50

Колдмун очнулся от кошмара, в котором были огромные деревья, тобоганы[82] и лесорубы в клетчатых рубашках, гонявшиеся за ним с топорами. Чья-то рука осторожно трясла его за плечо. Колдмун наполовину проснулся – господи, как же он устал! – и обрадовался, что все это было во сне. В золотых лучах солнца вырисовался чрезвычайно привлекательный женский силуэт и мягко ткнул в него пальцем. Может быть, он просто нырнул из одного сна в совершенно иной?

Но силуэт не желал оставлять его в покое, и Колдмун со стоном и невнятными проклятиями окончательно проснулся. В полутьме он узнал в разбудившей его сильфиде Констанс Грин.

– Да? – прохрипел он.

– Вы нужны Пендергасту, – прозвучало в ответ ее контральто. – Мы оба нужны.

Колдмун взглянул на часы:

– Прямо сейчас? Я только что дважды пролетел через всю страну ради этого парня.

– Пожалуйста, одевайтесь и спускайтесь в библиотеку отеля.

Колдмун сел и тут же со стоном повалился обратно на подушку.

– Если вы появитесь там через пять минут, – сказала Констанс, – и в относительно пристойном виде, я приготовлю вам pejúta sápa[83].

– Так, как я люблю?

– Ради всего святого, нет, конечно.

Она повернулась и, шурша дорогим шелком, вышла из комнаты.



Десять минут спустя Колдмун, одетый и вполне бодрый, вошел в библиотеку «Чандлер-хауса»: узкую и длинную комнату с окнами на Тейлор-стрит. Книжные шкафы тянулись вдоль всей стены, кое-где стояли столики и удобные кресла для чтения. Пендергаст и Констанс сидели в самом углу. Они перетащили туда диван и два кресла от других столов и устроили что-то вроде оборонительной позиции. Колдмун подошел и сел в кресло. Как и обещала Констанс, на столе стоял большой кувшин кофе и чашки с блюдцами. Не говоря ни слова, Колдмун наполнил свою чашку и опасливо сделал глоток. Потом поставил чашку на стол и поглубже устроился в кресле.

Пендергаст сидел напротив, осунувшийся и бледный до такой степени, что легко мог стать подходящей кандидатурой для отлавливающей монстров аппаратуры Мюллера.

– Я хочу рассказать вам одну историю, – начал он.

– О, чудненько! – не без сарказма ответил Колдмун.

Он посмотрел в «Википедии» статью о Д. Б. Купере и действительно неплохо развлекся, но совершенно не понял, как это знаменитое нераскрытое дело может быть связано с нынешними убийствами… Хотя и уловил две-три возможные связи с недавней поездкой на Запад.

– Каждому из вас известна своя часть этой истории, – продолжил Пендергаст. – Но оба вы не знаете ее целиком. Наша поездка прояснила ее половину. Вторая половина – заслуга Констанс. Я дал ей очень сложное поручение… И она его выполнила.

– Что это было за поручение? – поинтересовался Колдмун.

– Задать владелице «Чандлер-хауса» четыре вопроса.

«Четыре вопроса?» Колдмун оглянулся на Констанс. Она сидела на диване рядом с Пендергастом совершенно тихо и подчеркнуто безучастно. Колдмун по личному опыту знал, что это дурной знак, и постарался незаметно отодвинуть свое кресло от дивана.

– Я расскажу историю, воссозданную при помощи Констанс с максимально возможной точностью. Время здесь имеет решающее значение.

Пендергаст перевел дыхание.

– Чуть больше пятидесяти лет назад молодая женщина по имени Алисия Райм получила работу конструктора в авиакосмическом комплексе «Боинг» в Портленде, штат Орегон. Она была блестящим инженером, и ее перевели из чикагского представительства в центр передовых технологий. Это было секретное предприятие, мало чем отличавшееся от «Сканк уоркс» «Локхида». Его инженеры разрабатывали новые направления в авиастроении. С тысяча девятьсот семидесятого года они сделали ряд важных шагов в создании систем дистанционного управления и в использовании новых подходов к повышению безопасности полетов. На тот момент Райм была единственной женщиной-инженером в «Боинге».

Вскоре Райм поняла, что старшие инженеры отдела крадут ее разработки и присваивают все заслуги себе. Учитывая ее недостаточный стаж и тот факт, что она – увы! – была женщиной, начальство заняло круговую оборону и закрыло глаза на то, что происходит. Прошло не так уж много времени, прежде чем увлеченность Райм сменилась разочарованием и даже обидой.

К тому времени она сблизилась с одним пожилым инженером, работавшим с передовыми технологиями. Когда-то он был восходящей звездой, но постепенно его идеи становились трудновыполнимыми, а потом и вовсе неосуществимыми, и поэтому их все чаще критиковали или, хуже того, отвергали. Ко времени встречи с Райм такое отношение вынудило его работать в одиночку, ни с кем не делясь результатами. Он давно овдовел, у него не осталось родных, с кем можно было бы поговорить. Его столько раз высмеивали, что он теперь держал свои проекты в секрете, запирая в сейф, когда уходил с работы.

Неудивительно, что между ним и Алисией Райм, двумя отверженными в своем отделе, завязалась дружба. В конце концов пожилой инженер поделился с ней секретом своей работы.

Он решил разработать программное обеспечение, способное смоделировать поведение человека. Его подход был ошеломляюще нетрадиционным, с использованием куда более продвинутого языка программирования, чем те, что основаны на обработке списков. Целью работы было предсказание с помощью искусственного интеллекта поведения пилота в той или иной ситуации. Если бы программа смогла это сделать хотя бы с минутным опережением, она стала бы чрезвычайно действенным инструментом предотвращения ошибок пилота.

Увы, все его усилия создать предсказывающую программу закончились провалом. Миром управляет хаос, и человеческое поведение – предмет слишком сложный.

Пендергаст помолчал, дав возможность своему замечанию осесть в головах немногочисленных слушателей, а затем продолжил:

– Но этот инженер был настоящим научным гением, не готовым к тому, чтобы признать поражение. Отказавшись от мысли использовать искусственный интеллект, он пришел к другой идее – предвидению, основанному на эффекте кота Шрёдингера и теории множества миров физика Хью Эверетта, предложенной им в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году.

– При чем здесь этот чертов кот? – перебил его Колдмун.

– Выкиньте кота из головы. Теория множества миров – это феномен квантовой механики, который гласит, что все возможные миры физически реализованы в бесчисленных вселенных, параллельных нашей собственной.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Меня это не удивляет. Важно то, что этот пожилой джентльмен добился успеха и построил прибор, использующий квантовый эффект для предсказания будущего.

Колдмун замотал головой.

– Пойду-ка я лучше спать, – заявил он.

– Не спешите. Думаю, оставшаяся часть истории покажется вам достойной потраченного времени. Прибор этого инженера использовал квантовую механику очень оригинальным, очень практическим способом. Большинство физиков проводят время в размышлениях и теоретизировании, а он действительно что-то создал.

– И эта штука может видеть будущее, – хмыкнул Колдмун. – Конечно может.

– Modicae fidei![84] – раздраженно сказала Констанс. – Сидите тихо и, может быть, что-нибудь поймете.

Возникла короткая неловкая пауза. Колдмун налил себе еще кофе и решил, как просила Констанс, держать свои мысли при себе.

Пендергаст сцепил пальцы:

– Многомировая интерпретация утверждает, что мы живем в мультивселенной – месте, где все возможные результаты любого действия случаются одновременно. Кот Шрёдингера жив в одном мире, но умер в другом.

