В половине десятого в дом учительницы Инес пришли араб Риад, сельский врач и четыре крепких парня, только что вернувшихся с военной службы. В свое время Инес учила их читать и считать. Риад Халаби провел мужчин в самую дальнюю комнату, где они обнаружили облепленный мошкарой труп, поскольку окно было открыто и налетели комары. Тело несчастного погрузили в парусиновый мешок, на руках вынесли на улицу, без особых церемоний забросили в кузов автомобиля Риада Халаби и поехали по главной улице деревни, приветствуя, как обычно, всех соседей, встречавшихся на пути. Одни отвечали на приветствие с преувеличенным энтузиазмом, другие отворачивались, делая вид, что никого не заметили, и посмеивались, как нашкодившие дети. Грузовичок направился к тому самому месту, где много лет назад сын учительницы Инес наклонился, чтобы подобрать плод манго. В лунном свете взору мужчин открылся покрытый бурьяном злосчастный холм, заросший дикими деревьями, с которых перезрелые плоды манго падали, чтобы потом гнить на земле. Из них прорастали новые деревья, приносившие новые плоды, и так далее, пока не образовались непроходимые заросли, поглотившие ограждение, тропинку и руины здания, от которого остался почти неуловимый аромат мангового повидла. Мужчины зажгли керосиновые лампы и направились в глубину участка, прорубая себе путь тесаками. Решив, что они зашли уже достаточно далеко, один указал пальцем вниз, и там, у подножия большого, щедро увешанного плодами дерева, они вырыли глубокую яму и скинули в нее парусиновый мешок с трупом. Перед тем как забросать яму землей, Риад Халаби произнес короткую мусульманскую молитву, так как других он не знал. В полночь похоронная команда возвратилась в деревню, жители которой все еще не расходились по домам. В каждом окне горел свет, по улицам гуляли люди.

Майк кивнул.

Тем временем учительница Инес водой с мылом промыла стены и мебель в комнате, сожгла постельное белье, проветрила и стала ждать друзей, приготовив ужин с бутылкой рома, разбавленного ананасовым соком. Трапеза прошла за оживленной беседой: обсуждались последние петушиные бои – варварский спорт, по мнению учительницы. Мужчины ей возразили, что петушиные бои не так жестоки, как бой быков: на недавней корриде матадор из Колумбии лишился печени, после того как бык поддел его на рога. Риад Халаби покидал дом Инес последним. В тот вечер он вдруг впервые ощутил себя стариком. На пороге учительница взяла его за руку и на миг задержала ее в своих ладонях.

— Я и был болен. Болен изнутри.

– Спасибо, Турок, – сказала она.

– Почему ты пришла с этой просьбой ко мне, Инес?

— Однако ты пришел сюда раньше, чем Джоэл вышел из зала суда.

– Потому что я люблю тебя больше всех на свете и потому что ты должен был стать отцом моего мальчика.

— Да, хотел убраться отсюда до того, как узнаю, какой удар я ей нанес.

На следующий день жители деревни Аква-Санта вернулись к своим обычным делам, гордясь сообщничеством и одной на всех тайной, которую надлежало рьяно блюсти, передавая из поколения в поколение как легенду о справедливости. Но смерть учительницы Инес избавила всех нас от необходимости хранить эту тайну, поэтому сейчас я могу рассказывать эту историю.

Старик мягко произнес:

С должным уважением

— Тебе все равно никуда от этого не деться, Майк.

Это была парочка прохвостов. Мужчина походил на пирата; волосы и усы он красил в черный цвет, но со временем решил изменить стиль и оставлять седину, придававшую его лицу более мягкое выражение, а всей его персоне – более благообразный вид. Женщина отличалась мощной комплекцией и молочно-белой кожей, как у рыжеволосых англосаксов. Такая кожа у молодых девушек отражает свет радужными бликами, а к старости напоминает крапчатую бумагу. Годы, проведенные дамой в поселениях нефтедобывающих компаний и в приграничных деревнях, не подточили ее крепкого здоровья, унаследованного от шотландских предков. Ни москиты, ни жара, ни разгульная жизнь не повредили ее крепкому телу и не лишили ее привычки командовать. В четырнадцать лет она сбежала от отца, протестантского пастора, проповедовавшего Библию в дебрях сельвы – довольно бесполезное занятие, ибо никто не понимал его запутанных проповедей на английском языке. К тому же в этих широтах любое слово, даже если это слово Божье, тонет в птичьем гомоне. К четырнадцати годам девушка уже оформилась телом и могла о себе позаботиться. Сентиментальность была ей чужда. Одного за другим она отвергала всех мужчин, что обещали ей покровительство, привлеченные столь редкой в тропиках огненно-рыжей шевелюрой. О любви девушка слышать не слышала, и не в ее характере было выдумывать себе страсть. Однако она сумела извлечь максимальную выгоду из того, чем наградила ее природа, и в двадцать пять уже располагала пригоршней бриллиантов, зашитых в подол нижней юбки. Эти камни она без колебаний отдала Доминго Торо – единственному мужчине, сумевшему укротить ее нрав. Вышеупомянутый сеньор был авантюристом: он ездил по окрестностям, охотясь на кайманов и нелегально приторговывая оружием, а также паленым виски. Этот беспринципный прощелыга составил прекрасную пару для Эбигейл Макгаверн.

Майк глубоко затянулся.

— Я могу попытаться, Джон.

В первые годы совместной жизни ради увеличения капитала парочка промышляла довольно необычными делами. На деньги, вырученные от продажи бриллиантов Эбигейл, и некоторые собственные сбережения, полученные от шулерства и контрабандной торговли ящеричными шкурами, мужчина приобрел фишки для казино. Он знал, что они идентичны фишкам из казино по ту сторону границы, где деньги стоили гораздо больше. Этими фишками он набил целый чемодан и отправился за границу менять их на наличные деньги. Доминго успел провернуть эту операцию дважды, прежде чем власти что-то заподозрили, а когда его в конце концов задержали, оказалось, что обвинять его в противозаконных операциях нет оснований. Тем временем Эбигейл торговала глиняной утварью, которую покупала у местных крестьян и потом втюхивала американцам из нефтедобывающей компании под видом антиквариата, найденного при археологических раскопках. Бизнес шел так успешно, что вскоре Эбигейл стала торговать также фальшивыми картинами якобы колониальной эпохи[36], которые по ее заказу малевал один студент в комнатушке на задворках собора. Полотна в спешном порядке «состаривались» с помощью морской воды, сажи и кошачьей мочи. К тому времени Эбигейл уже рассталась с воровскими повадками и лексиконом извозчика, подстригла волосы и стала носить дорогую одежду. Хотя вкус ее был довольно вычурным, а потуги на элегантность слишком бросались в глаза, Эбигейл могла сойти за даму, что облегчало ее внедрение в общество и способствовало успеху бизнеса. Она назначала своим клиентам встречу в «Английском отеле» и, разливая по чашкам чай, успешно воспроизводила где-то подсмотренные изящные жесты элегантных дам, вела разговоры об охотничьих вылазках и теннисных чемпионатах в каких-то условно британских населенных пунктах, которые никто не мог отыскать на карте. Когда третья чашка чая была выпита, Эбигейл намекала на цель встречи, демонстрируя фотографии пресловутых древностей и говоря, что истинная цель ее предложения заключается в спасении этих сокровищ от уничтожения. «У правительства нет денег для сохранения этих уникальных предметов, – говорила она, – поэтому вывоз антиквариата за пределы страны, пусть и нелегальным путем, надо рассматривать как акт археологической сознательности».

— Ты все еще любишь ее.

Когда супруги Торо возвели фундамент семейного состояния, Эбигейл попыталась положить начало и семейной саге и принялась убеждать Доминго в необходимости носить доброе имя.

Это был не вопрос, а утверждение. Майк посмотрел на шефа исподлобья и ничего не сказал.

– А чем тебе не нравится наше имя?

Дверь в кабинет распахнулась, и влетел возбужденный Джоэл Рейдер. С порога он завопил:

– Торо – фамилия, годная только для трактирщика.

– Мне эта фамилия досталась от отца, и я не собираюсь ее менять.

— Ты своего добился, Майк! Мы получили ордера на всех. Флад, Миллерсен. Это будет самое крупное дело на весь Нью-Йорк!

– В таком случае следует убедить всех и каждого, что мы богаты.

Женщина предложила мужу приобрести землю и разбить там банановые или кофейные плантации, как делали «готы»[37] в прежние времена. Но Доминго нисколько не привлекала идея переселиться вглубь страны, на дикие земли, беззащитные перед натиском грабителей, солдат или партизан, а также нашествием змей и всевозможных инфекций. Доминго считал глупостью переезд в сельву ради будущего: на самом деле оно, будущее, – в самом центре столицы, только руку протяни. Гораздо надежнее заниматься коммерцией, как тысячи сирийцев и евреев: они спускаются с трапа на берег с жалким узелком пожитков за спиной, а через несколько лет уже живут на широкую ногу.

Он обратился к окружному прокурору, по-прежнему сидевшему за столом:

– Мы не станем уподобляться туркам! Я хочу, чтобы наша семья пользовалась уважением, чтобы к нам обращались не просто по имени, а со словами «дон» и «донья» и чтобы перед нами снимали шляпу, – заявила Эбигейл.

— У меня с собой все бумаги для их ареста. Сейчас мы пойдем вниз за Миллерсеном.

Однако муж проявил настойчивость, и, как всегда, жене пришлось смириться, потому что каждый раз, когда она перечила ему, Доминго мстил ей воздержанием от исполнения супружеского долга и игрой в молчанку. В таких случаях он исчезал из дому на несколько дней, возвращался, обессиленный от продажной любви, переодевался и снова уходил. Сначала Эбигейл впадала в ярость, а потом в ужас от мысли, что он ее бросит. Женщина она была практичная, начисто лишенная романтических чувств. Если и были когда-то в ее душе ростки нежности, за годы работы жрицей любви все они завяли. Но Доминго был единственным мужчиной, которого Эбигейл могла терпеть рядом с собой, поэтому отпускать мужа не входило в ее планы. Едва она шла на попятную, Доминго тут же возвращался на супружеское ложе. Шумных примирений между ними не наблюдалось: муж и жена принимались за рутинные дела и вновь становились сообщниками в своих делишках. Доминго Торо развернул сеть магазинчиков в бедных районах, где все продавалось очень дешево, но в больших объемах. Эти торговые точки служили ширмой для других, менее законных операций. Семейный капитал увеличивался, и вскоре супругам стали по карману излишества. Но Эбигейл не успокоилась, потому что ясно понимала: роскошно жить – это одно, а быть принятыми в высшем обществе – совсем другое.

