– Ах, не произноси этого слова. Никогда к нему не привыкну. Некоторые принимают меня за её старшую сестру. – Женщина манерно пожала плечами.

— Вам хочется верить, что это был несчастный случай, — заметил я. — Вам очень хочется в это верить.

Дикая штучка, однако. Я представил на её месте свою маму, и меня пробрал озноб.

Он сдержанно кивнул.

– Дело в том, что Адам пропал.

Всякое другое предположение наводит на слишком тревожные мысли. Если бы не эти девять часов, сомнений вообще не было бы.

– Такое часто случается с мужчинами. – Она достала сигарету и мундштук.

На улице мы попрощались, и он дал мне свой лондонский адрес. Он уже наполовину забрался в машину, но вспомнил что-то и сказал:

Я дал ей огня.

— Наверное, для облегчения вашей... задачи, вы должны выглядеть, как человек, которого... можно купить, тогда мошенники клюнут на вас.

– А с тобой мы этот вопрос никак не решим?

— Разумеется, — усмехнулся я.

— Тогда, если не возражаете, я предложил бы вам отрастить бачки. Удивительное дело: сантиметр-другой волос под ухом, а к человеку уже по-другому относишься!

– Дело в том, что я не знаю вопроса, – сказал я.

— Отличная идея, — засмеялся я.

Ройшн выдула облако дыма.

За два дня до отлета я отправился в Джилонг, чтобы попрощаться с Филипом и объяснить его учителю, что я на некоторое время улетаю в Европу по делам. Возвращался я через Френшэм, где обитали мои сестрички, и обе изумленно воскликнули при виде отрастающих бачков, которые сразу делали меня похожим на человека с сомнительной репутацией.

– Значит, Адам просил Агату о встрече с вами?

Хелен было уже шестнадцать лет, она превращалась в нежную, красивую девушку, изящную, как цветы, которые она любила рисовать. Из всех троих она была наименее самостоятельной и особенно тяжело страдала из-за того, что у нее нет матери.

– Именно так. Мне передали, что дело крайне важное. Я остановилась в соседнем городе, приехала неделю назад из Ирландии за сбежавшей дочерью. Ближе к этому месту подходить не хотелось. Эти лишние встречи с отцом Шивон ни к чему. Я видела ваше шоу на главной площади.

— Неужели, — взволнованно воскликнула она, — тебя не будет все лето? — Вид у нее был такой, словно гора Косцюшко вдруг превратилась в пыль.

– Вы смотрели спектакль? – удивился я.

— Ничего, ты совсем справишься и без меня. Ты ведь уже почти взрослая, — поддразнил я ее.

– Только половину. Я приходила в надежде, что найду Шивон среди зрителей.

— Без тебя и каникулы будут не каникулы.

Она долго затягивалась, обратив ко мне пристальный взгляд.

– Тебе следовало играть Себастьяна, – сказала Ройшн.

— Пригласи к нам пожить кого-нибудь из подруг.

– Я не мог.

— Правда? — Она просияла. — А можно? Как будет здорово!

– В тебе что-то не так?

И став чуть счастливее, она поцеловала меня и убежала на урок.

– Хотя бы то, что я брюнет.

Что до Белинды, то мы всегда прекрасно понимали друг друга, и только ей одной (я должен был это сделать) я рассказал о настоящей причине моего внезапного «отпуска». Эта новость ее очень огорчила, чего я никак не ожидал.

– Ох, не смеши! Если всю жизнь следовать правилам, можно умереть со скуки.

– Питеру гораздо важнее было сыграть эту роль.

– Да, но смотрела-то я всё равно не в его сторону. – Ройшн кокетливо подмигнула мне, следя за реакцией.

Боже, она соблазняла меня! И я, сохранявший привычную невозмутимость перед агрессивным натиском моих кошелёчков, вдруг почувствовал растерянность.

– В целом согласен. – Я отбросил ногой валявшуюся ветку. – Поступать наперекор разумным доводам куда веселее.

Ройшн усмехнулась:

– Я жила так, потому что была такой, какая есть. Я была счастлива. – Её большие зелёные глаза взирали на меня испытующе. – А вы счастливы, юноша?

– Как посмотреть. Бывает, что иногда счастлив.

– «Иногда» – слово неудачников. Я рисковала, экспериментировала на себе, пренебрегала опасностями, порой разбивалась в кровь, но всегда жила, как мне того хотелось. «Всегда» – вот нужное слово.

Ройшн покачала головой и улыбнулась.

– Я разболталась. Мистер Карлсен поставил меня в неудобное положение. Мне привычнее, когда неудобства доставляю я.

— Дорогой Дэн, — сказала она, держа меня за руку и трогательно сопя, чтобы не заплакать, — я знаю, ты работаешь изо всех сил, чтобы дать нам образование, и, если один раз ты решил сделать что-то для себя самого, мы должны быть только рады. Но умоляю тебя, будь осторожен. Мы будем очень ждать тебя.

