я могу вам посоветовать. А сейчас у меня другие дела.

Он положил трубку.

Тут я заметила, что у меня девять пропущенных звонков и десять эсэмэсок. Обиженные и раздраженные эсэмэски от Хенрика и Эмиля, которые спрашивают, где я пропадаю. Теперь я сама почувствовала раздражение.

Я ответила Хенрику, что еду домой. И снова отключила телефон.

Вечерело. Воздух был свеж и прохладен. Я не спеша побрела через парк Хумлегорден.

Стелла

Хенрик и Эмиль сидели на диване и ели попкорн. Они смотрели повтор передачи «Топ Гир» и от души хохотали, когда на экране сталкивались трейлеры.

Заметив, что я вошла в гостиную, Хенрик бросил на меня быстрый взгляд. Я увидела, что он сердится на меня. За что? За то, что я не доступна в любую секунду круглосуточно?

– Привет, мои дорогие, – сказала я.

– Привет, мамочка, – ответил Эмиль. – Где ты была?

– Да, действительно, где ты была? – повторил за ним Хенрик.

– Соскучились?

– Я прождал тебя больше часа после тренировки, – сказал Эмиль.

– Что? – изумилась я.

– Ну да, ты так и не приехала, так что мне пришлось ехать домой самому.

– Ты один поехал на метро?

– Ну да, карточка лежала в кошельке.

– Почему же ты его не забрал? – спросила я Хенрика.

Голос мой звучал обиженно, но на самом деле я была в ужасе. В моем воображении пронеслось все, что могло случиться. Эмиль мог получить травму, заблудиться, его могли ограбить или похитить. Почему же Хенрик не забрал его?

Он поднял брови. Мы уставились друг на друга поверх головы Эмиля.

– А ты почему его не забрала? – ответил он вопросом на вопрос.

– Потому что сегодня ты должен был забрать Эмиля.

– С чего ты взяла? Ведь после тенниса его всегда забираешь ты.

– Знаю. Но ты позвонил и сказал, что заберешь его сам.

– Когда это я тебе звонил?

– Во второй половине дня. После половины третьего.

– В это время у меня было совещание.

– Это был не ты. Какая-то ассистентка, которая передала, что ты его заберешь. Иначе я, само собой, поехала бы за ним сама.

– Какая ассистентка? Майя? Зачем она стала бы тебе звонить?

– Имени я не знаю. Но она ведь звонила по твоей просьбе?

– Я никого не просил звонить и передавать сообщения. Но все закончилось благополучно. Не правда ли, парень?

Он хлопнул Эмиля по плечу.

– Извини, дорогой, – произнесла я и погладила его по волосам. – Произошло недоразумение. Не предполагалось, что тебе придется ехать домой одному.

– Милая, он уже большой, – сказал Хенрик. – Мы как раз говорили об этом перед твоим приходом. Он может ездить сам.

Я собралась возразить. Не хочу, чтобы он ездил один. Ни за что.

Хенрик мгновенно считал мою реакцию.

– В последнее время он много ездил с приятелями, Стелла! Никаких проблем не возникало.

Я ушла в кухню. Налила себе бокал вина. Впервые за много лет меня тянуло закурить. Хенрик последовал за мной.

– Где ты была? – спросил он. – Я чего только не представлял себе, пока мы не могли тебе дозвониться.

Он погладил меня по руке. Я отстранилась.

– Я была в библиотеке.

– Почему ты сердишься? – спросил он.

– Это ты сердишься.

– Вовсе нет. Просто ты всегда сообщаешь мне о своих планах. Это так не похоже на тебя – быть вне доступа.

Он снова прикоснулся ко мне. Я взяла свой бокал и отошла в другой конец кухни.

– Незачем сразу меня обвинять, – сказала я.

– Незачем сразу на меня обижаться. В последнее время ты ведешь себя немного странно. Не может быть такого, что ты проецируешь на меня свое настроение?

– Ты пытаешься играть в психолога, Хенрик? Пожалуйста, оставь это.

Он сложил руки на груди.

– Если бы я сказал, что заберу Эмиля, я бы это сделал, не так ли? – произнес он. – И я еще ни разу не просил своих сотрудников звонить тебе от моего имени.

– Но ведь кто-то мне звонил. Или ты думаешь, что мне это померещилось?

Эти слова он оставил без ответа. Вместо этого он произнес:

– Эмиль уже в состоянии ездить один, Стелла. Ему тринадцать лет. Тебе не нужно без конца провожать и встречать его.

– Да я с удовольствием это делаю.

– Это не обвинение.

Я отвела глаза.

Он демонстративно вздохнул и вышел из кухни.

Краем глаза я заметила какое-то движение и отшатнулась от окна.

Кто-то прошел мимо наших окон по улице. Осторожно наклонившись, я всмотрелась в темноту. По улице на ветру носился пустой пакет. Упершись руками в кухонную столешницу, я перевела дух. Что со мной? Я схожу с ума?

Еще несколько недель назад самостоятельная поездка Эмиля домой не вызвала бы у меня такой бурной реакции. Я не боялась бы, не впадала в паранойю. Но мне напомнили, какие последствия может иметь даже крошечная халатность.