– Если бы ты меня послушал, нас бы не принимали за арабских торгашей. Надо же дойти до такого: тряпками торговать! – пеняла она мужу.

Окружной прокурор встал.

– Не пойму, на что ты жалуешься. У нас есть все!

– Можешь и дальше заниматься своими барахолками, если ты к этому стремился, а я приобрету скаковых лошадей.

— Я пойду с вами.

– Лошадей? Да что ты в них понимаешь?

– Они – воплощение элегантности. Лошади есть у всех важных людей.

– Да мы с ними разоримся!

Взглянул на Майка.

На этот раз жене удалось настоять на своем. И скоро стало ясно, что идея Эбигейл неплоха. Лошади стали предлогом для общения со знаменитыми семьями коннозаводчиков. Вдобавок животные приносили доход. Но, несмотря на то что супруги Торо нередко появлялись на страницах местных газет в разделе «Новости с ипподрома», светская хроника не проявляла к ним никакого интереса. Оскорбленная до глубины души, Эбигейл из кожи вон лезла, чтобы привлечь к себе внимание. Она заказала фарфоровый сервиз с собственным портретом, нарисованным вручную на каждой чашке и тарелке, а также граненые хрустальные рюмки и мебель на ножках, украшенных головами горгулий. Еще она приобрела потертое кресло, которое выдавала за реликвию колониальной эпохи, объявляя всем и каждому, что кресло принадлежало самому Освободителю. По этой причине женщина натянула между подлокотниками красный шнур, чтобы никто не мог примостить свою задницу там, где сиживал Отец Нации. Эбигейл нашла детям гувернантку-немку и наняла бродягу-голландца, которого облачила в адмиральскую форму и назначила капитаном принадлежавшей семье яхты. Единственными свидетельствами прошлой жизни были флибустьерские наколки на руках Доминго и травма спины у Эбигейл, полученная в те времена, когда ей приходилось извиваться змеей под клиентами, чтобы заработать себе на жизнь. Однако муж прикрывал татуировки длинными рукавами рубашек, а жена заказала себе корсет с железными вставками и шелковыми вкладышами, чтобы боль не умаляла ее достоинства. К тому времени Эбигейл превратилась в тучную женщину, увешанную драгоценностями и напоминавшую императора Нерона. Непомерные амбиции нанесли ее телу больший ущерб, чем полная авантюр жизнь в сельве.

— Пошли, фараон.

Ради привлечения в свой дом сливок общества супруги Торо ежегодно устраивали маскарады. Иногда они воссоздавали атмосферу королевского двора в Багдаде со слонами и верблюдами из зоосада и армией лакеев в костюмах бедуинов, а иногда – бала в Версале, где гости в парчовых платьях и присыпанных мукой париках танцевали менуэты в зеркальных залах. Практиковались и другие скандальные развлечения, которые быстро превращались в городские легенды и вызывали резкие обличительные статьи в левых газетах. Хозяевам пришлось просить полицию обеспечить охрану дома, дабы студенты, возмущенные разбазариванием денег, не писали протестные лозунги на колоннах и не швыряли в окна экскременты под тем предлогом, что, пока нувориши купаются в ваннах, полных шампанского, «новые бедные», чтобы не протянуть ноги с голоду, вынуждены охотиться на крышах за кошками. Эти ухищрения придали супругам Торо некоторый вес в обществе, ибо к тому времени границы между социальными классами уже начали размываться. В страну, привлекаемые нефтяными миазмами, прибывали люди со всего света, столица безудержно расширялась, состояния создавались и разрушались в мгновение ока, и выяснять чье бы то ни было происхождение было уже некогда. Тем не менее знатные семьи держались от супругов Торо на расстоянии, хотя сами тоже были потомками иммигрантов и отличались от понаехавших лишь тем, что их родители высадились на берег на полвека раньше. Семьи знати посещали банкеты, устраиваемые Эбигейл и ее мужем, наслаждались прогулками по Карибскому морю на яхте, ведомой твердой рукой голландского капитана, но ответных приглашений супругам Торо не поступало. Возможно, Эбигейл должна была смириться с отведенной ей ролью второго плана, но тут внезапное происшествие круто изменило судьбу семьи.

* * *

Однажды в августе Эбигейл пробудилась от послеобеденного сна из-за жары. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Эбигейл надела поверх корсета шелковое платье и приказала отвезти себя в салон красоты. По оживленным столичным улицам автомобиль следовал с закрытыми окнами, чтобы какой-нибудь обиженный жизнью тип, коих с каждым днем становилось все больше, не плюнул через окно в лицо сеньоре. Ровно в пять часов пополудни машина прибыла к месту назначения. Сеньора направилась в салон красоты, велев водителю забрать ее через час. Когда шофер прибыл за хозяйкой, ее нигде не было. Сеньора, сказали парикмахерши, через пять минут после приезда объявила, что ей нужно ненадолго отлучиться по делу, но так и не вернулась. Тем временем в офисе Доминго Торо раздался телефонный звонок. Звонивший сообщил, что Эбигейл похищена членами экстремистской группы «Красные пумы», о которой до той поры ничего не было известно.

Френк Миллерсен сунул в рот трубку и принялся тщательно раскуривать ее. Когда пламя стало ровным и сильным и дым пошел легко, он взялся за бумаги на столе. Ничего серьезного. Он может рассчитывать на тихий уик-энд с Бетти и детьми. Впервые за долгое время. В дверь постучали.

Так начался скандал, спасший престиж семьи Торо. Полиция задержала шофера и парикмахерш, прочесала близлежащие кварталы и взяла особняк супругов в полицейский кордон, причинив таким образом неудобства соседям. Автобус телевизионщиков на несколько дней заблокировал движение по улице, и целое войско журналистов, детективов и зевак вытоптало окрестные газоны. Доминго Торо выступил по телевизору, сидя в кожаном кресле своей библиотеки, между картой мира и чучелом кобылы. Он умолял похитителей вернуть мать его детей. Магнат дешевых распродаж, как окрестила его пресса, предложил за супругу миллионный выкуп: сумма явно завышенная, так как другая группа партизан получила лишь половину этой суммы в качестве выкупа за посла одной из стран Ближнего Востока. Однако «Красным пумам» предложенная сумма показалась недостаточной, и они запросили в два раза больше. Увидев в газетах фото Эбигейл, многие читатели подумали, что лучше бы Доминго заплатить эти деньги, но не с целью вновь обрести супругу, а чтобы похитители оставили ее себе навсегда. Возглас изумления прокатился по стране, когда муж, посоветовавшись с банкирами и адвокатами и презрев рекомендации полицейских, согласился на условия похитителей. За несколько часов до передачи требуемой суммы муж получил по почте прядь рыжих волос с запиской, в которой сообщалось, что сумму выкупа надлежит увеличить еще на четверть миллиона. К тому времени на телевидении успели засветиться и дети семьи Торо, посылавшие матери отчаянные свидетельства сыновней любви. Развязка трагедии приближалась с каждым днем под неусыпным оком прессы.

— Войдите.

История достигла кульминации через пять дней – как раз когда внимание публики стало переключаться на другие темы. Эбигейл, связанную по рукам и ногам и с кляпом во рту, обнаружили в машине, припаркованной в самом центре города. Жертва похищения была в нервозном состоянии и с растрепавшейся прической, но без видимых травм и даже чуть прибавила в весе. В тот день, когда Эбигейл переступила порог собственного дома, на улице собралась небольшая толпа, устроившая овацию образцовому мужу, который убедительно доказал свою любовь к супруге.

Звук шагов нескольких человек заставил его поднять голову. Перед его столом стоял окружной прокурор, за ним — Кейес и Рейдер. Из-за их спины выглядывала синяя форма охранника. Грудь сжало недоброе предчувствие, но он сделал над собой усилие, встал, выдавив улыбку, и протянул руку.

Не уступая натиску журналистов и расспросам полицейских, Доминго занял позицию скромной галантности и отказался обнародовать размер выкупа. «Моя жена бесценна» – вот был его аргумент. Народная молва раздула заплаченную похитителям сумму до невозможности. Столько денег еще не платил ни один мужчина ни за одну женщину, тем более за собственную жену. Это происшествие превратило семью Торо в символ роскоши. Люди говорили, что Доминго богаче самого президента, который годами набивал карманы доходами от продажи национальных запасов нефти. А состояние президента, между прочим, было одним из пяти крупнейших в мире. Отныне Доминго и его супруга были приняты в высшее общество, куда до тех пор доступ им был запрещен. Ничто не омрачало триумфа супругов, даже публичные протесты студентов, которые развесили на здании университета плакаты, обвинявшие Эбигейл в «самопохищении», а ее супруга в том, что он просто переложил несколько миллионов из кармана в карман, уклонившись от уплаты налогов. Полицию обвиняли в том, что она повелась на сказочку про группировку «Красные пумы» и теперь запугивает ими народ, оправдывая репрессии против оппозиционных партий. Однако злым языкам не удалось разрушить магический эффект похищения, и через десять лет чета Торо – Макгаверн стала одной из самых уважаемых семей в стране.

— Давненько вы сюда не захаживали, шеф.

Бесконечная жизнь

Истории бывают разные. Некоторые рождаются, чтобы их рассказывали: их суть – язык. И прежде чем рассказчик подберет слова, эти истории существуют лишь в виде эмоций, причудливых мыслей или бесплотных воспоминаний. Бывают истории, созревающие целиком, как яблоки на дереве, и их можно повторять бесконечно, не меняя смысла. Есть рассказы, основанные на реальных событиях и чуть приукрашенные вдохновением. Но встречаются истории, что возникают в порыве вдохновения, а потом становятся реальностью. Бывают тайные истории, хранящиеся в сумраке памяти. Они – словно живые организмы: пускают корни, тянут щупальца, обрастают дополнениями, в них заводятся паразиты; со временем такие истории превращаются в кошмары. Подчас, чтобы изгнать демонов из памяти, нужно поделиться с кем-нибудь своим воспоминанием.