– По части неудобных положений Адам – мастер. Я бы охотно понаблюдал за вашим поединком, однако не знаю, где мой сосед. Честно вам скажу, я за него переживаю.

— Я вернусь, — неловко пообещал я, протягивая ей носовой платок. — Я вернусь.

– Ему что-то угрожает? – спросила Ройшн.

* * *

– Не могу сказать. Просто неясное предчувствие.

* * *

– Ты назвал меня Анной.

* * *

Я смущённо почесал в затылке.

В лондонском аэропорту я взял такси и вскоре, миновав засаженную деревьями площадь, оказался возле дома графа Октобера. Моросил серый дождь, но на моем настроении погода не отражалась. На душе было легко, ноги сами несли меня вперед.

– Твоя подруга?

– Нет. Она жена проректора Роданфорда.

В ответ на звонок строгая черная дверь открылась, приветливый слуга сразу взял мой саквояж и сказал, что сейчас же проведет меня наверх, потому что его светлость ждет меня. «Верх» оказался гостиной на втором этаже с пурпурными стенами, где вокруг электрического обогревателя стояли трое мужчин со стаканами в руках. Все трое, как один, излучали уверенность и силу, свойственные Октоберу. Это был правящий триумвират национального Жокей-клуба. Крупные птицы. Привычка властвовать и повелевать стала для них семейной традицией и вырабатывалась сотни лет. Внутри у меня все так и бурлило от радости, они же сохраняли полное спокойствие.

– Но вы с ней в близких отношениях?

— Мистер Рок, ваша светлость, — объявил слуга.

– Совсем не обязательно, – сказал я.

Октобер пересек комнату и подошел ко мне.

Моя серьёзность её рассмешила.

— Хорошо долетели?

— Спасибо, прекрасно.

– Мне это нравится, – сказала Ройшн. – Таким я тебя и представляла. Она молодая?

Он повернулся к двум мужчинам.

– Лет тридцать с малым.

– То, что нужно. В тридцать мы ещё молоды, но уже опытны, – она сделала паузу. – Можно ли уйти куда-нибудь? Невыносимо топтаться на одном месте.

— Два других стюарда — мои коллеги — приехали познакомиться с вами.

– В университет?

– Я бы предпочла бар.

— Меня зовут Мэкклсфилд, — представился более высокий, чуть сутуловатый пожилой джентльмен с ершистыми седыми волосами. Выгнувшись вперед, он протянул мне мускулистую руку. — Чрезвычайно рад познакомиться с вами, мистер Рок. — Взгляд у него был ястребиный, проницательный.

— А это — полковник Бекетт. — Он указал на третьего джентльмена, худощавого, болезненного вида мужчину, который также пожал мне руку, но его рукопожатие было слабым и вялым. Наступило молчание, они рассматривали меня, словно я прилетел из космоса.

– В Роданфорде его нет.

— Я в вашем распоряжении, — вежливо сказал я.

– Тогда я бы прошлась. Таксист вёз меня огородами целый час.

— Что ж... раз так, перейдем прямо к делу, — предложил Октобер и подвел меня к покрытому шкурой креслу. — Может быть, для начала выпьем?

Мы прошли вдоль южного крыла здания и оказались на тропинке, ведущей в деревню. В какой-то момент Ройшн усмехнулась. Я поинтересовался, в чём дело.

– Лес этот. Порождение Тартара. Поганец эдакий, стоит себе всё такой же высокий и юный, – она вдруг плюнула и жёстко сжала губы.

— Не откажусь.

– Вы и впрямь другая. В смысле полная противоположность Шивон.

Он протянул мне стакан (более ароматного виски я в жизни не пробовал), и все сели в кресла.

– Моя дочь глупа. Она – единственное, что осталось мне от прошлой жизни, кроме воспоминаний. Но мои гены в ней атрофировались и отмерли, как неразвившиеся органы.

– Должно быть, – подтвердил я. – Шивон в восторге от леса, как и её отец.

— Моих лошадей, — начал Октобер спокойным неофициальным тоном, — тренируют в конюшне, расположенной рядом с моим домом в Йоркшире. Сам я их тренировкой не занимаюсь — приходится часто ездить по делам. Лицензия на работу с лошадьми выдана человеку по фамилии Инскип; помимо моих, в конюшне содержатся и лошади моих друзей. Всего в конюшне сейчас тридцать пять лошадей, одиннадцать из них принадлежат мне. Нам кажется, что лучше всего начать работать конюхом в моей конюшне, а потом, когда приглядитесь к обстановке, переберетесь в другое место, если сочтете нужным. Пока все ясно?

– О, могу представить! – Ройшн закатила глаза.

Я кивнул.

– Настоящий Арденнский лес! Её слова.

— Инскип — честный человек, — продолжал он, — однако не всегда умеет держать язык за зубами, поэтому мы решили, что у него не должно быть никакого повода обсуждать ваше появление в конюшне. Как правило, конюхов нанимает он сам, следовательно, и вас должен нанять не я, а он.