– Опять этот кот, – проворчал Колдмун.

– Или более прозаично: в нашей вселенной мы спокойно беседуем друг с другом. А в другой, но параллельной нашей вы встали и пошли спать. В третьей же потолок прогнил и обрушился на наши головы. И так далее, до бесконечности.

Он остановился, словно ожидая новых возражений Колдмуна. Затем, не дождавшись ни слова, оглянулся на Констанс и продолжил:

– События во вселенных, параллельных нашей, не всегда отличаются настолько драматически. Физики убеждены, что вселенные, больше похожие на нашу, находятся ближе к нам в квантовом потоке времени. Согласно теории бран эти вселенные расположены в многомерном пространстве слоями, рядом друг с другом, подобно мембранам. Так близко, что иногда соприкасаются и тем самым открывают окно или портал между собой.

Нашему пожилому инженеру удалось, используя описанные мной принципы, создать прибор, способный открыть такое окно и заглянуть в соседнюю вселенную, очень-очень близкую к нашей, за исключением того, что она находится на чуть иной временной линии. Прибор не может увидеть наше будущее. Он заглядывает во вселенную, почти идентичную нашей, но на минуту вперед.

– Бред какой-то! – сказал Колдмун.

– Уверяю вас, что это основательно продуманная теория, которую разделяет большинство физиков.

– Много ли толку с того, что заглянешь на минуту в будущее? – спросил Колдмун.

– Это все меняет, как вы сейчас убедитесь.

Колдмун умолк, и Пендергаст продолжил рассказ:

– Итак, наш пожилой инженер создал прототип прибора. Этой дополнительной минуты было бы достаточно, чтобы предупредить пилота о катастрофических событиях: разряде молнии, экстремальной турбулентности или отказе двигателя. Однако инженер устал от насмешек коллег. Ему нужна была эффектная демонстрация возможностей прибора, которую оценили бы все без исключения. Лучше всего для этого подходила фондовая биржа на Уолл-стрит. Прибор мог показать, сколько будут стоить акции минутой позже. Необязательно быть специалистом в области ракетостроения, чтобы понять ценность такого устройства.

Старик доверился Алисии Райм и рассказал ей, что собирается принести свой маленький, помещающийся в кейсе прибор в главное управление в Сиэтле, чтобы продемонстрировать его работу президенту и совету директоров в выходные после Дня благодарения.

Райм считала преступлением отдавать такой прибор «Боингу», учитывая то, как корпорация обошлась с ними обоими. Она попыталась убедить инженера сохранить изобретение для себя. Тогда они смогут бросить работу и зарабатывать деньги с помощью этого устройства. Но инженер был непреклонен: прибор принадлежит «Боингу», он был создан в рабочее время и так далее. Они жестоко разругались. Райм возненавидела корпорацию и видела в этом приборе путь к свободе, хотя и не имела на него никаких прав. Но ее пожилой приятель ни разу не позволил ей опробовать устройство и даже не показал чертежи. А теперь они перестали общаться. И он постоянно держал прибор и чертежи либо при себе, либо в сейфе.

Райм знала, что он собирается лететь из Портленда в Сиэтл рейсом триста пять «Норд-вест ориент» и возьмет с собой в салон кейс с прибором. Она также выяснила, что на этом маршруте используют «Боинг 727–100». Это ключевой момент нашей истории, потом что Райм была детально знакома с устройством этого самолета. В частности, ей было известно, что три его двигателя расположены необычно высоко в хвостовой части фюзеляжа. Он был способен летать на меньшей высоте и с меньшей скоростью, чем любой другой коммерческий реактивный самолет, не опасаясь, что двигатель может заглохнуть. Но еще более важной и практически уникальной особенностью «Боинга 727–100» была возможность выпускать кормовой трап во время полета с помощью рычага в хвостовом отсеке, который невозможно заблокировать из кабины пилота. Эту особенность держали в секрете даже от членов экипажа на коммерческих рейсах. Однако для инженеров корпорации она не была тайной.

Совет директоров собирался в Сиэтле двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года – в субботу после Дня благодарения. Накануне, в пятницу, Райм разругалась с ведущим инженером из-за того, что он присвоил ее чертежи. В результате ей приказали освободить рабочий стол до конца дня, что она и сделала. И никто больше не видел Алисию Райм… За исключением одного фермера-дефис-врача, с которым мы повстречались в лесной глуши штата Вашингтон.

– Но, черт побери, как же вам удалось во всем этом разобраться? – изумился Колдмун.

– С помощью четырех вопросов, как вы сейчас убедитесь.

Пендергаст чуть сдвинулся в кресле, облокотился на стол и посмотрел на Колдмуна.

– Вы все еще намерены отправиться спать, напарник?

51

Гэннон установила прожекторы и поставила двух своих операторов в разных углах мавзолея, чтобы они случайно не засняли один другого. Осмотревшись, она ощутила невольный трепет. Даже в Голливуде не смогли бы сделать лучшую декорацию. Вдоль двух стен располагались закрытые мраморные ниши, на дверях которых были вырезаны имена и даты, а также короткие эпитафии на английском или латыни. Часть дверей пострадала от вандалов и времени. Из нескольких ниш даже вываливались кости, а на полу валялся настоящий человеческий череп, уставившийся в потолок с застывшим в безмолвном крике оскалом. Из другой ниши свисала рука скелета с нитями сухожилий, облаченная в полуистлевший шелковый рукав с кружевами. Костяной палец украшало золотое кольцо. Это была мечта режиссера. Но в то же время Гэннон стало не по себе от мысли, что эти останки когда-то были живыми людьми, что это не разрисованный гипсовый реквизит со съемочной площадки. Почему никто не заботился об этих старых могилах и они оказались в таком пугающем запустении?

Центральная часть склепа была открыта и вела к широкому проходу в задней стене. Деревянные двери, которые когда-то его закрывали, очевидно, сгнили, а затем были разбиты и сорваны с петель вандалами, а щепки разлетелись по всему полу. Лестница за дверью вела на нижний уровень со стенами из тесаных каменных блоков и сводчатым потолком, с которого свисали тонкие известняковые сталактиты. В отраженном свете Гэннон разглядела новые ниши, также разрушенные вандалами. Она содрогнулась.

Оторвав взгляд от дверного проема, она обернулась к Грегору.

– Передвинь дымовую машину вот туда, – попросила она.

Она терпеть не могла этого крупного мускулистого парня. Он делал все, что она ему говорила, но демонстративно медленно и неохотно. Разумеется, и дымовую машину он поднял с недовольной миной.

– Скажи точнее, куда поставить? – спросил он измученным тоном, как будто получил слишком расплывчатое указание, понять которое просто невозможно.

– Прямо в угол, где ее не будет видно, – сказала Гэннон.

Ей еще не случалось оказываться на съемочной площадке, где не было бы хотя бы одного мудака. Но она никогда не поддавалась на провокации – даже подонков-сексистов. В этот раз уродов собралось сверх всякой меры, но их уравновешивало удовольствие находиться в Саванне и наблюдать за эффективной работой Бэттса и талантом Мюллера, каждый из которых прекрасно понимал, что делает, – пусть даже это была фальсификация.

– Грегор, – сказала она, – установи «Лум кьюб»[85] возле дальней стены, примерно в трех футах над землей.