Рука повисла в пространстве между ними, окружной прокурор не сделал попытки пожать ее. Миллерсен неловко поднес руку ко рту и вынул трубку, пытаясь, чтобы движение руки выглядело естественным, так с самого начала и задуманным жестом.

Голос окружного прокурора звучал глухо:

Супруги Анна и Роберт Блаум состарились вместе. Они были так близки, что казались братом и сестрой. У обоих на лицах вечно было написано доброжелательное удивление, и даже морщины у них были одинаковые. У них были похожие жесты, привычки и стремления. Они одинаково пожимали плечами. Бо́льшую часть жизни они не разлучались ни на минуту. Супруги столько времени ходили за руку и спали в обнимку, что легко могли договориться о встрече в одном и том же сновидении. Они не расставались с тех пор, как познакомились полвека назад. В ту пору Роберт был студентом-медиком и стремился дочиста отмыть весь мир и избавить ближнего от страданий. Анна в молодости украшала этот мир своей чистой девичьей красотой. Познакомились они благодаря музыке. Анна играла на скрипке в камерном оркестре, а Роберт происходил из семьи музыкантов-виртуозов, любил играть на фортепиано и не пропускал ни одного концерта. Он обратил внимание на стоявшую на сцене девушку в черном бархатном платье с кружевным воротничком; с закрытыми глазами она играла на скрипке, и молодой человек влюбился. Прошло несколько месяцев, прежде чем Роберт решился с ней заговорить, а когда заговорил, обоим хватило буквально нескольких фраз, чтобы осознать, что они созданы друг для друга. Война разразилась до того, как они успели пожениться. И как тысячи других евреев, охваченные страхом преследований молодые люди были вынуждены бежать из Европы. Они отплыли от берегов Голландии. Из одежды у влюбленных имелось только то, что было на них надето. Весь их багаж состоял из нескольких книг Роберта и скрипки Анны. Судно провело в пути два года, поскольку не могло получить разрешение причалить ни в каком порту. Ни одна страна Восточного полушария не хотела принимать беженцев. Избороздив несколько морей, судно причалило к карибским берегам. К тому времени корпус его, облепленный ракушками и моллюсками, напоминал цветную капусту. Внутренняя обшивка пропускала влагу, оборудование в машинном отделении позеленело, а все члены команды и пассажиры состарились на двести лет – за исключением Анны и Роберта, которые прятались от отчаяния за щитом любви. Смирившись с перспективой бесконечного рейса, капитан велел бросить якорь в небольшом заливе, напротив пляжа с ослепительно-белым песком и стройными пальмами, на которых сидели дивные птицы. Стоянка была необходима, чтобы ночью матросы спустились на берег и пополнили запасы пресной воды. Однако судно больше не сдвинулось с места. На рассвете не удалось запустить машину, заржавевшую от смеси соленой воды и пороха, которую приходилось использовать за неимением лучшего топлива. Утром из порта приплыла лодка с представителями властей: группой веселых мулатов в расстегнутых мундирах. Прибывшие были настроены доброжелательно, однако в соответствии с регламентом приказали судну покинуть территориальные воды страны. Узнав о печальной судьбе мореплавателей и плачевном состоянии судна, они предложили капитану остаться в стране со своими людьми на несколько дней, отдохнуть и позагорать: а вдруг все наладится само собой, как это почти всегда бывает? За ночь люди со злосчастного судна на шлюпках перебрались на берег и ступили на горячий песок страны, название которой они с трудом могли произнести. И вскоре все путешественники скрылись среди буйной растительности, желая поскорее остричь бороды, сбросить с себя замшелые лохмотья и забыть об океанских ветрах, закаливших их души.

— У нас ордер на твой арест, Френк.

Так для Анны и Роберта началась иммигрантская жизнь. Сначала они зарабатывали себе на хлеб работой на стройке, а потом, постигнув правила этого нестабильного общества, пустили корни в стране. После вынужденного перерыва, случившегося из-за войны, Роберт доучился на врача. Они питались бананами и пили кофе, ютясь в крошечной комнатушке скромного пансиона. Из их окошка был виден только уличный фонарь. По ночам Роберт использовал его свет для занятий, а Анна – для шитья. Закончив, Роберт садился у окна и любовался звездами над крышами соседних домов, а Анна играла для него на скрипке старинные мелодии. Такое окончание дня вошло у них в привычку. Через много лет, когда имя доктора Блаума прославилось, воспоминания о бедной юности стали непременной частью прологов к его книгам или интервью с журналистами. Судьба супругов изменилась к лучшему, но они продолжали жить скромно, не в силах стереть следы прошлых страданий и избавиться от чувства призрачности жизни в изгнании. Они были одного роста, сильные, ясноглазые. Роберт выглядел как мудрец; непокорная шевелюра скрывала его уши, он носил очки с толстыми стеклами в круглой черепаховой оправе и всегда ходил в сером костюме, который заменял на другой, точно такой же, когда Анна отказывалась чинить ему обтрепанные рукава. При ходьбе Роберт опирался на бамбуковую трость, которую ему привез из Индии кто-то из друзей. Блаум был немногословен и точен в выражениях, как и во всем остальном. При этом он обладал тонким чувством юмора, которое смягчало категоричность его утверждений. Студенты запомнили Роберта как самого доброго из всех преподавателей. У Анны был веселый и открытый характер; она ни в ком не могла заподозрить злых намерений, и поэтому зло обходило ее стороной. Роберт ценил в жене удивительную практичность и с первых дней семейной жизни передоверил ей принятие важных решений и управление бюджетом. Анна заботилась о супруге с материнской нежностью, стригла ему волосы и ногти, следила за его здоровьем, питанием и сном. Она всегда откликалась на первый зов. Супругам так необходимо было не расставаться, что Анна отказалась от карьеры скрипачки: ведь ей бы пришлось часто ездить на гастроли. Поэтому она музицировала только дома. Женщина взяла за привычку по ночам сопровождать Роберта в морг или в университетскую библиотеку, где он работал долгими часами над своими исследованиями. Оба любили одиночество и наслаждались тишиной закрытых помещений.

Лицо Миллерсена побелело. И хотя ответ был написан на лице Майка, он все же спросил:

Пустыми улицами они возвращались пешком в бедный квартал, где находился их дом. По мере бесконтрольного разрастания города их район превратился в рассадник наркоторговли, кишевший борделями и воровскими притонами. Даже полицейские автомобили не рисковали заезжать туда после захода солнца. Но супруги Блаум спокойно ходили по своему кварталу днем и ночью, и никто их не трогал. Супругов знали все. Не случалось заболевания, о котором не консультировались бы с Робертом; не бывало ребенка, не попробовавшего в детстве галет, испеченных Анной. Чужакам, объявлявшимся в квартале, сразу же доходчиво объясняли, что этих стариков обижать нельзя. Попутно сообщалось, что семья Блаум – гордость нации, что сам президент вручал награду Роберту и что супруги пользуются таким уважением, что даже жандармы, когда вторгаются в квартал на бронированных автомобилях и ломятся поочередно во все двери, супружескую чету не трогают.

— В чем меня обвиняют, сэр?

Я познакомилась с Блаумами в конце шестидесятых, когда моя крестная в приступе помешательства проткнула себе горло ножом. Когда мы привезли ее в больницу, кровь из раны хлестала потоком, пульсируя в такт биению ее сердца. Никто и не надеялся спасти эту женщину. Но нам повезло: в больнице был доктор Блаум, и он тотчас взялся пришивать голову крестной на место. Ко всеобщему изумлению, больная выздоровела. Пока она шла на поправку, я немало времени провела у ее постели, и мне удалось несколько раз поговорить с Робертом. Постепенно между нами завязалась крепкая дружба. У супругов Блаум не было детей, а их, на мой взгляд, им очень не хватало. Со временем оба стали относиться ко мне как к дочери. Я часто их навещала, но старалась не приходить поздним вечером, дабы не искушать судьбу в опасном районе. На обед они угощали меня каким-нибудь особенным блюдом. Я любила помогать Роберту в саду, а Анне – на кухне. Иногда Анна брала в руки скрипку и пару часов радовала меня своей игрой. Блаумы дали мне ключ от своего дома, и, когда они бывали в отъезде, я ухаживала за их собакой и поливала цветы.

Роберт рано добился успеха, хоть война и затормозила его карьеру. В том возрасте, когда другие врачи лишь начинают самостоятельно делать операции, он уже успел опубликовать несколько ценных статей. Но его известность началась с книги о праве пациента на эвтаназию. За исключением тех случаев, когда заболевал кто-то из друзей или соседей, частная практика Роберта не привлекала. Блаум предпочитал работать в государственных больницах для неимущих. Там он мог принимать больше пациентов и каждый день узнавать что-то новое. Длинные смены в палатах для умирающих выработали в нем сострадание к этим хрупким телам, прикованным к аппаратам для поддержания жизни, мучимым бесчисленными иголками, трубками и шлангами. Наука отказывала несчастным в праве на достойный уход из жизни под тем предлогом, что за больного надо сражаться любой ценой до его последнего вздоха. Роберт страдал от невозможности помочь умирающим покинуть этот свет. Напротив, он был обязан насильно вытаскивать агонизирующих с того света и возвращать в этот мир. Иногда мучения очередного больного были так ужасны, что неотступно стояли у врача перед глазами днем и ночью. Анна ночами будила мужа, потому что он кричал во сне. Под покровом простыней он в отчаянии обнимал жену, уткнувшись лицом ей в грудь.

Старик мягко и почти нежно произнес:

– Почему ты не отсоединишь трубки и не облегчишь страдания этого бедняги? Это самое гуманное, что ты можешь сделать. Он все равно умрет – рано или поздно…

– Я не могу, Анна. В законе четко сказано, что никто не вправе лишить жизни другого человека. Но для меня это вопрос совести.

— Нужно ли мне отвечать, Френк?