– Какой банальный идиотизм! Какой Арденнский лес? – Ройшн рассмеялась. – В моё время лес звали Волчьим кладбищем.

Чтобы создать нехватку конюхов — тогда ваше предложение о приеме на работу будет немедленно принято, — полковник Бекетт и сэр Мэкклсфилд через два дня пришлют в мою конюшню по три жеребца каждый. Это не самые хорошие лошади, но лучшие из того, чем мы сейчас располагаем.

– В самом деле? – изобразил я дурака.

– Не притворяйся, что не знаешь. В деревне все юбки через него пропадали. Днём ходили через лес в церковь, а ночью тем же путём бегали на свидания с богатыми студентами. В Древнем Риме нас таких звали волчицами – это вы, студенты, нас тогда просвещали. Вы же и бросали нас потом, как кукол, с которыми наигрались. Хотя на самом деле бросали не тела, а души. Лес превратился в одно сплошное кладбище душ, где множество раз погибали волчицы.

– Но вы, кажется, не в обиде.

На всех трех лицах появились улыбки. Что ж, им было от чего улыбаться. Штабная работа была поставлена толково.

– Я, в отличие от этих глупышек, в душу не верила. Что такое душа? Способность чувствовать? – Ройшн покрутила головой в шляпе. – Я ничего не чувствовала здесь, – коснулась она груди слева. – Я всегда горела сама по себе, как нескончаемый фитиль.

С минуту мы шли молча. Вдруг Ройшн притормозила.

— Через четыре дня конюхи начнут жаловаться на переработку, и тут появитесь вы и предложите свои услуги. Согласны?

– Это сторожка там виднеется?

— Вполне.

– Она самая.

— Вот вам рекомендации. — Он протянул мне конверт. — От моей двоюродной сестры из Корнуолла, она держит пару охотничьих лошадей. Я договорился с ней, что если Инскип станет наводить о вас справки, она аттестует вас наилучшим образом. Поначалу ваша репутация не должна вызывать сомнений, иначе Инскип просто не возьмет вас.

– А показать тебе мою надгробную плиту?

— Понимаю, — сказал я.

Я опешил. Она засмеялась и уверенно взяла меня за руку.

— Инскип попросит у вас страховую карточку и форму для уплаты подоходного налога — обычно эти бумаги человек приносит с последнего места работы. Вот они. — Он передал мне бумаги.

– Пойдём. Мне самой интересно.

— Понятно, — сказал я. Да, чистая работа, впечатляющая. — Я хотел бы выяснить насчет допинга. Вы говорили, что анализы ничего не показали, но я хочу узнать обо всем поподробнее. Почему вы уверены, что допинг вообще применялся?

Смятение владело мной больше, чем интерес. Я не хотел бы оказаться с ней в сторожке. Но я поплёлся следом. Мы прошли сторожку ярдах в тридцати; очевидно, Ройшн избегала встречи с Диксоном.

Октобер взглянул на Мэкклсфилда, и тот заговорил неторопливым, скрипучим голосом пожилого человека:

– Теперь нужно идти строго на юг.

— Когда у лошади после финиша изо рта идет пена, глаза вылезают из орбит и она вся в мыле, у вас, естественно, возникает подозрение, что ей ввели какое-то возбуждающее средство. Любителей давать лошадям допинг обычно губит доза, потому что очень трудно определить, сколько именно вещества нужно ввести, чтобы лошадь пришла к финишу первой, не вызвав ничьих подозрений. Если бы вы видели лошадей, у которых мы брали анализы, вы бы поклялись, что им всадили огромную дозу. Но результаты анализов были отрицательными.

– Как далеко?

— А что говорят фармакологи? — спросил я.

– К самому карьеру.

— Они утверждают, что допинга, который нельзя распознать, в природе не существует, — ответил Бекетт.

Колеблясь, я всё же спросил:

— Как насчет адреналина? — поинтересовался я.

– Вы ведь пошутили насчёт плиты?

Стюарды переглянулись, и слово взял Бекетт:

– Разумеется, нет. Ну это не совсем плита.

— Почти у всех этих лошадей оказалось довольно высокое содержание адреналина, но по результатам одного анализа нельзя сказать, нормально ли такое содержание для данной лошади или нет. Лошади вообще сильно отличаются друг от друга по количеству вырабатываемого адреналина, и, чтобы определить нормальный выход адреналина для конкретной лошади, ее нужно много раз подвергнуть анализам до и после скачек, а также на разных стадиях подготовки. И лишь когда нормальный уровень известен, можно судить о том, превышена эта норма или нет. Что до практической стороны... Вы, наверное, знаете, что через рот адреналин не вводят. Его впрыскивают, и он начинает действовать мгновенно. Перед стартовыми воротами все эти лошади были абсолютно спокойны. Если лошади ввести адреналин, она проявляет признаки нервозности и возбуждения еще перед стартом. Кроме того, можно внешне определить, что лошади под кожу ввели адреналин, — вокруг места укола волосы у лошади стоят дыбом, и все становится ясно. И лишь если укол сделан точно в яремную вену, тут ничего не докажешь, но сделать такой укол очень сложно, и я уверен, что к нашим случаям он отношения не имеет.