Не проронив ни слова, он перенес фонарь, подсоединил его к кабелю и включил. Гэннон критически изучила результат. Свет снизу придавал сцене жутковатый вид в духе Лона Чейни[86] – очень эффектно, если не переусердствовать.

Бэттс приступил к следующей сцене с Мюллером. Камеры заработали, и Мюллер вошел в дверной проем мавзолея, пробивающийся фоновым пятном сквозь туман за его спиной. Серебряная лоза дергалась в руках.

– Зло! – произнес он зычным голосом. – Великое зло скрыто…

К концу фразы он почти перешел на шепот. Снова очень эффектно. Гэннон оглянулась: операторы ухватили момент, как всегда.

– Первый, дай медленную панораму, – пробормотала она в гарнитуру.

Крейг сделал панорамную съемку, задержавшись на руке скелета и черепе на полу. Великолепно!

– Второй, крупный план лица.

«Стэдикам» Павла приблизил дергающееся лицо Мюллера с выкаченными неподвижными глазами. Лоза по-прежнему дрожала и вдруг медленно начала поворачиваться вниз – в сторону двери и лестницы за ней.

– Внизу! – срывающимся шепотом произнес Мюллер. – Внизу!

52

В течение нескольких последних минут рассказа Пендергаста, по мере того как все прочитанное Колдмуном о Д. Б. Купере складывалось воедино в его голове, он становился все более увлеченным… и все более недоверчивым.

– Так вы утверждаете, что эта Алисия Райм и была Д. Б. Купером? – спросил он. – Тем самым угонщиком, которого так и не нашли, а преступление так и не раскрыли?

– Браво! – Пендергаст обернулся к своей воспитаннице. – А не подбодрить ли нам этого мужчину маленьким глотком «Лагавулина»?

– Почему бы и нет?

Колдмун заметил, что при всей кажущейся бесстрастности, Констанс как будто бы излучала непривычную холодность… и к нему самому, и к Пендергасту. Он с благодарностью принял протянутую ему щедрую порцию скотча. А Пендергаст тем временем наполнил второй стакан для Констанс, а третий – для себя.

Пендергаст снова поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Может быть, вы уже поймали нить, агент Колдмун, и теперь расскажете нам, куда она ведет?

Почувствовав некоторую снисходительность в голосе Пендергаста, он хотел было отказаться, но история была такой экстравагантной и интригующей, а концы с концами сходились так стремительно, что Колдмун не смог устоять.

– Хорошо, давайте разбираться. Райм добилась увольнения из «Боинга», и поэтому ее исчезновение не вызвало никаких подозрений. Она забронировала билет на тот же рейс, переодевшись мужчиной, чтобы пожилой инженер ее не узнал. И назвалась Дэном Купером в расчете сбить со следа будущее расследование.

– Правильно, – сказал Пендергаст. – В те годы можно было без труда забронировать место по вымышленному имени.

– Это произошло в среду, за день до Дня благодарения. После взлета он… то есть она… показала стюардессе кейс с бутафорской бомбой, а потом написала записку с требованием двухсот тысяч долларов. Идея была в том, чтобы все выглядело как банальный угон самолета, отвлекая внимания от ее истинной цели. Она попросила два полных комплекта гражданских парашютов, основной и запасной.

Пендергаст кивнул:

– Это было сделано, для того чтобы убедиться, что парашюты не повреждены, а второй комплект подразумевал, что она намерена взять заложника.

– Правильно. А когда «боинг» приземлился в Сиэтле, она получила выкуп в двести тысяч долларов и парашюты, после чего приказала всем покинуть самолет. Но не разрешила забрать багаж.

– Совершенно верно, – согласился Пендергаст.

– Смотрим дальше… – Колдмун вернулся мыслями к прочитанному ранее. – Купер потребовала, чтобы пилот доставил ее в Мехико, с дозаправкой в Рено. При этом самолет должен был пролететь ночью над обширными труднодоступными лесами. Она отправила весь экипаж в кабину пилота, чтобы никто не мог за ней наблюдать. Потом открыла багажные ящики и забрала нужный кейс.

– Да, – сказал Пендергаст. – После было отмечено, что многие ящики открыты, вещи разбросаны как попало, а некоторые из них так и не удалось найти. Несомненно, она спустила хвостовой трап и выбросила часть багажа, опять же для того, чтобы запутать следствие и скрыть свою истинную цель.

– Правильно. А потом она взяла кейс и прыгнула. – Колдмун покачал головой. – Представьте себе, что вы прыгаете с самолета ночью в такую грозу. Для этого нужно иметь стальные яйца, а ведь она всего лишь женщина.

Пендергаст глотнул немного «Лагавулина».

– Дело Д. Б. Купера – одно из самых долгих в истории ФБР. Его закрыли всего несколько лет назад, так и не раскрыв. Предлагались различные места приземления, было опрошено и отпущено множество подозреваемых. Проводили бесчисленные компьютерные и натурные реконструкции с учетом вращения Земли, скорости ветра, высоты прыжка, но не обнаружили ни тела, ни денег. Много лет спустя на отмели реки Колумбия нашли полусгнившую пачку выданных угонщику купюр. И многие поверили, что он погиб.

Он посмотрел на Колдмуна.

– Если бы вам пришлось оказаться на месте Купера… как бы вы поступили, спрыгнув с того самолета?

Колдмун на мгновение задумался.

– Полученный выкуп тратить нельзя. На этом попались похитители Линдберга[87]. Он, то есть она должна была понимать, что ФБР заснимет на микропленку или пометит каждую купюру, прежде чем передать ей. Поэтому она разбросала деньги по ветру, чтобы создать впечатление, будто разбилась при приземлении. – Он помолчал. – Следующий момент. Я бы затянул свободное падение, насколько хватило бы смелости. И это вместе с пущенными по ветру деньгами сбило бы со следа любую поисковую группу. К тому же так меньше шансов на то, что кто-нибудь засечет твой парашют.

Колдмун отпил еще немного «Лагавулина», и тогда заговорил Пендергаст:

– В точности так все и произошло… за одним исключением. Что-то пошло не так с парашютом, и она сильно пострадала при приземлении.

– Но не умерла, – добавил Колдмун. – Это очевидно. Доктор Куинси спас ей жизнь.

– Совершенно верно. А теперь мы должны обратиться к Констанс за финальной частью истории. Потому что Констанс узнала ее непосредственно от источника.

– Этот допрос, вероятно, был последним моим разговором с Фелисити Фрост, – произнесла Констанс после короткой паузы.

– Вы хотите сказать, с Алисией Райм, – поправил Колдмун. – Она же Д. Б. Купер.

Пендергаст кивнул:

– Это был первый вопрос, который я попросил Констанс задать Фрост: «Вы Д. Б. Купер?» Как я и рассчитывал, он настолько ее обезоружил, что получить ответы на три остальных вопроса стало намного проще. Констанс?

Она говорила тихо, но быстро, как будто стремилась скорее от этого избавиться.

– Мисс Фрост… Алисия… хорошо разбиралась в авиационном оборудовании. Она понимала, что за угонщиком будут охотиться. Точное время ее прыжка и местоположение самолета невозможно было определить в те годы, когда еще не изобрели GPS. Она прыгнула безлунной грозовой ночью и приземлилась в огромном лесу на границе южного Вашингтона и северного Орегона, в почти недоступной для любых поисков местности. Поднятые по тревоге военные самолеты не заметили ее, когда преследовали «боинг».