– Мы уже столько раз через это проходили, и ты всегда мучаешься угрызениями совести. Ведь никто не узнает: это займет всего несколько минут…

Если Роберт когда-нибудь и решился на этот шаг, об этом знала только Анна. В своей книге доктор Блаум писал, что смерть, несмотря на сложившийся за многие века жуткий образ, – всего лишь избавление от износившейся внешней оболочки, в результате чего дух воссоединяется с энергией космоса. Агония, как и рождение, этап жизненного пути, и она заслуживает такой же чуткости. Нет никакой заслуги в попытках продлить биение сердца и телесные судороги за пределы того срока, который отведен человеку на земле. И задача врача состоит в том, чтобы облегчить страждущему уход из жизни, а не в том, чтобы регистрировать все новые виды невыносимых мук. Однако такое решение не должно основываться только на профессиональном мнении врачей или на сострадании родственников – необходимо, чтобы закон определил четкие критерии правильного выбора.

Миллерсен ссутулился и рухнул на стул, сразу превратившись в дряхлого старика. Опустил голову и начал бессмысленно перебирать бумаги на столе, потом покачал головой.

Предложение доктора Блаума вызвало переполох среди священников, адвокатов и медиков. Вскоре дискуссия вышла за рамки научных кругов и выплеснулась на улицы. Мнения граждан разделились. Впервые кто-то затронул столь деликатную тему: ведь говорить о смерти было не принято. Ставка делалась на бессмертие, и каждый в глубине души хотел жить вечно. Пока дискуссия велась в философском плане, Роберт Блаум свободно излагал свое мнение, выступая на различных форумах, но как только его теория превратилась в предмет развлечения толпы, он с головой ушел в работу, придя в ужас от бесстыдства, с которым за его теорию ухватились коммерсанты. Смерть выдвинули на первый план, лишив ее трагической правды и превратив в модную тему для разговоров.

— Нет.

Одни журналисты обвиняли Блаума в продвижении эвтаназии, ставя знак равенства между его научной теорией и идеями фашистов, другие же, напротив, провозглашали доктора святым. Он не обращал внимания на споры и продолжал свои исследования, между тем работая в больнице. Книгу Блаума перевели на несколько языков, о ней узнали в других странах, где затронутая им проблема также вызвала жаркие дискуссии. Фотографии доктора часто появлялись в научных журналах. В том же году Роберту предложили возглавить кафедру на медицинском факультете, и вскоре у студентов он стал самым любимым преподавателем. В нем не было ни грана высокомерия; он был лишен фанатизма личностей, на которых якобы снизошло божественное откровение. Роберту была присуща спокойная уверенность мудреца. Чем больше росла его слава, тем более замкнутой становилась жизнь моих друзей: внезапная известность напугала их и они резко ограничили круг личного общения.

Теория Роберта забылась так же быстро, как и вошла в моду. Закон не изменили; вопрос даже не ставился на обсуждение в конгрессе. Но в академических и научных кругах авторитет доктора Блаума возрос. За следующие тридцать лет он воспитал несколько поколений хирургов, открыл новые болеутоляющие лекарства, изобрел передовые методы проведения операций, организовал систему передвижных консультационных пунктов. Фургоны, суда и авиетки, оснащенные всем необходимым оборудованием – и чтобы принять роды, и чтобы справиться с эпидемией, – могли добраться до самых отдаленных уголков страны, куда раньше ступала лишь нога миссионера. Роберт получил множество премий, десять лет был ректором университета и даже две недели продержался на посту министра здравоохранения. Этого срока ему хватило, чтобы собрать доказательства коррупции в правительстве и разбазаривания государственных средств. Все материалы он предоставил президенту, и у того не осталось иного выхода, кроме как освободить доктора от занимаемой должности: не было смысла подрывать основы государственности ради ублажения одного идеалиста. В эти десять лет Блаум продолжал исследовать пациентов, находящихся при смерти. Он опубликовал несколько статей о том, что нужно говорить правду людям, страдающим серьезными заболеваниями, чтобы у них осталось время навести порядок в душе́ и чтобы скорая смерть не явилась для них шоком. Блаум писал также о должном уважении к самоубийцам и о безболезненных способах уйти из жизни без ненужной шумихи.

Не поднимая головы, он понял, что окружной прокурор повернулся и вышел из кабинета. Раздался голос Рэйдера:

— Пошли, Френк.

Имя доктора Блаума вновь стало сенсацией, едва он опубликовал свою последнюю книгу, которая не только потрясла устои науки, но и породила лавину иллюзий по всей стране. За долгие годы работы в больнице Роберт наблюдал множество онкологических больных и заметил, что если одних пациентов мысль о смерти напрочь выбивала из колеи, то другие, получая такое же лечение, выживали. В своей книге Роберт попытался доказать связь между течением раковых заболеваний и душевным состоянием пациента, отмечая, что печаль и одиночество способствуют размножению смертоносных клеток. Когда больной в депрессии, защитные силы организма ослаблены; и напротив, если у пациента имеются веские причины жить, его организм беспрестанно борется с недугом. На этом основании Блаум делал вывод, что лечение не должно сводиться к хирургии, химиотерапии и лекарствам. Все эти методы направлены на устранение лишь физических проявлений болезни. А ведь нужно прежде всего учитывать душевное состояние пациента. В последней главе Роберт выдвинул гипотезу о том, что самые высокие шансы на выживание у тех больных, которые имеют надежного спутника жизни или же какую-нибудь привязанность, потому что любовь оказывает на человека весьма благотворный эффект, не сравнимый по мощи ни с какими медикаментами.

Он поднял голову и хрипло произнес:

Пресса тут же ухватилась за фантастические возможности теории Блаума и вложила ему в уста слова, которых он никогда не говорил. Если прежде необычайный фурор вызвала смерть, то теперь как откровение стала восприниматься такая же естественная любовь. Любви приписывали свойства философского камня и заявляли, что она способна врачевать все болезни. Каждый рассуждал о книге, но мало кто ее действительно читал. Простое предположение, что эмоциональная привязанность может быть полезной для здоровья, постепенно усложнялось, обрастало домыслами: любой желающий мог добавить в теорию что-то от себя или же убрать из нее то, что ему не нравилось. В итоге первоначальная идея Блаума исчезла под ворохом нелепостей, вызвав в обществе немалое смятение. Нашлись и мошенники, готовые нагреть руки на этом деле. Они изображали любовь собственным изобретением. Повсюду как грибы росли эзотерические секты, академии психологии, курсы для начинающих, клубы одиноких сердец, пилюли для привлечения партнеров, удушающий парфюм и бессчетное количество трехгрошовых провидцев со своими картами и стеклянными шарами для продажи чувств по сходной цене. Как только журналисты разведали, что Анна и Роберт Блаум – трогательная пожилая пара, в любви и согласии прожившая бок о бок долгие годы в добром здравии и ясном уме, из моих друзей сделали ходячую легенду. Кроме ученых, проштудировавших книгу Блаума от корки до корки, единственными, кто прочитал его опус без всякого намерения раздуть сенсацию, были некоторые онкологические больные. Для этих пациентов надежда на выздоровление превратилась в жестокую насмешку. По правде говоря, никто не мог ответить им, где найти любовь, как ее завоевать и, что еще сложнее, как ее сохранить… Идея доктора Блаума, хоть и не лишенная логики, на практике оказалась неприменимой.

— Дайте мне минуту, чтобы собраться. Я сейчас же выйду.

Роберта масштаб скандала ошарашил, но Анна напомнила ему, что это не первый в его жизни скандал. Ей удалось убедить мужа просто выждать. И она оказалась права. Супруги были в отъезде, когда мыльный пузырь сенсации вдруг лопнул. Роберт отошел от больничной практики и преподавания в университете под тем предлогом, что устал и по возрасту ему следовало бы жить поспокойнее. Однако отмежеваться от собственной славы у него не получилось. Его дом осаждали умолявшие о помощи больные, журналисты, студенты, преподаватели и просто любопытные, заявлявшиеся в любой день и час. Роберт признался мне, что ему нужна тишина: он планирует написать еще одну книгу. Я помогла супругам подыскать укромное место для тихой жизни. Мы нашли им жилье в районе Ла-Колония – одной странной деревушке, затерянной среди холмов. Как будто копия некоего баварского поселения ХIX века: архитектурное чудо, состоявшее из разноцветных деревянных домиков, в которых висели часы с кукушкой, стояли кадки герани, а на стенах красовались таблички с готическими надписями. Там жили светловолосые розовощекие люди, носившие тирольские костюмы, привезенные из Шварцвальда еще их прадедами, иммигрантами начала века. Хотя к тому времени Ла-Колония уже стала туристической достопримечательностью, каковой остается и в наши дни, Роберту удалось снять домик на отшибе, вдали от суматохи выходных дней. Он попросил меня позаботиться об их доме в столице. Я получала за супругов пенсию, почту и оплачивала счета. Поначалу я часто навещала Блаумов, но вскоре заметила, что в моем присутствии они ведут себя с напускной сердечностью – совсем не так, как раньше, – и уже не встречают меня с былым искренним радушием. Я ни в коем случае не подумала, что дело во мне. Супруги всегда относились ко мне с доверием и уважением. Наверное, им просто хотелось побыть одним. И мы стали общаться по телефону или в письмах.

Джоэл посмотрел на Майка, тот кивнул.

— Хорошо. Мы подождем тебя снаружи.

До того самого дня, когда Роберт позвонил мне в последний раз, я с ними не виделась уже год. С доктором мы и раньше общались редко, но вот с его супругой я вела долгие разговоры, рассказывая ей о том, что происходит на свете. А она делилась со мной воспоминаниями, которые становились для нее все ярче, словно картины из прошлого встраивались в ее нынешнюю размеренную жизнь. Иногда Анна передавала мне с кем-нибудь овсяные галеты собственной выпечки или мешочки с лавандой для отдушки в шкафах. В последние месяцы она стала посылать мне сентиментальные подарки: платок, преподнесенный ей мужем много лет назад, свою фотографию в юности, винтажную зажигалку. Мне казалось, Анна делает это, чтобы держать меня в отдалении – чтобы мы с Робертом не говорили о его будущей книге. Такое поведение должно было меня насторожить, но я даже не подозревала, что́ происходит в их деревенском домике высоко в горах… Позднее, когда я прочитала дневник Анны Блаум, мне стало ясно, что Роберт не написал там ни единой строчки. Все свое время он посвящал заботе о жене, но не смог изменить ход событий.