Спустя ещё минут десять лес поредел и на фоне пробившегося неба заполнился воздухом, показался обрыв. Ройшн остановилась и повертела головой. Я продолжал глазеть ей в спину.

– Да вот же оно! Только погляди. Всё ещё здесь.

— Специалисты из лаборатории, — вступил в разговор Октобер, — посоветовали нам подумать: а не применялся ли здесь механический раздражитель? Таких способов масса, вам, я думаю, они известны. Например, электрический шок. Жокеи оснащают седла или хлысты скрытыми от глаз батарейками, во время скачки они, чтобы прийти к финишу первыми, подгоняют лошадей токовыми импульсами. Пот лошади — прекрасный проводник. На этот счет мы провели самую тщательную проверку и пришли к выводу, что ни один из жокеев, скакавших на этих лошадях, запрещенным оборудованием не пользовался.

Я подошёл к указанному стволу и увидел нацарапанную надпись, которую не смог поначалу расшифровать. Вырезанное единой линией сердце, а в нём два имени.

— Мы свели воедино все данные, результаты лабораторных проверок, массу газетных вырезок и вообще все, что может оказаться хоть как-то полезным, — сказал Мэкклсфилд, указывая на три картотечных ящика, стоявших на столе у моего локтя.

— На знакомство с этим материалом и на осмысление его у вас четыре дня, — добавил Октобер, чуть улыбаясь. — Эти дни вы будете жить здесь, комната для вас готова, мой слуга сделает все, что вам будет нужно. К сожалению, я не смогу составить вам компанию — сегодня уезжаю в Йоркшир.

Ройшн с усмешкой заметила:

Бекетт взглянул на часы и медленно поднялся.

– Я уж думала, это дерево сгнило. Стоит. – Она постучала по клёну.

— Мне пора, Эдвард. — Он окинул меня взглядом, живым и озорным, так не вязавшимся с его болезненным видом. — Вы справитесь. Только надо, чтобы раз-два — и в дамках, ладно? Время работает против нас.

– Что здесь написано?

Октобер, как мне показалось, вздохнул с облегчением. Мэкклсфилд еще раз пожал мне руку и проскрежетал:

– «Ройшн и Винсент», увековеченные в знак любви. Как-то по-детски, не находишь?

— С вашим появлением наш план вдруг приобрел реальные очертания... Что ж, мистер Рок, от всей души желаю вам успеха.

– Вы любили этого Винсента?

Октобер проводил их до парадной двери, потом вернулся и, стоя на другом конце пурпурной комнаты, окинул меня долгим взглядом.

— Все хорошо, мистер Рок, они от вас в восторге.

Ройшн резко подняла голову, и её зелёные глаза осветились тусклым пламенем.

* * *

* * *

– Он любил меня, это точно. Выпивал меня до донышка снова и снова. Мне нравилось его внимание, когда он мной обладал. А когда он с фронта вернулся, выяснилось, что в него попал осколок снаряда и обладать он мной уже не мог. Любить-то любил, но… Это как играть с неполной колодой карт – бессмысленно. А ведь так просто найти другую, полную колоду, правда же?

* * *

Я кротко кивнул.

Наверху, в роскошной, устланной темно-зеленым ковром гостевой спальне с медной кроватью, где мне предстояло прожить следующие четыре дня, я обнаружил, что слуга уже распаковал мои пожитки и аккуратно разложил их по полкам массивного платяного шкафа. На полу рядом с моим брезентовым, отделанным кожей саквояжем стоял дешевый фибровый чемодан с проржавевшими замками. Я с удивлением раскрыл его. Сверху лежал большой запечатанный конверт с моим именем. Я надорвал его и увидел, что он набит пятифунтовыми бумажками. Их было сорок, внутри также лежала записка: «Для благотворительных целей». Я расхохотался.

– Хотя, должна признать, меня пугали его намерения заполучить меня обратно. Вначале эта надпись на дереве, затем начались требования, агрессия. Я, не раздумывая, скрылась. Отправилась в bon voyage, так сказать…

В чемодане было все необходимое: от нижнего белья до мыла и зубной щетки, от ездовых сапог до плаща, от джинсов до пижамы.

– Убей меня!

Мы резко обернулись на вскрик, донёсшийся со стороны обрыва.

Из выреза черной кожаной куртки торчала еще одна записка от Октобера.

– Ну же! Убей! – продолжал требовать голос.

«Вместе с вашими баками эта куртка довершит картину. Люди сразу поймут, что вы за тип. Черная куртка и баки — это униформа всех темных личностей. Желаю удачи».