Она рассказала, что, раскрыв основной парашют, принялась разбрасывать деньги, но они приклеились к куполу, и он опал. Тогда она отцепила парашют и воспользовалась запасным. В этом и заключалась ее единственная ошибка: она не заметила, что это учебный парашют, не предназначенный для настоящего прыжка. На таких обычно зашивают клапаны, но она не догадалась проверить. И вот теперь приближалась к земле с нераскрытым парашютом.

К счастью, она взяла с собой нож. У нее хватило самообладания разрезать швы и высвободить учебный парашют. Вытяжной трос сработал, и парашют раскрылся. Но скорость все еще была слишком высокой, когда она упала в воду.

– В воду? – переспросил Колдмун.

– Да, в ручей Валупт, чуть выше водопада. Течение унесло ее через водопад в озеро Валупт, возле Берри-Пэтч. Очнувшись в холодной воде, она сумела доплыть до берега, несмотря на сломанную ногу. Выбралась на галечный берег и потеряла сознание. Здесь ее и нашел утром молодой фермер. Похищенный кейс по-прежнему был привязан стропами к ее боку.

– И этим молодым фермером был Зефраим Куинси, – сказал Колдмун.

Констанс кивнула:

– Тем утром он еще не слышал об угоне самолета. Он жил один в доме. Его отца с тяжелой травмой головы отправили в больницу, где он вскоре и скончался. Куинси изо всех сил старался сохранить ферму. Алисия ничего ему не рассказала и категорически отказалась ехать к врачу. Куинси отвез ее к себе в клинику, произвел репозицию костей и наложил лонгет. В газетах в то утро не появилось новостей об угоне самолета – это произошло слишком поздно накануне вечером. Куинси ухаживал за ней почти целые сутки. Поэтому, кстати говоря, его и не было на традиционном обеде в День благодаре-ния в Берри-Пэтч. На следующее утро, раскрыв свежую газету, оставленную на крыльце, он увидел на первой полосе заголовок и словесный портрет Д. Б. Купера. И понял, что спасенная им женщина в мужской одежде и есть этот Д. Б. Купер.

Через пять минут Куинси вошел в клинику с газетой в руке. Перевязывая ногу пациентки, он упомянул, что обязан известить шерифа, и спросил, не желает ли она что-нибудь сообщить, прежде чем Куинси к нему отправится. Она рассказала ему все… или почти все. Особенно подчеркивая при этом, что никому не хотела причинить вреда и что бомба была ненастоящей. Она умоляла Куинси не выдавать ее и не вызывать шерифа.

Подозреваю, что к этому времени молодой фермер уже влюбился в нее – тот самый случай любви с первого взгляда. Ее мольбы тронули его. На самом деле он и не собирался звонить шерифу – это была просто проверка. Она осталась в его доме, он выхаживал ее. Она тоже в него влюбилась. Они провели несколько счастливых месяцев на этой затерянной в глуши ферме, подобно Тристану и Изольде в лесу Моруа. Никто не знал, что Алисия находится там. Но конечно, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Поиски шли все ближе, и агенты ФБР не раз навещали Куинси. Д. Б. Купера внесли в список самых разыскиваемых ФБР преступников, и этим делом занимались более двухсот агентов. Она не могла прятаться вечно.

К весне Алисия поправилась настолько, что была готова путешествовать самостоятельно. Она понимала, что если не покинет Куинси сейчас, то не сделает этого уже никогда. Написала ему записку с благодарностями, которую собиралась оставить на кухонном столе, чтобы избежать нелегкой сцены расставания. Однако, к ее удивлению, Куинси обо всем догадался. Он проснулся до восхода солнца, приготовил ей завтрак и даже наполнил рюкзак припасами, которых хватило бы на то, чтобы добраться до границы штата, не рискуя свободой. Он отдал ей те скудные сбережения, что у него были. А еще положил ей в рюкзак свою любимую книгу с дарственной надписью. Она уже отыскала способ получить новые документы и точно знала, что для этого нужно сделать. Оставив ферму, она направилась на соседнее большое кладбище в Пуйаллапе, нашла могилу девушки приблизительно одного с ней года рождения. И присвоила чужую личность.

– Очевидно, что Куинси нравились ее дерзость и отвага, – сказал Пендергаст. – Он даже восхищался ею как мятежницей, человеком вне закона, о чем свидетельствует посвящение: «Ты всегда будешь „тем великим социальным кочевником, рыщущим на задворках послушного, напуганного порядка“».

– Как вам удалось вытрясти из нее все это? – спросил Колдмун.

– Это сделал второй вопрос Алоизия, который окончательно разрушил ее защиту и заставил все рассказать: «Вы угнали самолет, чтобы похитить кейс с прибором?» Она ответила утвердительно.

Констанс на мгновение задумалась над этим, прежде чем продолжить.

– Под новым именем Фелисити Фрост она отправилась на Средний Запад. Шел тысяча девятьсот семьдесят второй год. В какой-то момент, уже после ухода с фермы, она научилась обращаться с прибором. Ее план, по крайней мере в кратком изложении, был таков: заработать достаточно денег, чтобы достичь независимости. Будущее могло подождать. Она научилась переносить прибор на минуту в будущее и приступила к умеренной и осторожной торговле акциями на Уолл-стрит. Приобретя некоторый опыт, она стала также торговать и опционами, способными приносить бо́льшую прибыль. Она не была алчной, но все же сумела накопить за год сумму, необходимую для того, чтобы выкупить из заклада ферму Куинси и оплатить последний год его обучения в Медицинской школе Вашингтонского университета… Анонимно, разумеется.

Колдмун не стал спрашивать, обменивались ли они какими-нибудь сообщениями – по взгляду доктора Куинси, жаждущего любой крупицы информации об этой женщине, все и так было ясно.

53

Прижимая камеру к самой решетке, Уэллстоун снимал на видео всю эту удручающую сцену: дымовые машины, надувательство с серебряной лозой, жульнические съемки бокс-камерой, указания Бэттса перед каждым дублем: «Делай так, не делай так». Уэллстоуна немного коробило их неуважение к смерти. Он обратил внимание на череп, лежавший на полу. Во имя всего святого, это же не какая-то бутафория, а чей-то отец или мать! Но он позаботится о том, чтобы это осквернение стало еще одним гвоздем в крышку гроба и окончательно похоронило репутацию Бэттса.

Решив, что выбрал не самую удобную точку обзора, Уэллстоун незаметно прокрался за угол и скорчился в темноте у передней стены мавзолея, снимая через дверной проем. Он заметил, что бронзовые петли сорваны, причем сорваны недавно, потому что металл в месте слома блестел как новый. На секунду Уэллстоун задумался, кто мог это сделать и зачем: открыть такую тяжелую дверь было непростым делом. Он пожал плечами и вернулся к фальшивому шоу ужасов.

С нового удобного места он разглядел лестницу, ведущую на нижний уровень. Странно, почему такая искусно сделанная гробница оказалась в дальнем конце кладбища, совершенно забытом и неухоженном? Должно быть, она принадлежала какому-то влиятельному саваннскому роду, теперь, несомненно, угасшему. Нужно будет разузнать что-то об этой семье. Это может стать частью разоблачения. Уэллстоун прищурился и посмотрел в объектив, пытаясь прочитать имя на дверце последней ниши. И разглядел не только имя, но и эпитафию под ним:

Хьюитт Ханникатт III
Г. Р. 1810
Г. С. 1910
Так говорит Господь Бог костям сим:
вот, Я введу дух в вас, и оживете[88].


Все это он тоже зафиксировал на видео.