Они пошли к двери. Голос Миллерсена остановил их.

В субботу и в воскресенье в район Ла-Колония устремляется караван машин с разогретыми моторами, однако в будние дни на шоссе пусто, особенно в сезон дождей. Добираться до деревни приходится по извилистой дороге через холмы среди внезапных ущелий, тростниковых зарослей и пальмовых лесов. В тот день над холмами повисли облака и пейзаж казался ватным. Из-за дождя приумолкли птицы, и слышно было только, как капли стучат в ветровое стекло. С подъемом в горы воздух стал холоднее, и я почувствовала висевшую за туманами грозу, несвойственную климату этих широт. Вдруг из-за поворота показалась Ла-Колония – деревушка немецкого вида, домики с покатыми крышами, чтобы с них сползал снег, который никогда не выпадет. Чтобы добраться до жилища Блаумов, надо было проехать через всю деревню, казавшуюся в этот час необитаемой. Съемный коттедж Роберта и Анны был таким же, как все остальные: дом из темного дерева с резными наличниками, окна с кружевными занавесками, перед входом ухоженный садик, а за домом клубничные грядки. Дул прохладный ветер, свистевший между деревьями, но дыма над трубой я не увидела. Собака, жившая в семье Блаум уже много лет, лежала на крыльце и на мой зов не прибежала. Подняв голову, она смотрела на меня, не виляя хвостом, словно не узнавая. Дверь была не заперта; я вошла в дом, и собака вошла следом за мной. Внутри было темно. Проведя рукой по стене, я нащупала выключатель и зажгла свет. В доме царил порядок, в вазах стояли свежие побеги эвкалипта, пахнувшие чистотой. Я пересекла гостиную. Ничто не намекало на присутствие Блаумов, за исключением стопки книг и скрипки. Странно, что за эти полтора года мои друзья не оставили здесь видимого следа.

— Майк.

Я поднялась по лестнице в мансарду, где располагалась спальня хозяев – просторная комната с темными деревянными балками, выцветшими обоями и простой мебелью в стиле прованс. Ночник освещал кровать, на которой покоилась Анна в голубом шелковом платье и коралловом ожерелье, которое она часто носила. На ее лице застыло выражение непорочности, с которым ее запечатлел фотограф на старом свадебном снимке в тот восхитительный вечер, когда капитан корабля поженил их с Робертом в семидесяти милях от берега и летучие рыбы выскакивали из моря, желая возвестить беженцам, что земля обетованная уже рядом. Собака, вошедшая следом на мной, забилась в угол и тихо заскулила.

Майк обернулся.

На ночном столике, рядом с неоконченной вышивкой и дневником Анны, лежала адресованная мне записка от Роберта, в которой он просил меня позаботиться о собаке и похоронить их с супругой в одном гробу на кладбище этой сказочной деревушки. Роберт и Анна решили умереть вместе: у нее был рак в последней стадии и они хотели уйти из жизни, взявшись за руки, как прожили свой век, чтобы в тот момент, когда душа покидает тело, супруги не потеряли друг друга в закоулках бескрайней Вселенной.

Миллерсен с трудом заставил себя улыбнуться.

В поисках Роберта я обошла весь дом. Я нашла его в комнатушке за кухней, где он устроил себе кабинет. Обхватив голову руками, он сидел за столом светлого дерева и рыдал. На столе лежал шприц, которым доктор ввел яд жене. Роберт успел набрать вторую дозу – для себя. Я погладила его по голове. Он поднял глаза и долго смотрел на меня. Наверняка он хотел избавить Анну от предсмертных мук и продумал их совместный уход из жизни так, чтобы ничто не нарушило торжественности последнего момента. Доктор навел порядок в доме, нарезал свежих эвкалиптовых веток и поставил их в вазы, одел и причесал жену и, когда все было готово, сделал ей инъекцию. Предварительно успокоив Анну обещанием вскоре воссоединиться с ней, он лег на кровать рядом с супругой и держал ее в своих объятиях, пока не убедился, что она уже мертва. Затем он снова набрал лекарство в шприц, засучил рукав рубашки и нащупал вену. Однако что-то пошло не по плану. И тогда Роберт позвонил мне:

– Я не могу, Ева. Только тебя я могу попросить о помощи. Пожалуйста, помоги мне умереть.

— Мне следовало бы помнить, что ты был первоклассным полицейским до того, как поступил к окружному прокурору. У меня бы самого лучше не получилось.

Скромное чудо

Губы Майка двигались как деревянные.

Семья Болтон происходила от одного ливерпульского коммерсанта, который эмигрировал в середине девятнадцатого века. Его единственным капиталом были амбиции, а состояние он сколотил благодаря флотилии грузовых судов в самой южной и далекой стране мира. Болтоны были влиятельными членами британской колонии и, как многие англичане, жившие вдали от родного острова, с абсурдным упорством хранили традиции и язык предков. Хранили до тех пор, пока их кровь не смешалась с креольской, что приуменьшило их высокомерие и заставило сменить англосаксонские имена на более привычные для местного уха.

Гилберт, Филомена и Мигель появились на свет в эпоху процветания семьи Болтон. Но с годами морские перевозки пришли в упадок и значительная часть семейных доходов улетучилась. Несмотря на утрату статуса богачей, Болтонам удалось сохранить прежний уровень жизни. Трудно встретить трех человек, более не похожих друг на друга и внешне, и характерами, чем эти два брата и сестра. К старости их индивидуальные особенности стали еще заметнее. Однако вопреки кажущимся различиям в самом главном их объединяло родство душ. Гилберт, поэт семидесяти с лишним лет от роду, с тонкими чертами лица и осанкой танцовщика, никогда не знал материальных затруднений, жил среди книг по искусству и антикварных вещиц. Он единственный из детей семьи Болтон получил образование в Англии, что наложило на него глубокий отпечаток. Он на всю жизнь сохранил пристрастие к чаю. Гилберт никогда не был женат – отчасти оттого, что вовремя не встретил ту бледную девушку, которой посвящал свои юношеские стихи, а когда отринул иллюзии, уже было слишком поздно: в нем глубоко укоренились холостяцкие привычки. Он высмеивал свои глаза цвета неба, соломенно-желтые волосы и происхождение, утверждая, что все Болтоны были обычными торгашами, которые так долго воображали себя аристократами, что сами в это поверили. Несмотря ни на что, Гилберт носил твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, играл в бридж и читал «Таймс» трехнедельной давности, воспитывая в себе иронию и флегматичность, присущие британским интеллектуалам.

— Мне очень жаль, Френк.

Филомена, пышная и крепкая, словно крестьянка, была вдовой и бабушкой нескольких внуков. Бог наделил ее толерантностью высшей пробы, позволявшей ей мириться как с англофильскими причудами старшего брата, так и с тем, что младший брат Мигель носит дырявые ботинки и рубашки с обтрепанными воротниками. Филомена никогда не отказывалась ухаживать за Гилбертом в периоды обострения его болезней и с такой же готовностью участвовала в жизни Мигеля. Она без устали вязала кофты для младшего брата, а он надевал их пару раз и потом передаривал беднякам. Продолжением рук Филомены были вязальные спицы, двигавшиеся в озорном ритме со звуком «тик-так». О присутствии Филомены поблизости узнавали по этому звуку и по аромату ее жасминового одеколона.

Тот спокойно ответил:

Мигель Болтон был священником. В отличие от брата и сестры, он был темноволос и невысок ростом. Щеки его почти всегда покрывала черная щетина, которая могла бы придать ему зверский вид, если бы его лицо не было таким добрым. В семнадцать лет он отказался от привилегии проживания в родительском доме. Мигель наведывался туда, чтобы повидаться с родственниками во время воскресных семейных обедов, или же приходил в особняк, когда заболевал, чтобы Филомена ухаживала за ним, но это случалось не часто. Он не испытывал ностальгии по удобствам, от которых отрекся в юности. Несмотря на приступы плохого настроения, он считал себя счастливым человеком и был вполне доволен жизнью. Жил он рядом с городской свалкой в бедном районе за городской чертой. Там не было ни мощеных улиц, ни тротуаров, ни деревьев. Его скромное жилище было сколочено из досок и цинковых листов. Иногда жарким летом из-под земли просачивались ядовитые пары́ гниющего мусора. Меблировка жилища священника состояла из лежанки, стола, двух стульев, книжных полок. На стенах висели революционные плакаты, латунные кресты – изделия политзаключенных, – а также скромные коврики, вышитые матерями пропавших без вести, и вымпелы его любимой футбольной команды. Рядом с распятием, перед которым он по утрам в одиночестве молился и на исходе дня благодарил Бога за то, что еще жив, висело красное знамя. Отец Мигель был одним из представителей рода человеческого, наделенных обостренным чувством справедливости. На протяжении своей долгой жизни он повидал столько чужого страдания, что даже не думал о собственной боли. И это качество вкупе с уверенностью, что он действует от имени Господа, внушало окружающим страх. Каждый раз, когда военные врывались в скромное жилище Мигеля, обвиняя его в подрывной деятельности, им приходилось вставлять священнику кляп, потому что его невозможно было заткнуть: даже под палочными ударами Мигель безостановочно извергал проклятья в адрес военных вперемежку с цитатами из Евангелия. Мигель пережил столько арестов и голодовок в знак солидарности с заключенными, так часто поддерживал преследуемых законом, что по теории вероятности он уже не раз мог умереть. Фотография, на которой Мигель сидит перед полицейским участком и держит в руках табличку «Здесь мучают людей», облетела весь свет. Не было кары, способной его устрашить. Однако покончить с ним, как со многими другими оппонентами, власти не решались: отец Мигель был слишком известной фигурой. По ночам, преклоняя колена перед домашним алтарем, чтобы поговорить с Богом, священник с удивлением вопрошал себя, движет ли им лишь любовь к ближнему и жажда справедливости, или же в его поступках прослеживается сатанинская гордыня. Мигель, способный укачать ребенка, напевая болеро, и проводить ночи без сна, ухаживая за больными, сомневался в щедрости собственного сердца. Всю жизнь он боролся с собственным гневом, от которого в жилах густела кровь, толкая его на безрассудные поступки. Мигель задавался вопросом, что было бы с ним, если бы жизненные обстоятельства не давали ему поводов отвести душу. Филомена очень переживала за младшего брата, а Гилберт считал, что если ничего особо серьезного не приключилось с Мигелем за почти семь десятилетий его хождения по краю пропасти, то и причин для беспокойства нет: ангел-хранитель младшего брата уже доказал свою эффективность.