Он казался очень знакомым, но теперь звучал жёстко и агрессивно.

Я осмотрел ездовые сапоги. Они были здорово поношенные, давно не чищенные, но пришлись в самый раз. Я снял их и надел черные туфли, до одури остроносые. Черт знает что, а не туфли, но и они оказались впору. Похожу в них, пусть привыкнут ноги и глаза.

– Что ты творишь? – взмолился другой в ответ. – Опомнись!

Когда Октобер уехал в Йоркшир, я принес в комнату три картотечных ящика. Сейчас они стояли на низком столике, и, чувствуя, что пришло время браться за работу, я уселся в маленькое кресло, подвинул к себе один из них и начал читать.

– Ты ведь хочешь покарать убийцу сына! Хочешь? Ну же!

– Не верю… Не может этого быть… Зачем?

Голос Милека Кочински дрогнул. Этот голос я узнал сразу. А другой?..

Я ничего не пропускал, вчитывался в каждое слово, поэтому на прочтение всего материала у меня ушло ровно два дня. И в конце второго дня я сидел, уставившись в ковер, без единой светлой мысли в голове. Я познакомился с протоколами допросов, напечатанными на машинке или записанными от руки, которым стюарды подвергли тренеров, жокеев, старших сопровождающих конюхов, рядовых конюхов, кузнецов и ветеринарных врачей, имевших отношение к одиннадцати якобы «испорченным» лошадям. Я прочитал подробный отчет фирмы частных детективов, которые опросили не один десяток конюхов в «местах отдыха» и не узнали ничего. Документ, представленный одним букмекером, детально анализировал распределение выигрышей в результате ставок, сделанных на этих лошадей, однако резюме гласило следующее: «Мы не выявили какого-либо человека или какой-либо синдикат, получавших прибыль от всех названных лошадей, поэтому можно сделать вывод, что, если такой человек или такой синдикат существует, они делали ставки через тотализатор». Позднее я наткнулся на письмо из компании, владеющей скаковым тотализатором; в нем говорилось, что ни один из клиентов не ставил на всех указанных лошадей, но компания, разумеется, не проверяла ставки, которые делаются наличными непосредственно в месте скачек.

– Толкни меня! И всё будет кончено!

Во втором ящичке содержалось одиннадцать отчетов о результатах лабораторных анализов мочи и слюны. Первый отчет относился к лошади по кличке Уголь и был сделан полтора года назад. В последнем отчете приводились результаты анализов лошади Редьярд, их брали совсем недавно, в сентябре, то есть когда Октобер находился в Австралии.

– Как… Как это возможно?

В конце всех одиннадцати отчетов чья-то аккуратная рука вывела одни и те же слова: «Результат отрицательный».

Мы с Ройшн подбежали ближе и смогли увидеть двоих мужчин недалеко от того места, где лес кончался обрывом в карьер.

Журналистам пришлось изрядно поломать голову, чтобы впоследствии избежать обвинений в клевете. В вырезках из ежедневных газет, которыми был заполнен третий ящичек, попадались такие перлы: «Уголь совершенно неестественно бил копытом»; «Даже во время расседлывания Редьярд никак не мог прийти в себя после одержанной победы».

– Ты… У тебя всё – сын, жена, семья… Осколок летел в тебя, в тебя! Я спас тебя, собой прикрыл. А взамен… Что я получил взамен?!

Об Угле и трех последующих лошадях вырезок было мало, но, начиная с пятого случая, кому-то, видимо, вменили в обязанность собирать весь газетный материал по этому поводу. О последних семи случаях имелись вырезки из нескольких ежедневных, вечерних, местных и спортивных газет.

– Не понимаю… – голос Кочински звучал растерянно.

– Только одиночество и боль!

В конце третьего ящичка лежал средних размеров плотный конверт. На нем я прочитал: «Получено от спортивного редактора газеты „Дейли скоуп“ 10 июня». Это, как я понял, были вырезки, собранные Стэплтоном, погибшим журналистом, и я открыл конверт с надеждой и любопытством. Я очень надеялся найти хоть какой-нибудь ключ к разгадке, но, к моему величайшему разочарованию, все вырезки, за исключением трех, были дубликатами уже читанных мной.

– Разве это моя вина? – вяло сопротивлялся проректор.

– Все помыслы я сосредоточил на своей церкви. А Тео – оплевал… Жизнь мою оплевал! Всё, что я выстроил. Он всё у меня отнял! Самое дорогое! Милек, он отнял последнее, что было у меня… А я хотел спасти его!

Из этих трех в одной речь шла о женщине — владелице Угля, в другой — о лошади (не входящей в число одиннадцати), которая взбесилась и убила женщину 3 июня перед началом скачек в Картмеле, графство Ланкшир; третья вырезка представляла собой длинную статью из еженедельника «Конный спорт», в которой обсуждались знаменитые случаи введения допинга, как их удалось раскрыть и какое наказание понесли виновные. Я прочитал вырезки с большим вниманием, но ничего ценного из них не вынес.