Съемка в верхнем помещении мавзолея закончилась, Бэттс и Гэннон распорядились перенести все оборудование на нижний уровень. Уэллстоун едва не попался, когда кто-то выскочил наружу, чтобы отмотать еще несколько футов кабеля от генератора. К счастью, ночь выдалась беспросветной, и Уэллстоун успел отскочить в темноту. Он поежился от порывов холодного ветра, шелестевшего невидимой листвой. Шорохи то усиливались, то затихали, словно дыхание призраков. Зачем вообще понадобились два уровня в мавзолее? Ему вспомнился рассказ Говарда Филлипса Лавкрафта об одном парне, работавшем в подвале или в чем-то похожем и провалившемся сквозь пол в какой-то тоннель, прорытый снизу…

Уэллстоун выбросил эти мысли из головы. Даже ему, завзятому скептику, сделалось не по себе.

Воспользовавшись перерывом, он извлек из камеры почти заполненную карту памяти.

Все прожекторы, дымовые машины и прочее оборудование перетащили по лестнице на нижний уровень. Скрытый темнотой, Уэллстоун подождал, пока верхнее помещение не опустеет. Хотя это было рискованно, он понимал, что должен пробраться внутрь, если хочет снимать и дальше. Очевидно, что на нижнем уровне должны произойти важные события, и он не мог ничего пропустить. Сообразив, что если его поймают, то первым делом отберут карту памяти, он переложил ее из кармана в ботинок.

Улучив момент, когда все были заняты делом, он нырнул в дверной проем мавзолея, быстро пересек верхнее помещение и прижался к стене рядом с лестницей, уводящей вниз. Снизу послышался голос Бэттса, объяснявшего Мюллеру, что́ они теперь будут снимать.

Уэллстоун чуть ли не на животе прокрался к дверному проему, отодвинув человеческий череп, чтобы лучше видеть лестницу. Противный влажный запах поднимался снизу – ничего удивительного, если учесть, что там покоится.

Он поднес камеру к глазу и продолжил снимать.

54

«Это какое-то безумие», – подумала Гэннон, оглядывая нижний уровень мавзолея. Изначально это было маленькое помещение, мало чем отличающееся от склепа наверху, облицованного мрамором. Стены и потолок из тесаных каменных блоков со временем отсырели и покрылись слизью. Да и в целом нижние ниши выглядели древнее верхних. Вандалы и в самом деле разгулялись: многие ниши были разгромлены, весь пол усыпали обломки мрамора и части скелетов, а также подгнившие клочья одежды, скукоженные женские сапожки с оставшимися внутри костями, чьи-то очки и ссохшаяся голова с длинными, заплетенными в косу светлыми волосами, перехваченными двумя истлевшими лентами.

Но еще больше Гэннон поразило то, что находилось за всем этим. Кто-то снес заднюю стену мавзолея, и за ней открылся проход, вопреки всем ожиданиям ведущий в темноту. Однако это был не законченный тоннель. Казалось, его проковыряли или процарапали из-под земли. С потолка свисали корни, а пол превратился в море грязи. В глубине тоннеля Гэннон различила слабые огоньки, напоминающие светлячков, только неподвижные. Что там была за чертовщина – какие-то светящиеся грибы?

Чем больше Гэннон всматривалась в эту находку, тем более необъяснимой она казалась. Ни один вандал не стал бы тратить время и силы на то, чтобы выкопать такой длинный глубокий тоннель. Может быть, это какое-то незавершенное строительство, первый грубый шаг к расширению мавзолея, чтобы он мог вместить больше умерших? Нет, не похоже. Кроме того, если здесь рыли тоннель, то куда высыпали землю?

– Как-то стремно здесь, – пробормотал оператор первой камеры Крейг в гарнитуру. – Не стоило нам сюда спускаться.

Гэннон не ответила. Она чувствовала тревогу Крейга. Более того, разделяла ее. Даже амбал Грегор и тот выглядел подавленным и сильно потел. Здесь было душно и ужасно воняло.

– Гэннон, ты не уснула? Расставляй прожекторы!

Она обернулась к подошедшему Бэттсу.

– Это просто золотая жила, – сказал он. – Тоннель, например. Как подарок, упавший прямо на колени. Я бы сам не сумел сделать это лучше. То есть хуже. В общем, план у нас такой: Мюллер проходит от подножия лестницы к отверстию тоннеля мимо всех костей и прочей дряни. Я хочу пару кадров с этим мусором на полу. Особенно… о черт, это же голова девушки? Что за находка! Сделай хороший крупный план. Справишься?

– Конечно. – Она проглотила комок в горле. – Послушайте, я немного обеспокоена.

– Чем?

– Мне кажется, это неправильно. В смысле, не нарушаем ли мы закон, находясь здесь? Посмотрите на эти кости. Кто-то разгромил эту гробницу. Осквернил ее. Шагу не сделать, не наступив на кости.

Бэттс присмотрелся к ней, а потом запрокинул голову и расхохотался:

– О-хо-хо! Отличное место для угрызений совести – в самый разгар съемок на глубине в сто футов под мавзолеем.

– Неужели вы не задумывались о том, что наши действия могут нарушать закон?

– Разумеется, задумывался. Послушай, мы же не врывались сюда силой. Дверь была и так открыта. А кладбище – это публичное место. У меня есть разрешение снимать здесь. А если бы и не было, то мы ведь работники средств массовой информации. По первой поправке у нас есть право вести репортаж для программы новостей даже из частных владений.

– Но это ведь не программа новостей.

– Смеешься, что ли? Мюллер сейчас что-нибудь здесь найдет. Что-нибудь достойное программы новостей. Первый раз вижу этого парня по-настоящему возбужденным.

Бэттс указал на развороченное устье тоннеля.

– Он говорит, что источник турбуленций зла где-то рядом, и Мюллер его непременно отыщет и сфотографирует своей специальной камерой. – Он вцепился ей в плечо. – Сейчас не время бояться промочить ноги, Гэннон. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Правильно?

– Правильно.

И он по-своему был прав… отчасти. Но это ей не нравилось. Она снимала дорожные аварии, пожары, места преступлений, убийств и самоубийств и ни разу глазом не моргнула. Но сейчас… сейчас было совсем по-другому. Кости, тоннель и отвратительная вонь, лезущая отовсюду, – все это пугало ее.

Она глубоко вздохнула и взялась за работу, деловито объясняя Грегору, куда поставить прожекторы, а куда – дымовые машины, выставляла экспозицию. Грегор был непривычно исполнителен и покладист, и Гэннон поняла, что ему действительно страшно. Хоть одна приятная перемена. Может быть, стоило пугать его почаще. Невозмутимым оставался только Павел, оператор «Стэдикама». Он всегда выглядел так, словно засыпает на ходу. Посмотрев на его набрякшие, отяжелевшие веки, Гэннон почувствовала себя спокойнее… пусть даже и ненамного.

55

– Оставшуюся часть истории можно изложить кратко, – продолжила Констанс. – Фрост не рассказала мне о том, как провела два десятилетия между отбытием на Средний Запад и появлением в Саванне, но к этому времени она уже была вполне здорова. Ей пришлась по душе идея спасти и восстановить историческое здание, перестроив его в престижный отель. С первого же посещения Саванны она влюбилась в этот город. Нашла подходящее здание, выкупила заброшенную фабрику и возродила «Чандлер-хаус». Здесь она могла заниматься тем, что больше всего любила: книгами, живописью, музыкой. Она превратилась в надменную и эксцентричную владелицу отеля, умную и властную. Фрост продолжала вести прибыльную торговлю акциями, но не обманывалась по поводу прибора. Совершенствовать технологию было рискованно, пусть даже мощность компьютеров за это время безмерно возросла. Зарабатывала Фрост достаточно для безбедной жизни и могла купить все, что ей требовалось, но не более того. И естественно, она хранила тайну прибора.