— Ты сделал свое дело.

– Ангелов не существует. Это семантическое заблуждение, – отвечал Мигель.

– Не богохульствуй.

Майк кивнул и пошел вслед за Джоэлом. Миллерсен смотрел, как закрылась дверь. Взял трубку и затянулся. Тяжелый дым наполнил легкие. Он не чувствовал жалости к себе, открыв ящик стола и вынув оттуда серый с синеватым отливом револьвер. В душе оставалась только печаль о Бетти и детях, когда он вместо теплого обкусанного мундштука трубки вставил в рот холодное металлическое дуло револьвера.

– Ангелы были просто посланниками, пока святой Фома Аквинский не придумал всю эту чушь[38].

– Ты что, хочешь убедить меня, что перо архангела Гавриила, почитаемое в Риме, вырвано из хвоста ястреба? – смеялся Гилберт.

– Если ты не веришь в ангелов, то ты вообще ни во что не веришь. Почему тогда ты не отрекаешься от сана? Тебе надо сменить ремесло, – вмешивалась в спор Филомена.

– Уже несколько веков ушло на споры о том, сколько этих существ умещается на булавочном острие. Какая разница? Какой смысл тратить силы на споры об ангелах? Лучше людям помочь!

17

Майк через силу открыл входную дверь и услышал, что мать с кем-то разговаривает на кухне. Медленно прошел через гостиную к своей комнате. Так он еще никогда не уставал.

Из кухни донесся голос матери:

— Это ты, Майк?

Голос едва повиновался ему:

— Да, ма.

Майк вошел в комнату и закрыл дверь. Снял пиджак и сел в кресло у окна. Закурил, смотря в окно невидящими глазами.

Дверь в комнату открылась, но он не обернулся.

— Все в порядке, сынок?

— Нормально, ма.

Она обошла кресло и посмотрела ему в глаза.

— Ты рано пришел домой. Что-то случилось?

Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, на котором было написано участие.

— Ничего не случилось, ма.

— Ты плохо выглядишь. Я приготовлю чай.

Он резко и раздраженно произнес:

— Оставь меня в покое, ма. Со мной все в порядке.

Мигель постепенно терял зрение и уже практически ослеп. Правым глазом он не видел ничего, а левым – очень плохо. Он не мог читать, ему трудно было покидать пределы своего квартала: на улице он легко мог потеряться. В вопросах передвижения Мигель все больше зависел от Филомены. Она либо сопровождала его сама, либо посылала за ним автомобиль с шофером по имени Себастьян Кануто и по прозвищу Нож. То был нераскаявшийся преступник, которого Мигель вытащил из тюрьмы и перевоспитал. Шофер служил в семье Болтон уже не одно десятилетие. Ввиду турбулентной политической обстановки последних лет Нож стал еще и телохранителем священника. Как только возникал слух о марше протеста, Филомена давала шоферу свободный день, и тот, вооружившись булавой и засунув в карманы пару рукавиц, ехал прямиком к Мигелю. Нож занимал свой пост на улице и ждал, пока Мигель выйдет из дому, а потом следовал за ним на некотором расстоянии, готовый отбить его у врагов или оттащить в безопасное место, если того потребует ситуация. Из-за плохого зрения Мигель жил как в тумане и не имел понятия об этих защитных маневрах, иначе бы он впал в бешенство: ему казалось несправедливым пользоваться такой протекцией, когда остальные демонстранты принимают на себя удары дубинок, попадают под струи водометов и терпят атаки с применением слезоточивых газов.

В ее глазах проглянула обида, и он взял ее за руку.

— Извини, ма. Я не нарочно.

Накануне семидесятого дня рождения у Мигеля произошло кровоизлияние в левый глаз, и через несколько минут он погрузился в полную темноту. В этот момент священник был в церкви на вечернем собрании прихожан, где убеждал их организоваться и выступить с протестом против муниципальной свалки: уже мочи не было жить среди мух и постоянного запаха гнили. Многие соседи были противниками католической веры. Они не видели доказательств существования Бога, считая, что народные страдания неопровержимо свидетельствуют о том, что вся Вселенная – это полная ерунда. Однако и они признавали, что приход отца Мигеля был центром всего района. Крест на груди священника казался им лишь незначительным препятствием к взаимопониманию или просто старческой блажью. Разглагольствуя, отец Мигель по привычке ходил туда-сюда и вдруг почувствовал, как виски запульсировали, сердце пустилось галопом, а на теле выступил липкий пот. Священник приписал эти ощущения жаркой дискуссии, рукавом утер пот со лба и на мгновение закрыл глаза. Подняв веки, он решил, что водоворот унес его на морское дно: чувствовалось только биение волн, а перед глазами плыли черные пятна. Мигель вытянул руку вперед в поисках опоры.

– Свет отключился, – сказал он, сочтя, что это очередной акт саботажа.

— Ничего, сынок. Я понимаю.

Испуганные соседи окружили его. Отец Болтон был прекрасным товарищем. Он жил рядом с ними испокон веков. До той поры они думали, что священник непобедим: сильный, мускулистый, с командным голосом и ручищами каменщика, которые складывались ладонь к ладони в час молитвы, однако больше походили на руки борца. И вдруг люди осознали, насколько износился организм отца Мигеля, как съежилось и ослабело его тело. Перед ними стоял даже не старик, а морщинистый ребенок. Женщины наперебой сыпали первыми советами: священника уложили на пол, водрузили ему на лоб влажный компресс, дали ему выпить горячего вина, стали массировать ему ступни. Но все это не принесло никакого эффекта, – наоборот, от многочисленных прикосновений больной начал задыхаться. Наконец Мигелю удалось отстранить соседей и подняться на ноги. Он был готов взглянуть в лицо новой опасности.

— Нет, ма.

– Мне конец, – сказал он спокойно. – Свяжитесь, пожалуйста, с моей сестрой и передайте ей, что я попал в беду, но без подробностей, чтобы она не тревожилась.

Через час прибыл Себастьян Кануто, угрюмый и немногословный, как обычно. Он сказал, что сеньора Филомена не может пропустить очередную серию мыльной оперы, и вот она передала немного денег и корзинку с едой.

Никто этого не понимает, только он знает, что чувствует.

– На этот раз все иначе, Нож. Кажется, отец Мигель ослеп.

Шофер усадил священника в автомобиль и без всяких вопросов повез его в дом Болтонов, гордо возвышавшийся среди заброшенного, но все еще величественного парка. При въезде в поместье Себастьян несколько раз нажал на клаксон, созывая остальных членов семьи. Шофер помог больному выйти из машины и, обняв его, практически внес на руках в дом, поражаясь его покорности. Когда Себастьян рассказывал о случившемся Гилберту и Филомене, по лицу его катились слезы.

Мать постояла в нерешительности.

– Твою мать! Наш дон Мигелито ослеп. Только этого нам не хватало, – рыдал шофер, не в силах совладать с собой.

– Не сквернословь в присутствии поэта, – сказал священник.

— Я знаю это выражение на твоем лице, сын.

– Уложи его в постель, Себастьян, – приказала Филомена. – Это не опасно: может, он простыл. Вот что значит ходить без теплой кофты!

– «Время замерло, ночью и днем вечная зима. И полное молчание антенн над чернотой»[39], – стал импровизировать Гилберт.

Он рассеянно спросил, отворачиваясь к окну:

– Скажи кухарке, чтобы сварила ему куриный бульон, – перебила его сестра.



— Какое выражение, ма?

Семейный доктор сказал, что это не простуда, и посоветовал проконсультироваться у офтальмолога. На следующий день, после эмоциональной речи о здоровье, милости Божией и правах народа, которые бессовестный правящий класс сделал привилегией власть имущих, больной согласился пойти на прием к врачу-специалисту. Себастьян Кануто отвез братьев и сестру в больницу южного округа. Это было единственное медицинское учреждение, одобренное больным, потому что там оказывали помощь беднякам из бедняков. Внезапная слепота повергла священника в отвратительное расположение духа. Он не мог постичь, зачем Божественное провидение решило превратить его в инвалида именно теперь, когда его услуги востребованы как никогда. О христианском смирении Мигель и думать забыл. С самого начала он пресекал попытки вести его или поддерживать под руку. Он предпочитал натыкаться на предметы, рискуя упасть и заработать какой-нибудь перелом, и не столько из гордыни, сколько из желания скорее приспособиться к новым трудностям и ограничениям. Филомена втайне проинструктировала шофера, чтобы тот отклонился от курса и доставил больного в немецкую клинику. Однако младший брат, умевший распознавать нищету по запаху, что-то заподозрил, едва они переступили порог клиники, и утвердился в своих подозрениях, услышав музыку в лифте. Пришлось срочно эвакуировать Мигеля из клиники, пока он не закатил скандал. В государственной больнице им пришлось просидеть в очереди несколько часов, и за это время Мигель успел расспросить других пациентов об их несчастьях. Филомена между тем вязала очередную кофту, а Гилберт сочинял зародившееся накануне в его поэтическом сердце стихотворение про антенны над черной пропастью.

— Опять появилась эта девушка. Я поняла это по твоим глазам. Он резко поднял голову, но ничего не сказал.

– С правым глазом уже ничего сделать нельзя, а чтобы видел левый, надо снова оперировать, – сказал врач, когда они наконец дождались консультации. – Сеньор перенес уже три операции, ткани очень изношены. Потребуется особая медицинская техника и инструментарий. Думаю, что единственное место, где пациенту смогут помочь, – это военный госпиталь…

– Никогда в жизни! – прервал его Мигель. – Ноги моей не будет в этом логове извергов!

— У тебя было такое же выражение лица, когда ты отправился в Бронкс, чтобы привезти ее домой, а она с тобой не поехала. В голосе матери звучала боль за него.

Удивленный врач подмигнул медсестре, как бы извиняясь, и она ответила ему понимающей улыбкой.