– От чего?

После этой на редкость неплодотворной работы я весь следующий день посвятил отдыху. Бродил по Лондону, с головокружительным чувством свободы вдыхал запахи этого города, часто спрашивал дорогу и прислушивался к отвечающим мне голосам.

Отец Лерри в упор смотрел в побелевшее лицо проректора.

Сделал одну покупку — пояс для хранения денег. Он был из плотной брезентовой ткани, с карманами на молниях и совсем не выделялся под рубашкой.

– От уготованного ему за грехи конца. Спасти через мученическую смерть, заставив пройти путь Христа…

Я положил в него двести фунтов: эти деньги будут всегда со мной, где бы я ни оказался, — может, когда-то пригодятся.

Я не верил своим ушам. Ройшн схватила меня за плечо, впившись ногтями.

Вечером, как следует отдохнув, я попробовал подойти к проблеме допинга с другой стороны, выяснить, а не имеют ли эти лошади между собой что-нибудь общее?

– Я сделал нужное дело, Милек! Твой Тео обрёл мученический венец. А теперь и ты сделай. Я искуплю вину, ты мне поможешь. Самоубийство – тяжкий грех, Милек, я не могу… Толкни меня, и ты разрубишь этот гордиев узел. Накажешь убийцу сына и позволишь мне отправиться в Царствие Небесное…

Оказалось, что нет. Всех их готовили разные тренеры. Все они принадлежали разным хозяевам. В знаменательный для них день на них скакали разные жокеи. Единственная общая для этих лошадей черта заключалась в том, что между ними не было ничего общего.

– Винсент!

Я вздохнул и пошел спать.

Кочински и Лерри обернулись к нам. Ройшн сделала шаг вперёд.

* * *

– Господи, – воскликнула она презрительным тоном, – во что ты превратился!

* * *

Винсент Лерри глядел на Ройшн не мигая, с застывшей маской ужаса на лице. Но вдруг резко обернулся к Кочински и схватил его за лацканы пиджака, тряся и подталкивая к обрыву.

* * *

– Убей меня! – требовал он с остервенением, срываясь на хрип. – Я убил твоего сына! Толкни же, ну, давай! Ты трус!

На четвертое утро Теренс, слуга, с которым у меня установились сдержанно-дружеские отношения, разбудил меня, войдя в комнату с завтраком на подносе.

Кочински стоял как вкопанное в грядку пугало. Он не сделал даже попытки отстранить священника, впавшего в неистовство. Казалось, он ни о чём не думал. Его обвисшие щёки колыхались от толчков Лерри, а глаза смотрели в пустоту.

— Приговоренный к смерти позавтракал с аппетитом, — произнес он и приподнял серебряную крышку, под которой оказалась вкусно пахнувшая яичница с беконом.

В моей же голове непроизвольно всплыла мысль о его бесхарактерности. Я представил себе, какой ненавистью должен бы воспылать отец к человеку, убившему его единственного и любимого сына. Да если бы он убил, к примеру, Адама, то я…

Вместо того чтобы броситься на помощь, растащить этих двоих, отвести от обрыва, я замер в ступоре таким же пугалом. Может, потому что я беспутной своей головой понимал: Кочински мягок и аморфен и совершенно неспособен на месть или убийство.

— Как вас прикажете понимать? — спросил я, сладко зевая.

— Не знаю, сэр, что задумали вы и его светлость, но там, куда вы едете, вам придется привыкать к новой жизни. К примеру, ваш костюм и вот эта одежонка куплены в разных магазинах.

Кочински вдруг оторвал от себя руки священника, отшвырнул его прочь и зашагал к обрыву.

– Нет! – вскричал Лерри. Он схватил проректора за ворот и повалил на землю у самого края обрыва. – Не смей! Не смей, Милек! Ты не должен!

Он взял фибровый чемодан, положил его на стул и открыл замки. Осторожно, словно дорогой шелк, он разложил на кресле дешевые трусы, простую рубашку в клетку, горчичного цвета пуловер в рубчик, иссиня-черные брюки-дудочки и черные носки. Потом с отвращением достал черную кожаную куртку и повесил ее на спинку кресла, а рядом аккуратно поставил остроносые туфли.

Кочински попытался сбросить с себя священника. Они вцепились друг в друга намертво, будто в тот самый гордиев узел, который каждый из них двоих хотел разрубить по-своему. Я рванулся к ним и почти ухватил проректора за руку, но не успел. Ройшн отчаянно завизжала, завыла, обратив лицо к небу.

— Его светлость велел мне проследить, чтобы вы оставили здесь все, с чем приехали, а с собой взяли только это, — с сожалением сказал он.

Они полетели вниз, сцепившись, как два борца. Их тела раскидало в стороны при встрече с землёй.

Я позавтракал, принял душ, побрился и с головы до ног оделся во все новое. Завершала туалет черная куртка, которую я наглухо застегнул до самого верха.

Волосы, аккуратно причесанные назад, я сбил вперед, и черные завитки стали падать на лоб.

Глава 30

Вернувшийся за пустым подносом Теренс застал меня возле большого, в полный рост, зеркала. Обычно при его появлении я улыбался, теперь же, медленно повернувшись на каблуках, я встретил его жестким, с прищуром взглядом.

Вещает оракул

— Боже правый! — в ужасе воскликнул он.

Это были воистину всенародные поиски, продолжавшиеся до самого заката. Я никогда ещё не был напуган до такого предела, как в тот день, когда мы потеряли Адама. Тлевший горизонт навевал кошмарные мысли о том, что мы могли в итоге обнаружить. Обшарили все канавы и дно карьера, я лично заглянул в каждую щель церкви, облазил церковный подвал, но моего дорогого друга, этого упрямого очкастого зазнайку, так и не нашёл нигде.

— Отлично, — со смехом сказал я. — Значит, особого доверия я не внушаю?

В кромешной мгле мы с Питером, поспевая за лучами наших фонариков, столкнулись с Дартом на игровом поле. Как и мы, он взмок от многочасовых поисков.

– Куда ещё он мог его спрятать? – бросил я, поторапливая Дарта соображать быстрее.

— Никакого, клянусь этим шкафом.

– Полиция обыскала его дом, мы проверили все закоулки Роданфорда… – Дарт тяжело выдохнул.

— Ну, а еще что обо мне можно сказать? На работу вы меня взяли бы?

– Но где ещё?..

— Для начала я не пустил бы вас через парадную дверь. В лучшем случае, через черный ход. Прежде чем взять вас, я бы как следует проверил ваши рекомендации. А скорее всего не взял бы вообще, разве что работник требовался бы позарез. Я бы сказал, что вы — человек ненадежный... и немного... даже опасный.

– А что, если он без сознания? – спросил Робин.

Я расстегнул молнию на куртке, и под ней показались клетчатая рубашка и горчичный джемпер. Вид у меня был слегка расхлябанный.

– Он не может быть столько времени без сознания! – взорвался я.

– Лерри мог его опоить…

— Ну, а теперь? — спросил я.

– Адам знал, что Лерри – убийца! Стал бы он пить?

– Роб прав, – сказал Питер, попытавшись меня успокоить. – Мы не услышали ни одного звука ни в одном месте.

Он задумчиво наклонил голову.

– Он жив! Нужно продолжать поиски! Давайте ещё раз проверим лес!

– Мы уже трижды его исходили, – сказал Джо.

– Бессмысленно ночью, – покачал головой Робин. – Лучше утром…

— Да, сейчас я бы вас взял. Сейчас вид у вас вполне обыкновенный. Человек-то вы все равно не очень честный, но справиться с таким можно.

– Да как вы не понимаете…

Меня прервала Ройшн, взяв за руку.

— Спасибо, Теренс. Кажется, это как раз то, что надо. Обыкновенный, но бесчестный. — Я довольно улыбнулся. — Что же, наверное, мне пора.

– Вы проверяли бомбоубежище?

– Да, – сказал я. – Я проверил подвал.

Я с интересом отметил про себя, что впервые за четыре дня он перестал вставлять в каждую фразу автоматическое «сэр», а когда я подхватил дешевый чемодан, он даже не попытался забрать его у меня, как забрал саквояж при приезде.

– Нет, подвал – лишь вход. Само бомбоубежище дальше, за каменной стеной подвала. Оттуда ни черта не слышно.

У выхода на улицу мы попрощались, я поблагодарил его за помощь и протянул ему пятифунтовую бумажку, одну из тех, что получил от Октобера. Он с улыбкой взял деньги и продолжал смотреть на меня, привыкая к моему новому облику.

Через считаные мгновения мы толпой оказались у нужной двери. Засовы тонули в темноте, и я их не заметил, пока не нашарил. Мы отперли дверь и разом осветили мрак перед собой. Небольшая комната располагалась внизу. Фонарный луч быстро обнаружил Адама – тот сидел у стены, обняв колени, глаза были закрыты, будто бы он спал. Вокруг левого глаза пятном чернела спёкшаяся кровь.

Когда Адам шевельнул головой, я смог выдохнуть.

Я дружески улыбнулся на прощание.

…Утром нас впустили проведать Адама. Его голова, обмотанная в несколько слоёв бинтами, покоилась на двух подушках. На правом виске, где была рана, повязку оттопыривала шайба из ваты.

— До свидания, Теренс.

Помимо меня и Питера, в палату медпункта вошли Дарт, Секвойя и суперинтендант Хиксли. Я поднял створку окна, чтобы впустить свежего воздуха.

— До свидания и спасибо... сэр, — сказал он. С легким чувством на душе я пошел прочь.

– Ну, господин студент, видите, чем кончаются незаконные вмешательства в полицейские расследования? – Хиксли наставил на Адама жёлтый от никотина указательный палец, словно это было дуло пистолета. – Рассказывайте, как вы накликали неприятностей на свою голову.

Следующее подтверждение тому, что мой общественный статус с новой одеждой резко изменился, пришло от водителя такси, которое я остановил тут же на площади. Он не хотел везти меня на вокзал Кингс-Кросс и согласился, лишь когда я показал ему, что денег на проезд у меня хватит. Я сел на дневной поезд до Харрогита и перехватил несколько неодобрительных взглядов сидевшего напротив пожилого чопорного джентльмена с обтрепанными манжетами. «Что же, все идет хорошо, — думал я, глядя сквозь мелкий дождь на проносившиеся за окном осенние пригороды. — Раз люди на меня косятся, значит, вид у меня и вправду подозрительный. Есть чему радоваться», — посмеялся я про себя.

– Эта мысль пришла ко мне случайно прошлой ночью. Лерри звал свою церковь Маленькой Розой. Но ведь именно так переводится имя Ройшн с ирландского. Милек Кочински рассказал, что Лерри влюбился до беспамятства перед самой войной. Ройшн была здесь в то время, и я подумал, не могла ли она быть той самой маленькой розой, по которой так тосковал Лерри? Я решил проверить. Попросил Агату уговорить Ройшн приехать сюда и встретиться со мной…

В Харрогите я пересел на пригородный автобус и доехал до небольшой деревушки Слоу, потом спросил дорогу и прошел еще километра три пешком. До поместья Октобера я добрался около шести часов — самое подходящее время для человека, пришедшего наниматься на работу в конюшню.

– Давайте по порядку, – сухо вставил Хиксли.

Они, конечно, уже работали с высунутыми языками. Я спросил старшего конюха, и тот сразу повел меня к Инскипу, совершавшему вечерний обход.

– Конечно. Простите. Голова побаливает… Дело обстояло вот как. Винсент Лерри был начинающим врачом и заядлым бабником. Однажды в деревню приехала ирландка Ройшн. Юная, но уже с характером, сформировавшаяся особа. Ей нравилось его мужское внимание, но ей было плевать на его внезапно возникшие к ней чувства. Начавшаяся война кончилась для Лерри плачевно, и Ройшн, жившая в мире материальном, циничном, бросила его и уехала из деревни.

Много лет Лерри глушил обиду за испорченную жизнь. Тем временем Ройшн наслаждалась жизнью. Она вернулась спустя несколько лет сюда, чтобы продать дом бабушки. В тот период она встретила Диксона, результатом их короткой связи стала дочь. Шивон родилась в Ирландии, Диксон никогда её не встречал до этого времени. Шивон унаследовала внешность матери, но не внутренние качества. Этой весной Шивон приезжает сюда, знакомится с Тео, который решает подшутить над неопытной девушкой. Он устраивает нападение на неё в костюме гигантского кальмара. Тео не думал, наверное, что шутка окажется настолько грубой.

Инскип оглядел меня и поджал губы. Это был вспыльчивый, нестарый еще человек в очках с редкими и светлыми волосами и слабо очерченным ртом.

Утром к Лерри прибегает девушка в слезах. Она рассказывает о случившемся. Лерри узнаёт это лицо. Так выглядела его единственная любовь, чьё лицо забыть невозможно, чьим именем он даже назвал своё вынужденное пристанище. Перед ним была дочь той женщины, которая его бросила. Так могла бы выглядеть его собственная дочь, если бы не гадкая шутка жизни в виде осколка снаряда.

Адам перевёл дух и слегка поморщился. Видимо, голове его прилично досталось.

— Рекомендации? — По контрасту голос у него был резкий и властный.

– А осколок, как считал Лерри, предназначался не ему, а его другу, Милеку Кочински. Так почему же всю жизнь страдал он, а не друг? Почему у Милека было прекрасное здоровье, обожаемый сын, работа и наконец – молодая жена? Почему у него самого, у Винсента Лерри, не было всего этого?

Я достал из кармана письмо от кузины Октобера из Корнуолла и протянул ему. Он распечатал письмо, прочитал и положил в карман.

Вся обида, что годами топилась в глубинах души, всплыла наружу, выплеснулась гейзером. Лерри так и сказал, прежде чем запер меня: Тео изнасиловал его дочь. Настолько помутился его рассудок.

— Значит, со скаковыми лошадьми ты не работал?

– Волк линяет – меняет шкуру, но не натуру, – сказал Секвойя, покачивая головой.

— Нет.

– В девять часов мистер Кочински привёл сына на исповедь в церковь. Тео, как выяснилось, только за одним согласился туда пойти: чтобы плюнуть в сторону алтаря. Сделав это, он, довольный, уходит. Его отец спешит следом, приказав немедленно отправляться в павильон на репетицию.