– А кому вообще можно доверить такое? – Колдмун задумался.

– Действительно загадка, – ответила Констанс. – А годы все шли, шли и шли. В конце концов она почувствовала, как к ней подкрадывается старость.

Она замолчала словно бы на мгновение, но пауза затянулась. Колдмун недоуменно переводил взгляд с Констанс на Пендергаста и обратно.

– Все чаще и чаще она обращалась за помощью к Патрику Эллерби, управляющему отелем, – снова заговорила Констанс. – Этот красивый, но плутоватый парень поначалу был помощником управляющего. Как именно они сблизились, Фрост отказалась обсуждать. Очевидно, она испытывала к нему истинную привязанность. Думаю, в какой-то степени он заменил ей доктора Куинси: отзывчивый, немного неловкий, независимый, любящий поэзию и математику. Но, в отличие от Куинси, он не был благородным человеком. Он видел во Фрост путь к комфортной жизни. Возможно, Эллерби начал воздействовать на нее таким же способом, о котором говорится в «Письмах Асперна»[89], стараясь понравиться ей, завоевать ее доверие. Прошло время, и она рассказала ему о своей главной тайне – приборе, установленном в подвале, и, что еще важнее, о физических принципах его работы. В сущности, те же самые сведения она сообщила и мне в ответ на третий вопрос: «Как этот прибор предсказывает будущее?» И ее ответ обеспечил внушительное научное обоснование тому, о чем только что рассказывал Алоизий, и, кроме того… – Внезапно Констанс снова остановилась.

– Ты хорошо себя чувствуешь, моя дорогая? – мгновение спустя спросил Пендергаст.

– Да, спасибо, прекрасно. – Она перевела дыхание. – Как я уже говорила, в конце концов Фрост доверила Эллерби работу с прибором, поскольку все больше и больше превращалась в затворницу, не выходя из своих комнат на пятом этаже. – Тут она обернулась к Пендергасту. – Остальное расскажи, пожалуйста, сам.

Пендергаст сменил позу.

– Здесь к нашей картине добавляется новый элемент. Эллерби изучил прибор, его принципиальную схему и понял, что теперь, спустя пятьдесят лет, благодаря достижениям в компьютерной технике и программном обеспечении, а также более глубокому пониманию квантовой механики и теории бран можно добиться куда большей мощности устройства. Несравнимо большей. Ему хватило математических и компьютерных навыков, чтобы… э-э-э… как говорится, «прокачать» прибор. Эллерби был убежден, что с возросшей мощностью он сможет заглянуть в будущее не на одну минуту вперед, а на тридцать или даже на час. Этого будет достаточно, чтобы заработать миллиарды.

Разумеется, он старался скрыть свои амбиции от Фрост, но слишком уж она была проницательной, слишком хорошо разбиралась в людях, чтобы не понять, что он задумал. Как показали бухгалтерские журналы и компьютерная экспертиза, он внезапно начал зарабатывать огромные деньги. Двести миллионов долларов за три недели. И все совершенно открыто и законно. Поскольку, видите ли, не существует закона, запрещающего играть на бирже с помощью машины времени. Приблизительно в это время Фрост предприняла чрезвычайные меры – вышла из своих покоев и обследовала подвал, застав Эллерби за тем, что было ему категорически запрещено. Это привело к отвратительному скандалу, который слышала половина персонала отеля. Но при своей старческой немощи Фрост уже не могла остановить Эллерби.

– Так вы утверждаете, что он нашел способ повысить мощность прибора, чтобы проковырять еще большую дыру в параллельную вселенную? – спросил Колдмун.

Пендергаст кивнул:

– Ваша аналогия вполне уместна. Потому что на этом месте история Эллерби заканчивается… и начинается наше расследование убийства. Здесь вступает в игру мой четвертый, и последний вопрос.

– Какой?

– «Связана ли смерть Эллерби с прибором?» – ответил Пендергаст. – Но при этом мы забрались на столь умозрительную территорию, что Фрост отказалась дать Констанс хоть какие-то объяснения. Однако очевидно, что, по мере того как возрастала мощность прибора, та дыра, которую проковырял Эллерби, становилась все шире и шире. Эллерби зарабатывал на бирже все больше и больше… пока это не случилось.

– Это? – повторил Колдмун.

– Дыра сделалась такой большой, что…

Он замолчал, сверкающие глаза неподвижно смотрели на слушателей.

– Сквозь нее пробралось нечто.

– Какое еще «нечто»? И откуда оно пробралось?

– С той стороны.

Пендергаст встал.

– Думаю, время объяснений закончилось. Пора взглянуть на все собственными глазами. – Он обернулся к Констанс. – Ты не могла бы показать нам дорогу?

56

Растянувшись на верхней ступеньке, ведущей на нижний уровень лестницы, Уэллстоун снимал ролик за роликом, стараясь экономить место на второй, и последней карте памяти. Проклятье, нужно было взять с собой больше… Но с другой стороны, он и представить не мог, что наткнется на такую золотую жилу. А она действительно золотая: тот последний эпизод, когда Бэттс успокаивал ведущего оператора и разбивал все ее возражения, – одного этого разговора хватит, чтобы поймать Бэттса на крючок. Там много всего было не так: паранормальное надувательство, вторжение на частную территорию, омерзительное неуважение к мертвым. Уэллстоун слышал, как то и дело хрустят кости под ногами рабочих, растягивающих туда-сюда кабели и расставляющих прожекторы и дымовые машины.

«Но что за чертовщина там творилась?» – размышлял он, лежа с камерой наготове. Это уже выходило за рамки обычного вандализма. Кто-то потратил много времени и сил, чтобы взломать двери ниш, вытащить оттуда останки и разбросать вокруг. И вероятно, это был не один человек. Больше похоже не на выходку пьяных бестолковых подростков, а на преднамеренную попытку осквернить место упокоения семейства Ханникатт.

Внизу снова начали снимать. Свет прожекторов пронизывал искусственный дым, превращая его в светящийся туман, клубами стелившийся над полом, пока Мюллер продолжал свой балаган с поддельной камерой и обсидиановым стеклом. Боже, как хотелось бы Уэллстоуну заполучить камеру в свои руки! Но он напомнил себе, что теперь это уже излишне: видео и разговоры, которые он записал за последние полчаса, утопят Бэттса глубже Марианской впадины.

Снизу пахнуло зловонным, как выхлоп из глотки вурдалака, воздухом. Что за гадость они там потревожили, способную испускать такой мерзкий запах? Внизу продолжал клубиться туман, отчего воздух становился все более спертым, почти вязким. Непрошеные образы завертелись в голове Уэллстоуна: разложившиеся тела, покрытые плесенью ниши, гноящаяся плоть мертвецов, выделяющая трупный газ. Он попробовал дышать ртом.

Похоже, теперь бутафорское приспособление Мюллера потянуло его внутрь покрытого слизью устья странного тоннеля, который Уэллстоун едва различал в дальнем конце мавзолея. И Бэттс, вероятно, собирался продолжить съемки уже внутри его.