– Не капризничай, Мигель. Это займет всего пару дней. Не думаю, что, обратившись в военный госпиталь, ты предашь свои убеждения. Никому за это ад не грозит! – решительно сказала Филомена.

— Ты не можешь изгнать ее из своей памяти, сын?

Но ее брат ответил, что лучше останется слепым до конца своих дней, но не доставит военным удовольствия вернуть ему зрение. На выходе из кабинета врач на мгновение взял его под руку:

– Послушайте, святой отец… Вы когда-нибудь слышали о клинике «Опус Деи»?[40] У них тоже очень современное медицинское оборудование.

– «Опус Деи»?! – воскликнул священник. – Вы сказали «Опус Деи»?

Филомена попыталась вывести Мигеля из кабинета, но он уперся обеими руками в дверной косяк и поведал доктору, что перед этими жалкими людишками он тоже просьбой о помощи не унизится.

Он уронил ее руку.

– Но как же… Разве они не католики?

— Я пытался, ма. Не знаю, как это назвать, но у меня такое чувство, будто она часть меня.

– Они реакционные фарисеи.

– Извините, – пробормотал офтальмолог.

— Ты видел ее?

Снова очутившись в автомобиле, Мигель поведал брату, сестре и шоферу о том, что «Опус Деи» – ужасная организация, которая больше успокаивает совесть власть имущих, чем спасает страждущих от голода и болезней, и что скорее верблюд пройдет в игольное ушко, чем богатый попадет в Царствие Небесное, и так далее. Он добавил, что случившееся с ним лишний раз доказывает, как отвратительно обстоят дела в стране, где только привилегированный класс может получить достойное лечение, а остальные должны довольствоваться лечебными травками сострадания и унизительными компрессами. В заключение своей речи священник попросил отвезти его домой, так как нужно было полить герань и приготовиться к воскресной проповеди.

— Нет, ма.

– Я согласен, – отозвался Гилберт, утомленный многочасовым ожиданием и созерцанием стольких несчастных пациентов в жалкой больнице. Старший брат к такому зрелищу не привык.

— Что же тогда?

– С чем ты согласен? – спросила Филомена.

– С тем, что мы не можем обратиться в военный госпиталь. Это было бы ужасно. Но мы могли бы обратиться в клинику «Опус Деи», не так ли?

— Полиция сейчас едет, чтобы арестовать ее. Я вел дело, по которому ей грозит тюрьма.

– О чем ты говоришь? – возмутился младший брат. – Я же тебе только что сказал, на каком они у меня счету.

– Можно подумать, мы не в состоянии заплатить! – сказала Филомена, теряя терпение.

Мать помолчала.

– За спрос денег не берут, – заметил Гилберт, проводя по шее надушенным платком.

– Эти люди ворочают миллионами в банках и вышивают золотом ризы священникам, поэтому у них не остается времени на помощь ближнему. Коленопреклонениями не заслужишь рая, а надо…

— Это твоя работа, сын.

– Но вы же не нищий, дон Мигель! – перебил его Себастьян Кануто, вцепившись в рулевое колесо.

– Ты, Нож, меня не оскорбляй! Я такой же бедняк, как и ты. Давай-ка развернись и отвези нас в эту клинику. Докажем поэту, что я прав, а то он у нас не от мира сего.

В нем вспыхнул гнев. Миллерсен тоже это говорил, а теперь он мертв.

Их встретила любезная женщина, попросившая заполнить формуляр и предложившая всем кофе. Через четверть часа все трое проследовали в кабинет врача.

– Прежде всего, доктор, я хотел бы узнать: вы член «Опус Деи» или только работаете на них? – спросил священник.

— Могла бы этого не говорить, и так тошно.

– Я принадлежу к ордену, – улыбнулся врач.

– Сколько стоит ваша консультация?

Мать направилась к двери.

Тон священника сочился сарказмом.

– Вы испытываете финансовые затруднения, святой отец?

— Я всегда говорила, что она не подходит тебе, может быть, ты, наконец, признаешь мою правоту.

– Сколько? Скажите!

– Если вы не в состоянии заплатить, то нисколько. Каждый может сделать пожертвование.

Он с отчаянием закричал:

– Эта клиника не похожа на благотворительное заведение.

– Это частная клиника.

— А что делать, если для меня больше никто не существует?

– Ага. Сюда обращаются только те, кто может сделать пожертвование.

– Послушайте, святой отец, если вам тут не нравится, я предлагаю вам уйти. Но не раньше, чем я вас осмотрю. Если желаете, приведите ко мне всех ваших прихожан, и мы окажем им помощь. За них заплатят те, у кого есть деньги. А теперь не двигайтесь и хорошенько откройте глаза.

* * *

После тщательного осмотра врач подтвердил диагноз предыдущего специалиста, но не выказал оптимизма.

Мэриен подняла голову. Перед ней стоял Том и улыбался.

– У нас тут отличное оборудование, но речь идет об очень сложной операции. Не хочу вас обманывать, святой отец, но вернуть вам зрение способно только чудо, – заключил врач.

— Такси внизу, мисс Мэриен. Остался час до вылета.

Мигель был так слаб, что едва расслышал его слова. А вот Филомена с надеждой переспросила:

– Вы сказали «чудо»?

Она улыбнулась в ответ.

– Ну, это просто такое выражение, сеньора. По правде говоря, никто не может гарантировать, что к вашему брату вернется зрение.

– Если нужно чудо, я знаю, куда обратиться, – ответила Филомена, убирая в сумку свое вязанье. – Большое спасибо, доктор. Начинайте готовиться к операции. Мы скоро вернемся.

— Еще пару минут, Том.

Все трое снова сели в автомобиль. Мигель замолчал впервые за долгое время, Гилберт был измотан перипетиями тяжелого дня. Филомена приказала Себастьяну Кануто ехать в горы. Шофер посмотрел на нее краем глаза и понимающе улыбнулся. Он столько раз возил хозяйку этой нелегкой дорогой, петлявшей по горным склонам. Но на этот раз Себастьяна вдохновляла возможность помочь человеку, которого он ценил больше всех на этом свете.

— Я посижу в машине. Не могу дождаться, когда мы увидим нашу белокурую малышку.

– Куда теперь? – промямлил Гилберт, призвав на помощь всю свою британскую выдержку, чтобы от усталости не растечься лужей.

– Тебе лучше поспать: дорога длинная. Мы едем в грот Иоанны Лилейной, – объяснила сестра.

— Я тоже. Том.

– Ты с ума сошла! – воскликнул изумленный священник.

– Она святая.

Том вышел из кабинета и закрыл дверь. Мэриен бросила взгляд на фотографию Мишель, затем взяла несколько листков и быстро просмотрела их: счета, которые могут подождать ее возвращения. Сложила их в папку, убрала папку в ящик стола заперла стол и встала.

– Все это чепуха. Церковь пока не признала ее святой.

– Ватикан сто лет думает, прежде чем канонизировать святого. Мы не можем столько ждать, – отрезала Филомена.

– Раз Мигель не верит в ангелов, он тем более не поверит в креольскую святую. Кроме того, эта Иоанна ведь из семьи землевладельцев, – вздохнул Гилберт.

Взяла со стула пальто и оглядела напоследок комнату. Зазвонил телефон. Мэриен заколебалась, затем скорчила гримасу и пошла к двери. Если это Джокер, пусть о том, что она улетела, он узнает завтра. Пошел он к черту. Всего пара недель, но она должна сдержать слово, данное Мишель.

– Это ни о чем не говорит: она жила в бедности. Не забивай Мигелю голову своими идеями, – сказала сестра.

– Если бы ее семья не была готова потратить целое состояние на то, чтобы заиметь собственную святую, никто бы даже не узнал о существовании этой Иоанны, – перебил ее священник.

– Она сильнее любого из твоих чужеземных святых.

Протянула руку, но дверь неожиданно открылась, и Мэриен столкнулась с высоким мужчиной. Автоматически взглянула на его ботинки, и волосы зашевелились у нее на затылке. Легавый. Она холодно произнесла:

– В любом случае, мне кажется, что это наглость – просить об особом отношении. Я никто, и звать меня никак, и нет у меня права напрягать Небо личными просьбами, – проворчал слепой.

— Вы когда-нибудь слышали о том, что надо стучаться прежде, чем входить?

Слава об Иоанне Лилейной пошла по свету после ее преждевременной ранней кончины, потому что местные крестьяне, под впечатлением от ее скромной жизни и добрых дел, стали молиться Иоанне и просить ее о заступничестве. Вскоре возникли слухи, что покойница способна совершать чудеса, и слава ее стала расти. Тут произошло так называемое чудо исследователя. Один человек сбился с пути и бродил по горам две недели, а когда спасатели уже прекратили поиск и чуть не объявили его погибшим, он появился, изможденный и голодный, но целый и невредимый. В интервью он поведал прессе, что во сне ему привиделась девушка в длинном платье с букетом цветов в руках. Проснувшись, он почувствовал стойкий аромат лилий и сразу понял, что это знамение Небес. Ориентируясь по запаху лилий, он смог выбраться из лабиринта опасных горных троп меж ущелий и в конце концов выбраться на дорогу. Увидев портрет Иоанны, исследователь подтвердил, что именно ее он видел во сне. Семья девушки позаботилась о том, чтобы эта история стала известна всем. Родственники Иоанны построили грот там, где девушка привиделась исследователю. Они напрягли все свои ресурсы и связи, чтобы информация о чуде дошла до Ватикана. Однако ответа от коллегии кардиналов до сих пор не было. Папский престол не принимал быстрых решений – он неспешно управлял церковными делами много веков и надеялся править еще столько же. Поэтому вопросы канонизации святых рассматривались очень медленно. Из Южной Америки поступало множество свидетельств о чудесах, то и дело возникали пророки, святые, проповедники, ораторы, мученики, девы, отшельники и другие самобытные персонажи, пользующиеся людским почитанием, но каждая кандидатура тщательно рассматривалась в индивидуальном порядке. В подобных вопросах нужно было действовать с осторожностью, так как любой промах мог привести к нелепой ситуации, особенно в наши прагматичные времена, когда сомнение превалирует над верой. Однако почитатели Иоанны не стали дожидаться вердикта из Рима и продолжали поклоняться ей как святой. Везде продавались образки и медальоны с ее изображением, а в газетах каждый день публиковались благодарения в адрес Иоанны Лилейной по поводу очередного чуда. В гроте высадили столько лилий, что их аромат сбивал с пути пилигримов и вызывал бесплодие у местных домашних животных. Масляные лампы, восковые свечи и факелы закоптили помещение, где в воздухе висела постоянная дымка; песнопения и молитвы эхом отдавались в горах, сбивая с курса летящих кондоров. Скоро стены грота заполнились памятными табличками, а внутрь люди натаскали множество ортопедических приспособлений и миниатюрных копий человеческих органов – почитатели целительницы оставляли их в знак чудесного излечения. Был проведен сбор пожертвований на мощение дороги к гроту, и через пару лет между столицей и часовней появилась дорога – извилистая, как змея, но вполне проходимая.

За ним следом вошло еще несколько человек. Вошедший первым улыбнулся.

Братья и сестра Болтоны достигли места назначения ближе к сумеркам. Себастьян Кануто помог трем старикам преодолеть тропинку, ведущую к гроту. Несмотря на поздний час, количество паломников не убывало: одни ползли на коленях по камням, опираясь на руки заботливых родственников, другие громко молились, третьи зажигали свечи перед белой гипсовой статуей Иоанны. Филомена и Нож встали на колени и озвучили свою просьбу. Гилберт сел на скамью и стал думать о превратностях судьбы, а Мигель остался стоять, бормоча:

– Вместо того чтобы молить о чудесах, почему бы не попросить о свержении тирана и восстановлении долгожданной демократии…

— Куда-то собралась, крошка?

Через несколько дней врачи из клиники «Опус Деи» бесплатно прооперировали левый глаз больного, предупредив родственников, что лучше не строить иллюзий. Священник очень просил Гилберта и Филомену ни одним словом не упоминать Иоанну Лилейную: мол, с него достаточно и унижения быть пациентом своих идеологических противников. Как только Мигеля выписали из клиники, сестра, не обращая никакого внимания на его протесты, отвезла его в семейный особняк. У ослабевшего Мигеля на глазу была повязка, закрывавшая половину лица, но ничто не смогло поколебать его скромности. Он заявил, что не желает, чтобы за ним ухаживал специально нанятый человек, поэтому пришлось уволить найденную по этому случаю сиделку. Филомена и верный Себастьян взяли на себя все заботы о больном – отнюдь не легкая задача, потому что Мигель пребывал в отвратительном настроении, нарушал постельный режим и отказывался принимать пищу.

Она отрезала:

Присутствие священника нарушило домашнюю рутину. Днем и ночью на весь дом звучали оппозиционные радиостанции и «Голос Москвы» на коротких волнах. Обитатели пригорода, где был приход Мигеля, шли нескончаемым потоком, чтобы навестить больного. Комната, где он лежал, наполнилась скромными подарками: детскими рисунками учеников местной школы, упаковками печенья, пучками трав, отростками цветов в консервных банках. Люди принесли курицу на суп и даже двухмесячного щенка, который мочился на персидские ковры и грыз ножки мебели: кому-то пришла в голову идея воспитать из щенка собаку-поводыря. Тем не менее процесс выздоровления шел быстро, и через пятьдесят часов после операции Филомена позвонила врачу и сказала, что ее брат видит довольно хорошо.

— Не ваше дело.

– Но я же говорил, чтобы вы не притрагивались к повязке! – воскликнул врач.

– Повязка на месте. Он теперь видит другим глазом, – объяснила Филомена.

Черноволосый коротышка протиснулся вперед и строго сказал:

– Каким еще другим глазом?

– Тем, который рядом, доктор. Тем, что считался ослепшим.

– Этого не может быть! Я еду к вам. Не двигайте больного ни под каким предлогом! – велел хирург.

В большом доме семьи Болтон врач обнаружил своего пациента в приподнятом настроении: тот уплетал жареную картошку и смотрел по телевизору сериал, держа на коленях собаку. Недоумевающий доктор убедился, что священник без усилий видит тем глазом, который считался мертвым уже восемь лет. А когда он снял с Мигеля повязку, оказалось, что тот видит и оперированным глазом тоже.



Отец Мигель праздновал семидесятилетие в церковном приходе своего района. Филомена и друзья семьи по очереди подъезжали на машинах, нагруженных тортами, пирожными, бутербродами, корзинами фруктов и кувшинами с горячим шоколадом. Во главе каравана находился Нож, который привез литры вина и водки, предусмотрительно перелитые в бутылки из-под орчаты. Священник изобразил на больших листах бумаги историю своей жизни, полной неожиданных событий. Эти плакаты он развесил на стенах церкви. На них он с иронией поведал о своих взлетах и падениях с того самого момента, как в пятнадцать лет ему на голову, точно подзатыльник, обрушилось призвание служить Господу. Он не обошел стороной свою борьбу со смертными грехами – сначала с чревоугодием и прелюбодеянием, потом с гневом. В финале он рассказал о своих недавних злоключениях в полицейских участках, уже в том возрасте, когда другие старички сидят себе в кресле-качалке и считают звезды на небе. Мигель повесил изображение Иоанны в венке из лилий, окружив портрет небесной целительницы неизменными красными флагами. Празднество, собравшее всех соседей, началось с мессы под аккомпанемент четырех гитар. В церкви пришлось установить динамики, чтобы толпа на улице могла следить за ходом церемонии. После благословения некоторые прихожане выступили вперед, чтобы открыть народу глаза на новые злоупотребления властей. Но тут вмешалась Филомена:

— Кончай ломать комедию, Джордж.

– Хватит жаловаться – время веселиться!

Все вышли во двор, кто-то включил музыку, и параллельно с банкетом начались танцы. Дамы из богатых кварталов разносили угощение, а Нож тем временем запускал петарды. Священник танцевал чарльстон в компании прихожан и друзей. Мигель хотел доказать присутствующим, что у него не только орлиное зрение – он и в веселье переплюнет всех.

Затем, обращаясь к ней:

– Эти народные гулянья начисто лишены поэзии, – заметил Гилберт после третьего бокала фальшивой орчаты. Но его потуги сохранять замашки английского лорда не могли скрыть того факта, что он, как и все остальные, веселится от души.

— Вы — Мэриен Флад?

– Ну-ка, святой отец, расскажи нам о чуде! – выкрикнул кто-то, и все дружно поддержали эту просьбу.

Священник попросил, чтобы выключили музыку, оправил на себе сутану и провел рукой по остаткам шевелюры. Срывающимся голосом он рассказал об Иоанне Лилейной, без заступничества которой все ухищрения современной науки и техники не дали бы никаких результатов.

Она кивнула.

– Если бы она была пролетарского происхождения, к ней было бы больше доверия, – заметил какой-то смельчак, и люди рассмеялись.

– Не издевайтесь над чудом. Смотрите у меня: рассердится святая – и я опять ослепну! – зарычал рассерженный отец Мигель. – А сейчас становитесь в очередь: будете подписывать петицию папе римскому!

— Я — Джоэл Рэйдер из окружной прокуратуры. Эти люди — полицейские. Мы просим вас поехать с нами.

И так, смеясь и попивая вино, все жители района подписали ходатайство о канонизации Иоанны Лилейной.

Месть

Она оперлась о стол.

В тот солнечный день, когда на голову Милы Розы Орельяно водрузили венок Королевы карнавала, мамаши других претенденток на этот титул шипели, что приз присужден ей несправедливо: ведь девушка получила его только за то, что была дочерью сенатора Ансельмо Орельяно, самого могущественного человека во всей провинции. Да, девушка была хороша, играла на фортепиано, и в танцах ей не было равных. Однако на титул Королевы претендовали гораздо более красивые участницы. Вот Мила Роза Орельяно, в платье из органзы и с венком из белых цветов, стоит на подиуме и приветствует толпу, а кумушки сквозь зубы посылают ей проклятья. Именно поэтому некоторые злорадствовали, когда спустя несколько месяцев в дом семьи Орельяно пришла беда – да такая, что потребовалось четверть века, чтобы она стерлась из памяти.

— Это арест?

В тот день, когда выбирали Королеву карнавала в селении Санта-Тереза, из далеких деревень взглянуть на Милу Розу приехало много молодых людей. Она так весело порхала в танце – многие даже не обратили внимания, что девушка вовсе не была писаной красавицей. По возвращении в родные места юноши уверяли, что в жизни не видели более прекрасного личика. Так Мила Роза незаслуженно снискала славу первой красавицы, и никакие другие мнения не смогли потом эту славу опровергнуть. Из уст в уста передавались восторженные описания ее нежной кожи и ясных глаз. И при этом каждый рассказчик добавлял что-то от себя. Поэты из других деревень слагали сонеты в честь прекрасной Милы Розы, которой они никогда не видели.

Высокий грубо бросил:

Слух о розе, расцветающей в доме сенатора Орельяно, дошел до человека по имени Тадео Сеспедес, которому и в голову не приходило познакомиться с девушкой: ему отродясь было недосуг читать стихи и любоваться женщинами. Его занимала лишь гражданская война. С тех пор как он начал брить пушок над верхней губой, Тадео не выпускал из рук оружия. Он давно привык жить в пороховом дыму. Материнские поцелуи стерлись из его памяти, и даже в церковь он забыл дорогу. Не всегда ему было с кем сражаться: во время перемирий у его отряда не было соперников. Но даже в периоды вынужденного затишья Тадео продолжал вести разбойничью жизнь. Сроднившись с насилием, он жил, прочесывая страну из конца в конец в поисках зримых врагов, когда они были, или же сражаясь с тенями воображаемых противников. Тадео жил бы так и дальше, если бы его партия не победила на президентских выборах. В одночасье ему пришлось выйти из подполья и возглавить страну – тут и иссякли поводы для смуты.

Последним походом Тадео Сеспедеса стала карательная операция в селении Санта-Тереза. Ночью во главе отряда из ста двадцати головорезов он ворвался в деревню, чтобы проучить жителей и уничтожить лидеров их оппозиции. Нападавшие обстреляли окна общественных учреждений, изрешетили дверь церкви и проскакали на лошадях до самого алтаря. Падре Климента, который встал у них на пути, они затоптали. А затем понеслись галопом к возвышавшемуся на холме особняку сенатора Орельяно.