Когда я оставила Алису одну, последствия оказались катастрофическими.

Я потеряла ее навсегда.

И Эмиль – его я тоже оставила одного. В тот раз все закончилось благополучно, ничего не случилось. Но задним числом я поклялась никогда больше не проявлять небрежности. Когда он был маленьким, я всегда избегала музеев и больших скоплений народа. И сейчас я предпочитаю, чтобы он приводил друзей ночевать к нам, а не сам ночевал у других. Хампус и Пернилла – единственное исключение, помимо дедушки с бабушкой. Я подвожу его на тренировки и матчи. Отвожу или провожаю к друзьям, даже если они живут неподалеку. Знаю, это называется гиперопека.

Хенрик пытался как-то уравновешивать это, насколько возможно. Возил Эмиля в парк аттракционов «Грёна Лунд» – сама я была не в состоянии поехать с ними туда. Он старался не придавать всему этому особого значения. И с годами я научилась справляться со своими страхами, постепенно ослаблять контроль. Дело пошло на лад. Но теперь…

Эмиль должен учиться самостоятельности, в этом я отдаю себе отчет. Но ему всего лишь тринадцать. Пока я не готова его отпустить. Возможно, и никогда не смогу.

Я разогрела еду, стоящую на плите, но есть мне совсем не хотелось. Поковырявшись в тарелке, я выбросила все в помойку. И неподвижно замерла возле мойки.

Так не может больше продолжаться. Я должна поговорить с Хенриком. Рано или поздно – он имеет право знать, что я нашла Алису. Надо только объяснить ему, что на этот раз все по-настоящему. Он поймет. Он поможет мне.

Наполнив два бокала вином, я вышла в гостиную. За окном было темно, ветер качал кроны деревьев. Снова собирался дождь. Я зажгла свечу на журнальном столике и подошла к окну. В тот момент, когда я протягивала руку, чтобы взять подсвечник, стоящий на подоконнике, я увидела в окне фигуру. Человек стоял на улице за домом. Он смотрел на меня.

Под низко надвинутым капюшоном невозможно было рассмотреть лица. Такой же бесформенный дождевик, как в прошлый раз. Такая же напряженная поза. Такой же угрожающий вид.

Я распахнула дверь на открытую веранду.

– Что тебе нужно? – закричала я. – Сгинь! Оставь меня в покое! ПРОЧЬ ОТСЮДА!

Я хотела выбежать в сад, но споткнулась о порог. Падая, я схватилась за штору, карниз не выдержал моего веса и сорвался вниз. Я вывалилась в дверь, как куль с мукой.

– Мама, что случилось? – крикнул Эмиль, подбегая ко мне.

Вслед за ним появился Хенрик.

– Там кто-то стоит, он следит за нашим домом, – сказала я, показывая пальцем. – Смотрите. Вон там. С капюшоном, закрывающим лицо. Он тут уже стоял. Тот же плащ, тот же капюшон.

Хенрик вышел из дома и огляделся. Эмиль последовал за ним. Они осмотрели улицу в обоих направлениях и вернулись в дом. Хенрик сел на корточки рядом со мной, погладил меня по плечу.

– Пошли в дом, дорогая. Там никого нет.

Я посмотрела на него.

– Там кто-то стоял. Только что.

Хенрик отвел взгляд.

– Ты ведь веришь мне? – спросила я.

Он взял меня под руку, и они с Эмилем без единого слова помогли мне подняться.

– Хенрик! Ты ведь веришь мне?

– Во всяком случае, сейчас там никого нет, – ответил он и улыбнулся.

Эта улыбка мне хорошо знакома. Ею он всегда пользуется, когда считает, то я ошибаюсь. Когда ему хочется, чтобы я не была слишком впечатлительной, не истерила.

Я посмотрела наружу сквозь оконное стекло. Хенрик и Эмиль тоже. Кто-то шел по улице. На нем был дождевик с капюшоном. Я схватила Хенрика за руку.

– Это он, – прошептала я.

– Да ну, перестань. Неужели ты не узнала Юхана? – Хенрик указал рукой. – Он, как всегда, выгуливает собаку.

И он совершенно прав. Это наш сосед. Снова шатается по улице со своей проклятой собачонкой. Плащ у него более светлый, только теперь я это замечаю. Юхан Линдберг заметил, что мы стоим у окна, уставившись на него. Он ухмыльнулся и помахал нам рукой. Хенрик улыбнулся и помахал ему в ответ.

Затем перевел взгляд на меня.

Улыбка на его лице погасла.

22 июня 2003 года.
Я нашла ее. Я нашла Алису.
Две недели назад, когда мы гуляли по «Скансену». Мы с Эмилем стояли в очереди за мороженым.
Там была она.
Я сразу узнала ее. Она выглядела точно так же, как если бы осталась со мной. В следующее мгновение она снова растворилась в толпе.
Опять. Это не должно повториться.
Оставив Эмиля в коляске, я побежала за ней. Расталкивала людей, кричала, чтобы они ушли с дороги. Выкрикивала ее имя.
Ее не было. Она снова исчезла.
Тут я вспомнила об Эмиле и побежала к нему.
Он плакал, ему было одиноко. Его тоже могли у меня похитить.
Никогда в жизни не оставлю своего ребенка без присмотра. Никогда, никогда, никогда. Вообще не нужно было идти с ним в «Скансен». Там слишком много народу. Там куда проще скрыться.
Это никогда больше не повторится.
Даниэль помог мне. Он приехал, как только смог. Я рыдала, и он позвонил в полицию.
Все эти вопросы. Где вы ее видели? Когда? Как она выглядела? Что на ней было надето?
Я рассказываю. В очереди за мороженым, около трех часов дня. Густые темные волосы, ямочки на щеках и остроконечное ухо. На ней было голубое платье, и она была примерно такая. Как Эмиль. С нею был мужчина.
Они смотрят на меня странным взглядом. Глаза у них суровы. Ледяным тоном они сообщают мне, что это была не Алиса. Ей уже не год. Она должна быть больше, чем Эмиль, говорят они. Вы видели кого-то другого. Алисе было бы сейчас десять лет.
Но они не знают. Они ничего не понимают. Они не ощущают ее внутри себя, как я. Они пытаются утешить, казаться добрыми, но у меня за спиной они шепчут Даниэлю, что я больна, что у меня нервный срыв. Они лгут.
Никакой у меня не нервный срыв. Я видела своего ребенка. Я видела ее.
Я видела Алису.
Мне холодно. Руки как лед. Меня трясет от холода, хотя меня накрыли одеялом. В голове и спине жжет. Руки дрожат – наверняка от лекарств, которыми они меня накачали. Хочу домой. Не хочу оставаться здесь.
Хенрик привез меня сюда. Оставил меня здесь.
Я заснула на постели в стерильной белой комнате. Одна.
Проснулась. Вялость. Пустота. Они сказали, что ко мне пришли. Мне помогли подняться с кровати, отвели меня в комнату для свиданий.
Там сидел Даниэль. Обнимать меня он не захотел. Вид у него был встревоженный. Он сердился. Сказал, что не хочет еще раз через все это проходить.
Я закричала ему в лицо – а я что, хочу? Я хочу жить без дочери? Хочу я тосковать, теряться в догадках и не получать ответа?
Он сказал, что затем мы и похоронили ее.
Для того чтобы идти дальше.
А потом я увидела Хенрика. Он стоял в углу с бледным лицом и смотрел на меня, словно не узнавая.
Даниэль сказал: «Ты могла потерять и сына».
Он выразил сожаление по поводу того, что произошло. Пожелал мне хорошей жизни.
И ушел.
Хенрик тоже ушел. Не знаю, решится ли он прийти снова. Даже не знаю, отпустят ли меня домой.
Когда он ушел, я стала кричать ему вслед. Я все кричала, кричала, кричала, пока мне не сделали укол, чтобы я заснула.


Изабелла

Я была одна в квартире. Юханна ночевала сегодня у Акселя.

Лежа в постели, я смотрела в окно. Голубое небо, светило солнце. Мне казалось, что необходимо что-то сделать. Но у меня не было желания выходить из дома.

Надо позаниматься. Всегда есть то, что нужно подучить, и обычно мне это занятие нравится. Но не сейчас. Не хочу. Сил нет.

Комната у меня, как сказала бы бабушка, уютненькая. Только кровать, постельное белье и люстра новые. Все остальное из секонд-хенда: большая абстрактная картина в голубых тонах, серый ворсистый ковер и маленькие лампочки для уюта. А еще письменный стол, тумбочка из тика, стул у письменного стола – на самом деле это старый кухонный стул – и всякие побрякушки. На окне висит простая голубая занавеска. Юханна помогла нам с папой затащить все это сюда из прицепа.

Я опускаю рулонную штору и открываю свой новый «Макбук Эйр», купленный на деньги, которые я заработала летом. Проверяю обновления на «Фейсбуке». Закрываю и откладываю ноутбук. Проверяю «Инстаграм» и «Снэпчат» в мобильном. Потом скидываю одеяло и иду в кухню. Включаю электрочайник, вынимаю кружку и пакетик чая.

Квартира у нас светлая. Во всех комнатах большие окна, белые стены. Мне досталась спальня, а Юханна устроилась в гостиной. Стеклянные двери, ведущие в ее комнату, затянуты изнутри батиком с фиолетовыми разводами на зеленом фоне. В кухне висят старинные изображения пряностей, которые мы покупали вместе. Вокруг кухонного стола стоят разномастные стулья, а на полу – коврик, сотканный моей бабушкой.

Я села у окна с кружкой чая, размышляю о телефонном разговоре с мамой и о том, что я потом наговорила о ней на групповой терапии. Меня мучила совесть. Ненавижу себя за такое поведение.

Я была несправедлива. Поступила неправильно. Как можно плохо говорить о своей матери, обсуждать ее у нее за спиной? У остальных сложилось неверное впечатление о ней, потому что я была сердита и расстроена, склонна к преувеличению.