Но по виду съемочной группы Уэллстоун понял, что с них уже хватит. Предложение Бэттса вызвало не просто недовольство, а сопротивление. Первым заговорил здоровяк, и его голос долетал до Уэллстоуна отраженным и искаженным в замкнутом пространстве. Парень не желал забираться в тоннель. Там было по щиколотку грязи и совершенно нечем дышать. Все, что он готов был сделать в таких условиях, – это закрепить «Стэдикам» внутри тоннеля. Ведущий оператор поддержала его, заявив, что тянуть кабель по воде очень опасно.

Бэттс спорил, уговаривал, умасливал. Мюллер же хранил молчание, держа оборудование наготове. Гэннон продолжала настаивать на рискованности этой затеи и снова забеспокоилась о том, что все это может втянуть их в большие неприятности.

Непохоже было, чтобы Бэттс хоть немного продвинулся вперед. Уэллстоун отполз от края лестницы, готовый бежать из мавзолея, если начнется бунт.

Бэттс обернулся к Мюллеру, надеясь втянуть его в спор.

Уэллстоун напряг слух, пытаясь расслышать голос с густым немецким акцентом. Мюллер настаивал на том, что нужно войти в тоннель. В конце концов, именно там находился источник зла. Все его инструменты ясно показывали одно и то же. Ради этого съемочная группа пришла сюда, ради этого все они рисковали… и отступить сейчас значило упустить прекрасную возможность и потратить силы впустую.

Бэттс тут же набросился на здоровяка и обозвал его тряпкой, с презрением заявив, что обойдется своими силами. У «Стэдикама» есть собственная подсветка, а Бэттс сам понесет остальное оборудование. Гэннон тоже может не подходить к тоннелю, если не хочет, а Бэттс и Мюллер вдвоем отправятся туда со «Стэдикамом».

Ведущий оператор с большой неохотой согласилась на это.

Пока они разбирали оборудование и переносили к устью тоннеля, Уэллстоун осознал, что ему выпал еще один шанс, и ухватился за него. Он прокрался вниз по скользким ступеням, вжимаясь в темноту дальней стены, чтобы не попасться никому на глаза. С каждым шагом затхлый воздух становился все омерзительнее.

У подножия лестницы Уэллстоун нашел новое укрытие за огромной крышкой разгромленной ниши, нависшей над лестницей. Он опустился на колени и следил за происходящим через видоискатель камеры. Это была отличная точка обзора. Уэллстоун все видел, все мог заснять, а его мощный телеобъектив еще больше приближал место действия.

57

В назначенный час сенатор Дрейтон вышел из штабного автобуса, который перегнали на лужайку и припарковали возле памятника конфедератам. Под руку с женой в сопровождении помощников он обошел помост, поднялся по лестнице и зашагал к трибуне. В тот же миг оркестр грянул «Боевой гимн республики». Он посмотрел на массивные «Ролекс президеншл»: ровно девять часов. Толпа встретила его появление громогласным ревом, аплодисментами, гудками, свистом и трещотками. Упиваясь этим моментом, Дрейтон вскинул обе руки в знак победы. Тысячи сидевших на большой лужайке людей вскочили как один человек, приветствуя его, стоявшая позади толпа бушевала ничуть не меньше.

Дрейтон улыбнулся и помахал рукой, а шум все не утихал. Секунды растянулись в минуты. Волна не поддающегося описанию восторга накрыла его. Это было лучше, чем секс, лучше, чем глоток превосходного бурбона, – энергия победы, восхищения, власти. Как может он проиграть при таком разливе поддержки? Его жалкому противнику вовек не собрать ничего похожего на эту толпу, даже если бы хакеры и очкарики Дрейтона не позаботились обо всем.

Единственным препятствием на пути к переизбранию оставалось проклятое расследование. Старый «друг» Пикетт здорово подвел его, назначив на это дело говнистого агента ФБР и его подпевалу. Мало того что они ни хрена не сделали, так еще и сбежали в штат Вашингтон прошлой ночью, будто нарочно хотели ткнуть его лицом в грязь даже после того, как он дал им особые инструкции… и сделал особое предупреждение. И эта капитан Делаплейн ничуть не лучше, только топчется на месте, напрасно теряя время, если оно вообще у них было.

Он махал рукой, а приветствия не смолкали. Но если все так хорошо, то откуда это саднящее чувство беспокойства? Потому что он не просто хочет победить, ему необходима эта победа. Объявлен тендер на строительство очистных сооружений на острове Джекилл, и на откатах можно заработать кучу денег. «Нет, не откаты, – напомнил он себе, – а законные взносы на избирательную кампанию от желающих заполучить контракт». Откат – фактически отмирающее понятие. Благодаря Верховному суду все теперь абсолютно законно для тех, кто желает дать денег на «избирательные цели», пока это не превращается в quid pro quo[90]. А такого никогда не будет, потому что никто не должен ничего говорить или писать. Все и так понятно на тайном, не требующем слов языке политики. Но даже без слов это старо как мир: ты мне, я тебе.

Его мысли плавно перетекли обратно к обнаглевшему агенту Пендергасту и его напарнику Колдмуну. В особенности Колдмуну. После переизбрания, убрав с дороги Пикетта, сенатор займется этим хитрожопым мерзавцем отдельно, обрушив на него всю мощь своего аппарата, какой бы мелкой мошкой ни был этот Колдмун. Он еще пожалеет, что вообще открыл свою вонючую пасть. Дрейтон спровадит его обратно в резервацию. А потом разберется и с Пендергастом, отправив этого южанина в костюме гробовщика пастись на Аляску или в Северную Дакоту, где он и будет морозить себе задницу до конца службы.

Обдумывая все это, Дрейтон продолжал махать толпе. Господи, он надеялся, что сучьи дети из сектора для прессы поймут, что это значит. «Непобедимый» – пришло ему на ум нужное слово. Народ любит его.

Приветственный рев наконец-то затих, и на трибуну вышел губернатор Джорджии, чтобы представить сенатора. Он рассыпал похвалы и славословия, красивые фразы срывались с его языка одна за другой. Это была превосходная речь – короткая, изящная и по делу. Затем губернатор уступил трибуну Дрейтону.

Аплодисменты раздались снова, и он помолчал, выжидая, потом помахал рукой, опять подождал и еще раз помахал. Наконец прочистил горло, сигнализируя о начале выступления. Вдалеке послышались свист и улюлюканье, но довольно вялые. Дрейтон дал своим людям четкое указание отогнать этих мерзавцев подальше, не особо с ними церемонясь.

– Дорогие друзья, жители Джорджии, – начал сенатор, и его голос, вылетая из башенных динамиков, отражался эхом от стен окружающих парк домов. – Пришла пора решать. Пришла пора проявить твердость. Пришла пора…

Дрейтон говорил и говорил, считывая слова с телесуфлера, хотя повторил эту речь уже столько раз, что выучил наизусть. Он делал паузы после ударных фраз, давая слушателям время для одобрительных криков и аплодисментов, и они каждый раз с готовностью отзывались.

Все шло очень хорошо. Просто прекрасно. Пусть враги и злопыхатели подавятся собственным дерьмом и сдохнут – с такой поддержкой он не может не победить на выборах.

58

Когда они выходили из библиотеки, у Колдмуна слегка шумело в голове от «Лагавулина»… или от заумной идеи о приборе, каким-то образом открывшем дыру во вселенной. Это было абсурдно, невозможно… Но с тех пор как он стал напарником Пендергаста, абсурдное и невозможное, похоже, переросло в банальность. Мир в изложении Пендергаста был куда сложнее, чем представлял себе Колдмун.

Проходя через вестибюль отеля, Колдмун обратил внимание на телевизор, надрывающийся в гостиной. На экране в прямом эфире показывали Дрейтона. Он стоял на трибуне, воздев палец к небу, и взывал к ревущей толпе.

– Поглядите на этого wasichu[91], – фыркнул Колдмун и вдруг остановился. – Подождите минутку.

«То, что много людей, несмотря на волну преступности, отважились прийти сюда, свидетельствует о вашем мужестве и твердости…»

Пендергаст и Констанс тоже решили задержаться.

«…Я удручен неспособностью ФБР раскрыть это преступление, но могу заверить вас как сенатор…»

– Эй, он говорит о нас, – сказал Колдмун.

«…Ввиду их полной неэффективности, и задействую все государственные и местные ресурсы, чтобы схватить чудовищного преступника или преступников, виновных в этих жестоких убийствах…»

– Он нас обвиняет, скотина!

– Не только нас, но и замдира Пикетта, который, вероятно, все время прикрывал нас от гнева сенатора… И теперь это может повредить его карьере.

Послушав еще немного, Пендергаст и Констанс двинулись дальше, Колдмун поспешил за ними. За стойкой никого не было, и они юркнули мимо нее к служебным помещениям.

– И что мы будем с этим делать? – спросил Колдмун.

– Может ли ФБР вмешиваться в политику? – спросил Пендергаст, подходя к двери в подвал.

– Это недопустимо.

– Вот вам и ответ.

Подвальная дверь оказалась заперта. Пендергаст достал из кармана маленький инструмент. Быстрый поворот запястья – и она открылась.

Они спустились в полумрак. У подножия лестницы Пендергаст задержался и снял пиджак.

– Не хотите проверить оружие, агент Колдмун?

– Пожалуй.

Достав из наплечной кобуры «лес-баер», Пендергаст извлек магазин, осмотрел его и вставил обратно. Колдмун не был уверен, что для осмотра прибора в подвале необходимы такие предосторожности, но тоже убедился, что браунинг заряжен. Он заметил, что Констанс, не желая оставаться в стороне, достала свой стилет. «Опасная штучка», – подумал Колдмун, проследив, как тонкий зловещий клинок с быстротой молнии выскочил из рукава. Пользоваться им Констанс умела, и Колдмун однажды видел, как она это продемонстрировала, но тут же забыл. Заметив его взгляд, Констанс иронично подмигнула ему и вернула клинок на место.

– Сюда, – сказала она и повела их мимо кабинета Эллерби в глубину подвала, прочь от центрального коридора и дальше, к огороженному лентой участку с табличкой «НЕНАДЕЖНАЯ КОНСТРУКЦИЯ».

– Хороший способ не привлекать лишнего внимания, – протянул Пендергаст, проходя мимо нее.

Когда стало так темно, что толком ничего не разглядишь, Констанс прикоснулась к выключателю, и впереди загорелись оголенные лампочки, отбрасывая зловещие тени. Колдмун ощутил странный, чуть ли не промышленный запах, напоминающий горелую резину. Под ногами хрустели какие-то мертвые насекомые. Констанс повела спутников дальше мимо двойного ряда старых кладовых с деревянными дверьми, потрескавшимися от плесневого грибка.

– Мисс Фрост дала вам точные указания или вы просто современный Натти Бампо?[92] – спросил Колдмун.

– Спасибо, но я предпочитаю прозвище Зверобой, – парировала Констанс.

Путь преградила рассохшаяся дверь. Констанс открыла ее, и они вошли в просторную кладовую, похожую на кладбище старой мебели из отеля. Почти вся она была покрыта истлевшей материей, прорванной во многих местах, откуда торчали остовы выброшенных шкафов и кроватных стоек. Констанс прошла через всю эту свалку к большому гардеробу, придвинутому к дальней стене. Попыталась открыть дверцу, но та была заперта.

– Алоизий? – сказала она, отступив от шкафа.

Пендергаст снова воспользовался набором отмычек. Дверь распахнулась, открыв взглядам ряд старой одежды.

– Вероятно, наш друг Эллерби был поклонником К. С. Льюиса? – сухо спросил Пендергаст.

Констанс сдвинула вешалки в сторону и увидела за ними панель в половину человеческого роста.

– Если так, то вот она, Нарния.

Она отодвинула панель, и за ней оказалась темная дыра.

– Я пойду первым, – объявил Пендергаст.

Он нырнул в отверстие, за ним остальные. Мгновение темноты, а затем Пендергаст включил свет. Перед ними была комната скромных размеров, большую часть которой занимал прибор, установленный у дальней стены. Колдмун уставился на него, не зная, что и подумать. Слово «прибор» тут не подходило, но и «конструкция» тоже. Ничего похожего Колдмун в жизни не видел. Это было объединение двух совершенно разных частей, связанных проводами. Первая часть устройства состояла из ошеломляющего беспорядка тщательно обработанных бронзовых шестеренок, шкивов, рукояток, регуляторов, цепных передач и пружин, совсем как внутри гигантского часового механизма. Толстый пучок кабелей соединял ее с неряшливым скоплением всевозможного компьютерного оборудования: материнских плат, дисководов, клавиатур и мониторов, закрепленных болтами совершенно случайным на первый взгляд образом. На разных концах прибора располагались два сверкающих стержня из нержавеющей стали, увенчанные медными шарами. Стержни были направлены под углом в девяносто градусов один к другому.

– Как… как запустить эту крошку? – спросил Колдмун. – Что-то я нигде не вижу выключателя.

Пендергаст осторожно подошел ближе и осмотрел удивительный прибор, передвигаясь со сверкающими глазами от одного конца к другому. Потом достал фонарик-ручку и приступил к изучению внутреннего устройства.

Колдмун глубоко вздохнул и заставил себя отвернуться, занявшись осмотром остальной части комнаты. У стены напротив прибора стоял маленький металлический стол с дешевой лампой и стулом. На столе стоял обычный ноутбук рядом с беспорядочной стопкой бумаги и блокнотом. Мусорная корзина была до краев забита скомканными листами бумаги.

Сама комната была полуразрушена. В кирпичной стене слева от прибора зияла большая черная дыра, как будто туда били шаровым тараном. Кругом валялись расколотые кирпичи. Глубокие борозды шли по краям дыры, забрызганным точно такой же по виду смазкой, какую нашли на обескровленных телах. Пол был усеян всевозможным мусором – проводами, трубками, битым стеклом, пластиком. А еще он был покрыт мертвыми насекомыми, особенно в кругу, освещенном единственной свисающей с потолка лампочкой. Поначалу Колдмун решил, что это мотыльки. Или, возможно, стрекозы. Но, присмотревшись, он понял, что ошибся: у мертвых насекомых были стрекозьи крылья, но тела больше напоминали шершней.

Колдмун подошел к разрушенной стене. За проломом находился тоннель, похожий на угольный штрек. Глыбы угля все еще были разбросаны по каменному полу среди лужиц воды. Стены и потолок кто-то выбелил известкой.

Послышался шелест платья, и Колдмун понял, что Констанс встала рядом с ним.

– Мне представляется, что существо именно так и сбежало из здания.

Колдмун удивленно моргнул, потом еще раз.

– Существо?

– Да. То, что терроризирует Саванну.

– Это просто очень странно.

Констанс повернула к нему фиалковые глаза и процитировала: