II. Доктор должен отдавать все свое время, двадцать четыре часа в сутки, господам Кунье и Йомби.

– Пятнадцать. А тебе?

III. Гг. Кунье и Йомби могут отложить на время или совсем отказаться от услуг доктора, последний же не может изменить этого условия, не нарушив договора.

– Четырнадцать. Тебе можно водить этот грузовик?

– Вроде как да. Копы ничего не спрашивают. А твой отец что, из полиции?

IV. Доктор будет пользоваться даром квартирой, столом, переездом, одеждой и прислугой и получит двадцать четыре тысячи франков в год, уплачиваемых ежемесячно по две тысячи.

Ранджи был подозрительным.

V. Если доктор будет жив через пять лет, ему выплатит в виде вознаграждения сто тысяч франков Лонге, парижский нотариус или его преемник.

– Нет, он дантист. А ты с мамой живешь?

VI. Если до истечения пяти лет услуги доктора не будут считаться нужными, гг. Кунье и Йомби или тот, кому они свое право передадут, могут расстаться с ним, заплатив, что условлено за полный месяц начатого года, но сто тысяч франков он получит не иначе, как по истечении пяти лет».

– Нет, это моя тетя Джорджина. А где твоя мама?

— Вот контракт, в котором недостает только подписи договаривающихся сторон. Это, как вы видите, не нотариальный акт, я не хотел брать на себя никакой ответственности в этом деле, но частное условие. Бесполезно, я думаю, говорить вам, что подписанное и записанное в книгу, оно так же действительно, как и нотариальный акт… Теперь, когда вы знаете в чем дело, что скажете вы об этом предложении?

– Она умерла. – После этого повисла пауза. Я ждал, что Ранджи выразит мне свои соболезнования, но он ничего не сказал. Я продолжил: – Хочешь зайти посмотреть телевизор? Только меня нельзя трогать.

– Нет, хренов чудик! С чего мне тебя трогать?

— Рассуждать о нем бесполезно. Такие вещи принимаются или отвергаются разом, впрочем, сомневаюсь, чтобы вы могли изменить какой-нибудь пункт.

Все пошло не так. Он стал уходить.

– Может, поболтаем позже? – крикнул я ему вслед, пытаясь скрыть отчаяние в голосе.

— Клиент не оставил мне другого полномочия, как получить согласие на все пункты.

Он не оглянулся.

Тем же вечером, за ужином, я аккуратно рассказал отцу, что разговаривал с нашим соседом.

— В этом акте есть один зловещий пункт: сто тысяч франков обещают доктору в том случае, если он не умрет через пять лет. Не знаю, ошибаюсь ли я, но мне кажется, что в этом выражается как бы сомнение, что он может остаться жив до того времени.

– Темнокожим парнем? – спросил он, сморщив нос от отвращения.

– Ну да, но его тетя белая, так что, думаю, он метис. Он был не очень дружелюбен.

В эту минуту лакей пришел доложить, что шесть человек ждут в передней.

– Не надо тебе общаться с ними. Я чуть не отказался от покупки этого дома, когда узнал, кто живет рядом. Наверное, поэтому он и был такой дешевый.

– Но мне все-таки хотелось бы иметь друзей, кого-нибудь моего возраста.

— Это по объявлению, — сказал Лонге, улыбаясь, — извините, если я вас тороплю, потому что я каждый вечер уезжаю за город в шесть часов и мне хотелось бы отправить их всех до моего отъезда.

Отец положил нож и вилку.

– Я думал об этом, – сказал он. – Предоставь это мне.

— Как можете вы знать…

Я был в восторге. Следующие несколько недель отец занимался переоборудованием сарая. Я помог ему протянуть электричество из главного дома по траншеям, которые мы выкопали вместе. Мы перелопатили кучу книг по строительству, чтобы провести водопровод от основной канализации в угол сарая. Отец установил огромную раковину, туалет и современный душ. А потом купил еще и плиту с холодильником. Стены отец обклеил коробками от яиц.

– Звукоизоляция, – пояснил он. – Человеку нужно личное пространство. Я думаю найти жильца – молодого человека, который сможет работать из дома и составить тебе компанию.

— Что они пришли сюда для того же, для чего и вы?

Мне ужасно понравилась эта идея, но меня ждало разочарование: даже через несколько месяцев этот предполагаемый жилец так и не материализовался.

– Сложно найти подходящего человека, – объяснил отец. – Но не волнуйся, я продолжу поиски.

— Да.



Через несколько недель после нашего первого разговора Ранджи Парата объявился у меня на пороге.

– Я могу посмотреть у тебя телевизор?

— Подождите минутку… Жюль, попросите у этих господ их карточки.

Отца не было дома два часа.

– Конечно, – я широко открыл перед ним дверь и отошел подальше. Мы включили телевизор. Там шла мыльная опера.

Через минуту лакей вернулся и принес на подносе шесть карточек: на каждой значилось «доктор медицины».

– Можем посмотреть регби? – спросил Ранджи.

Я переключил канал.

— Вот видите!

– Это?

— Правда! Прошу позволения подумать до завтра.

– Ага.

– Ирландия не так хороша, как «Олл Блэкс», но…

— Невозможно. Надо решиться сейчас, так мне приказано, я забыл сообщить вам об этом. Таинственный незнакомец сказал: мне нужен человек, решающий быстро, не давайте ему ни одной лишней минуты; всякий, переступивший за порог вашей гостиной, не должен возвращаться к вам.

– Да, я в курсе. С ними никто не сравнится.

В середине матча, во время рекламной паузы, он спросил:

— Еще одно слово?

– У тебя есть пиво?

– У нас есть фанта. Хочешь?

— Я к вашим услугам.

– Твой старик не пьет?

— Для чего в объявлении сказано, что в случае отсутствия, обращаться в Танжер?

– Нет.

Ранджи наблюдал за игрой, а я наблюдал за ним.

— Негры едут через шесть дней, и я тогда должен отсылать в Танжер тех, кто будет являться. Желаете еще спросить меня о чем-нибудь?

– Хватит смотреть на меня, чудик! – прикрикнул на меня Ранджи. – Ты что, голубой?

– Нет! – Отец рассказал мне про геев и лесбиянок, а из книг и телевизора я узнал и другие слова. – Я просто редко вижу людей своего возраста.

— Ни о чем. Я…

– Да? Ну, все равно прекрати.

– Извини.

— Отказываетесь?

– У тебя толчок в доме?

– А у тебя нет?

— Напротив, соглашаюсь!

– Нет. Просто дырка на улице.

Я обращал внимание на маленький сарай у них за домом. И видел, как они с тетей постоянно носят туда и обратно горшки. Я думал, это что-то типа колодца.

Нотариус сделал движение, выражавшее удивление, и несколько минут смотрел на своего посетителя с чрезвычайным изумлением. Через минуту он ответил:

– Хочешь воспользоваться?

– Попозже.

— Ничего не могу вам сказать… Однако, позвольте предложить вам один вопрос: у вас нет родных?

– А как там – в школе?

– Там дерьмово. По крайней мере, для меня. Там таких, как я, не любят.

— Я одинок.

Я понял, что он имел в виду метисов. Только не знал, о какой расе идет речь.

– Ты наполовину маори?

— И практики нет?

– Ага. Отец был чистым.

– Круто.

— Неделю назад я чуть не отравился морфием, потому что ни моя собака, мой единственный друг, ни я не ели ничего со вчерашнего дня.

– Ты издеваешься?

– Нет. По-моему, это очень экзотично.

– Это еще что значит?

— Если так, то вы именно такой человек, какого ищут; и я не должен более сопротивляться тому, чтобы вы следовали своей судьбе.

– Интересно. Но только в хорошем смысле! Не странно.

– Необычно?

— Я сейчас говорил вам о моей собаке, — можно мне взять ее с собой?

– Ну да.

– Мне нравится. Экзотично. – Ранджи посмотрел на меня и впервые улыбнулся.

— Не думаю, чтобы в этом могли быть затруднения.

Когда он зашел в следующий раз, то принес свою домашнюю работу. Она была совершенно элементарная. Такие уравнения по математике я решал, когда мне было десять. По чтению им задали «Хоббита». Я прочел его в семь лет. Я первый раз в жизни видел домашнюю работу с исправлениями; замечания учительницы были написаны красной ручкой. Написанного самим Ранджи было почти не видно. Он попросил меня делать домашнюю работу за него, и я чуть не поддался соблазну таким образом заслужить его дружбу, но вместо этого предложил помочь. Ранджи должен был скоро уйти из школы, чтобы стать помощником на стройке. Ему предстояло получить школьный сертификат.

— Иначе я буду принужден взять назад данное слово.

Мы сидели друг напротив друга за кухонным столом, и я объяснял ему тесты по английской грамматике и задачки по математике. Он быстро учился.

— Я беру это на себя. Дело кончено. Вписываю ваше имя в условие, и теперь остается только подписать.

– Почему ты не мог выучить все это в школе? – спросил я.

– Был слишком занят собственной шкурой. – Он объяснил мне, что в другой части Роторуа идет война между бандами, но он старается держаться от них подальше. Хотя он всего наполовину маори, белые ученики предполагают, что он тоже должен принимать участие; а банды маори ненавидят его за то, что он уклоняется. Ранджи показал мне свежие синяки от побоев на руках. Теперь школа казалась не такой уж привлекательной.

Сказав эти слова, нотариус позвонил. Вошел лакей.

– Я появляюсь на уроках, ни с кем не разговариваю, а потом ухожу. Раньше я зависал в молочке с девчонкой, которая мне нравилась, – «молочкой» называли магазин на углу, где я часто видел подростков, – но ее брат нашел меня в школе и поколотил.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу завести девушку или жену.

— Жюль, — сказал ему Лонге, — скажи господам, которые ждут, что дело, по которому они пришли, кончено и что мне не для чего их принимать. Потом дайте знать неграм в гостинице «Экватор», чтобы они сейчас пришли сюда.

– Никаких перепихонов? Никогда? Паршиво, чувак.

– Значит, у тебя тоже нет друзей?

Четверть часа спустя все было кончено.

– Похоже, что нет.

Я улыбнулся.



— Счастливого пути, — сказал нотариус Шарлю Обрею, — дай Бог нам увидеться через пять лет.

Отец ничего не знал о моем новом друге. Я тщательно заметал все следы пребывания Ранджи, даже смывал за него унитаз, потому что он почему-то каждый раз забывал это делать. Я сказал ему, что отец не желает видеть его у нас дома. Этому он совсем не удивился, но приятно поразился тому, что я не против его визитов.

В пятницу, 10 декабря 1982 года, у Ранджи был короткий день в школе, и он решил отметить окончание своего обучения. Ему дали несколько свободных дней перед экзаменами на школьный сертификат. Жаркое Рождество по-прежнему казалось мне странным концептом, но мне нравилось. Ранджи зарулил на свою подъездную дорожку, а потом перемахнул через забор. Он показал мне записку от учительницы.

Они обменялись дружелюбным и горячим пожатием рук.

«Огромный прогресс, – писала она. – Ранджи в этом году очень старался. У мальчика блестящее будущее».

Он скакал и свистел, как ковбой, поднимая голыми ногами пыль. Ранджи не носил летом обуви. Как и многие ребята в городе.

Когда молодой доктор вышел на улицу, он заметил у дома Лонге великолепный экипаж, запряженный парой чистокровных лошадей, из-под нетерпеливых ног которых сверкали искры на гранитной мостовой… Оба негра, следовавшие за доктором, приблизились к нему, и тот, которого звали Кунье, поклонился и сказал на чистейшем французском языке:

– Спасибо, чувак, смотри, что ты для меня сделал! Учительница сказала, я легко разделаюсь с этими экзаменами!

– Ты сам все сделал, Ранджи, ты это сделал! – И это правда было так.

— Мы едем сегодня в Марсель с восьмичасовым поездом… А пока куда вас отвезти?

У меня возникла идея.

– Пойдем искупаемся в озере, чтобы это отпраздновать.

— Как этот экипаж…

Тогда у него тоже возникла идея.

– У меня с купанием не очень, но зато у меня есть пиво. Так что пойдем окунемся! – Он ударил меня по плечу. Как я понял, это был вполне дружеский жест, но я сразу отшатнулся от него.

— В вашем распоряжении.

– Не трогай!

– Извини, чувак, забыл.

— А вы?



Поход на озеро был ошибкой. Вся эта дружба была ошибкой, и во всем виноват только я. Но я никогда в жизни не чувствовал себя счастливее, чем по пути к источникам в тот день. У меня был настоящий друг, благодарный мне за помощь. Мы собирались повеселиться и выпить пива, как взрослые. Несколько месяцев назад мне исполнилось пятнадцать, и я знал, что пить алкоголь до двадцати – незаконно. Отец пришел бы в ярость, узнай обо всем этом, но в тот момент мне было все равно.

Мы дошли до горячих источников и переоделись в плавки, стоя спиной к спине, чтобы заверить и себя, и друг друга, что мы не геи. Но я все равно не мог не обратить внимания на фигуру Ранджи. Он был сложен как мужчина. По сравнению с ним я выглядел щуплым, тощим и бледным. У него были не только синяки на руках, но еще и маленькие кольцеобразные шрамы на груди. Я не удержался и ткнул в них пальцем:

– Откуда это?

– От моей сучки-мамаши, – фыркнул он. – Поэтому я не плаваю. Никогда не мог снять футболку в школе, потому что начинали задавать вопросы. Это сигаретные ожоги.

— Мы с вами.

– Она тебя жгла?

– Да, когда я был мелким, сука долбанутая. Я даже не знаю, где она сейчас – наверное, в тюрьме. Никому не говори. Но, по-моему, я могу доверять тебе, пакеха.

— Мы едем разве немедленно?

Кажется, «пакеха» значило «белый человек». Приятно, что он доверяет мне.

— Так приказано, и в этом отношении вы обязаны слепо повиноваться нам; кроме этого нам предписано исполнять все ваши желания покупать и брать все, что вам будет угодно, — книги, инструменты, оружие, всевозможную провизию. Вам стоит только сказать.

– Кому я скажу? Вообще, звучит похоже на мою мать! – Я был поражен, что именно это у нас оказалось общим: безумные и опасные матери.

– Да? Мне казалось, ты сказал, что она умерла?

— Хорошо, я буду готов к назначенному часу. Отвезите меня в предместье Сент-Оноре, 77, где я должен сделать необходимые распоряжения. Потом я сделаю несколько прощальных визитов, и в половине восьмого буду на станции железной дороги.

Я не вспоминал о ней уже несколько месяцев. Ранджи был моим лучшим другом, моим единственным другом. Он рассказал мне свой секрет. Почему я не могу рассказать ему свой?

– Наверное, лучше бы так и было. Нам пришлось бежать из Ирландии, потому что она рассказывала неправду про моего отца.

— Я должен предупредить вас, что нам приказано не оставлять вас.

Я рассказал Ранджи всю историю, пока он открывал нам две банки пива. Я сделал большой глоток из своей банки, ожидая, что это будет что-то типа апельсинового сока, но вкус оказался отвратительным: думаю, примерно такие на вкус стариковские ноги. Я выплюнул жижу в траву.

Ранджи рассмеялся.

— Приказано кем? Ведь условие я заключил с вами?

– Да ладно? Ты никогда не пробовал пива?

Я покачал головой, но потом попробовал отхлебнуть еще раз.

— Нашим господином.

– Салют, братан! – сказал Ранджи.

Я не хотел больше пива и оставил остальные пять банок ему.

— Кто же он такой?

– Как по мне, это неправильно, – заметил он, когда я рассказал ему, как остался с матерью на выходные. – Не стоило пинать маму, особенно если она была беременна.

Я пожал плечами.

– Отец сказал, что можно.

— Мы не в праве ответить на этот вопрос.

– По мне, это неправильно, – повторил Ранджи, и мне стало неудобно. Я уже пожалел, что все ему рассказал.

– Тетя Джорджия говорит, что никогда нельзя бить женщин.

— Вам также запрещено сказать мне, куда мы едем?

Я подумал о его старой тете, которая целыми днями убирается в чужих домах, а потом до ночи работает в баре. Не думаю, что отец придал бы особое значение мнению тети Джорджии. Почему Ранджи так высоко ценил женщин? Его тетя выполняла грязную работу, а мать была жестокой. Я сменил тему, и вскоре мы уже обсуждали сборную «Британских и ирландских львов», которые должны были приехать в Новую Зеландию следующей зимой. Я стал гораздо больше интересоваться регби с тех пор, как познакомился с Ранджи. Ему хотелось играть за школьную команду, но это не стоило измывательств, которые пришлось бы терпеть.

Я залез в горячий источник на мелководье. В самом глубоком месте вода доставала мне до шеи. Ранджи присоединился ко мне, и мы какое-то время посидели там вместе.

— Вы уже знаете… в Марсель.

– Красота! – прокомментировал он.

Когда мы вылезли, скалы вокруг нагрелись от жаркого солнца.

— А потом?

– Нужно охладиться, – предложил я. – Пошли к озеру.

– Не, Стиви, я останусь здесь, – сказал Ранджи, хотя ему явно было очень жарко и у него по всему телу катился пот.

— Вы это узнаете там.

– Пошли! Ты тут спечешься, если останешься!

– Ну не умею я плавать, понимаешь? – У него слегка заплетался язык из-за пива.

— Хорошо. Не буду более задавать вам вопросов.

Я чувствовал себя особенным из-за того, что Ранджи показал свои шрамы мне. Мы были лучшими друзьями.

– Ладно, – вздохнул я, – значит, ты не умеешь плавать, а я – пить пиво. Так что у нас ничья. Но я хотя бы попытался!

— И мы у вас ничего спрашивать не будем, но готовы исполнять все ваши приказания.

Он пошел за мной к скале у холодной воды. Я спустился по камням и скользнул в воду. Ранджи сполз за мной, сел на краю и стал болтать ногами в воде.

– Боже, как приятно, – протянул он.

Приехав к себе, Шарль Обрей указал, что желает взять с собой. Он не кончил еще осмотра скромного имущества, как два работника явились укладывать его вещи.

– Запрыгивай! – уговаривал я. – Можешь цепляться за траву по краям.

– А здесь глубоко?

Когда доктор кончил свои прощальные визиты, до отъезда осталось только три часа, но чистокровные лошади так мчались, а Кунье так сорил деньгами, что все покупки Шарля Обрея: лекарства, хирургические инструменты, оружие, книги и разные другие вещи были вовремя отосланы на вокзал, где был заказан отдельный вагон. Верный пудель Фокс разлегся на подушках кареты и, по-видимому, гордился новым положением хозяина.

– Не знаю, для меня глубоко! – Я нырнул под воду и несколько минут оставался там, пока не увидел облако пузырьков в том месте, где Ранджи опустился в воду – слишком близко от меня. Я сразу отплыл.

В семь часов все было кончено, и по замечанию Кунье, сказанному шепотом, Шарль Обрей приказал кучеру ехать на Лионскую железную дорогу.

Что случилось дальше, я не понял. Может быть, от пива он осмелел и решил отплыть от надежной скалы, чтобы присоединиться ко мне. Но я слишком испугался, что он окажется чересчур близко, так что все больше отдалялся. Потом я понял, что Ранджи в беде. Меньше чем в трех ярдах от меня он перестал касаться дна и запаниковал. Я видел его под водой. Он вытягивал шею к поверхности, но не мог до нее добраться. Я вынырнул и попытался докричаться до него, чтобы он плыл в сторону скалы всего в шести футах от него, но он так и не поднялся на поверхность. Если б Ранджи вытянул тело вперед, то мог бы поднять руку и спокойно ухватиться за камни, но его глаза были крепко зажмурены. Я хотел помочь ему. Хотел дотащить его до безопасного места. Было так просто дотащить его, просто схватить за руку, но прикосновение к нему означало мою смерть, мое мучительное окаменение, и я слишком испугался. Вокруг не было никого, чтобы помочь. Ранджи судорожно метался и глотал воду вместо воздуха, до которого не мог добраться. Я нырял и поднимался, и снова нырял и поднимался, и во все горло звал на помощь, пока в его горло затекала вода. Я смотрел, как тонет мой друг.

В ожидании поезда он заказал в буфете обед; верные своей роли негры прислуживали ему, что заставило толпу принять его за восточного князя, путешествующего инкогнито.

Потом я размышлял о тысяче способов, которыми мог бы его спасти. Я мог бы отломить ветку от ближайшего дерева и вложить ему в руку. Я мог бы воспользоваться одним из наших полотенец и вытянуть Ранджи. Я не знаю, как долго он тонул. Как будто годы. Как будто секунды. Как будто в аду.

По окончании обеда Кунье повел его к начальнику станции, и молодой доктор не мог не почувствовать легкого чувства гордости, когда начальник станции сказал, поклонившись ему почти до земли:

Глава 33

Салли

— Вагон, заказанный вами, готов…



Дядя Дональд умер 29 июня. Тетя Кристин попросила меня приехать на похороны в Дублин. Мы с ней регулярно поддерживали контакт. Я рассказывала ей обо всех новостях: про мою терапию, про новых друзей, про Новую Зеландию, про продажу дома и так далее. Она была так похожа на маму, что у меня почти возникло чувство, будто та вернулась в мою жизнь. Но я не знала дядю Дональда и не особенно хотела ехать на похороны.

Он прошел, улыбаясь, перед толпой, расступавшейся передним, и не мог не прошептать старинную поговорку: Auri sacra fames note 1 — и сравнить этот прием с прежним, когда, как всякий добрый парижанин, он отправлялся по воскресеньям в третьем классе в Буживаль или Шиту.

В Дублине я, как известно, жила первые годы моей жизни в заточении, и мы ездили туда один или два раза, когда мама была жива, а еще в последние несколько месяцев я навещала там тетю Кристин. Но когда я была там с мамой подростком, меня привели в ужас размеры города, шум и количество людей. Я видела много программ, снимавшихся в разных городах мира, но хотя Дублин и был небольшим по сравнению с Лондоном или Нью-Йорком, его масштаб все равно пугал. Я не могла даже представить, каково будет поехать туда на машине или на автобусе.

Тина с Анджелой сказали, что мне обязательно надо съездить на похороны, как минимум из сочувствия и благодарности за все, что сделала для меня тетя Кристин. Анджела предложила попросить кого-нибудь из друзей поехать со мной. Тине показалось, что для меня это станет прекрасной возможностью попрактиковать все те навыки, над которыми я так долго работала: прикосновения, эмпатия, тактичность, самоконтроль и так далее.

Как только он поместился со своим верным Фоксом в вагоне, обитом шелковой материей, раздался свист локомотива, и поезд быстро помчался в Бургундию.

Я попросила поехать Сью. Она предложила меня довезти. У нее как раз шли длинные летние каникулы в школе, и она была только рада провести вечер в Дублине. Она сказала, что высадит меня у церкви, а сама поедет встречаться со своей двоюродной сестрой. На следующий день после похорон она заберет меня от тети Кристин, и мы пойдем на шопинг, который обсуждали в Дандруме. Мы пообедаем в городе, а потом сразу отправимся домой. Я возьму беруши от шума, и мы поедем в торговый центр пораньше, пока там будет не слишком много народу.

Сью забрала меня утром в понедельник, в день похорон. На мне был тот же похоронный наряд, который я надевала на похороны отца.

Оба негра сели в вагон, нанятый для лошадей.

– Салли, не обижайся, пожалуйста, но красный берет с блестками? Мне кажется, он не совсем подходит.

– Что? Но отец сказал, я могу надевать его по особым случаям.

– Я думаю, он имел в виду более праздничные особые случаи, например, свадьбы или вечеринки. Но для похорон он не подходит по настроению.

Когда Шарль Обрей заметил при неясном свете луны деревья, мелькавшие как черные призраки мимо поезда, с ним сделалась галлюцинация: ему показалось, что все его прошлые страдания стремятся в страну забвения, и он три раза громко прокричал «ура» в честь своего будущего счастья… Только хриплые вздохи локомотива и жалобный вой его собаки ответили ему…

– Но несколько человек отметили, что он понравился им на похоронах отца. Мне что, все врали? Зачем им врать?

– Никому не хочется расстраивать скорбящего. После происшествия с кремацией все, наверное, почувствовали облегчение, увидев такой веселенький берет? Насколько я понимаю, мало кто знал тебя настолько хорошо, чтобы сделать замечание.

Я почувствовала, как заливаюсь краской до самой шеи.

– Думаешь, люди смеялись надо мной?

ГЛАВА II. Безмолвная шхуна. Таинственный сигнал

– Нет, но это немножко дико.

– Я сама немножко дикая.

– Когда пойдем завтра на шопинг, подберем тебе одежду с умом.

По приезде в Марсель, Шарль Обрей едва успел съесть бисквит и выпить рюмку портвейна на станции, как его провожатые наняли фиакр, который через десять минут привез его к пристани.

– С умом?

– Да, – сказала она.

В нескольких метрах от берега красивая шхуна в двести тонн тихо качалась на зыби, украшенная всеми парусами, она как будто с нетерпением рвалась в открытое море и скоро должна была выйти, потому что ее экипаж вытаскивал якорь.



— Вот судно, которое отвезет нас в Танжер, — сказал Кунье Обрею, — если вам угодно в ожидании завтрака просмотреть список провизии, то есть еще время пополнить, что забыто; мы поедем не ранее чем через два часа.

Сью проводила меня в церковь. Мы немножко опоздали. Пришло уже больше половины людей. Она посоветовала мне ни на кого не смотреть, а пойти прямо в первый ряд и встать рядом с тетей Кристин. А потом она ушла, сказав, что заберет меня от тети Кристин завтра утром. Я приняла таблетку, чтобы было проще общаться с незнакомцами. Анджела предупредила, что в этот раз мне точно нельзя расстраивать тетю Кристин. Так что лучше принять успокоительные. В последнее время Анджела давала мне таблетки только в редких случаях.

— Мне все равно, — ответил улыбаясь молодой человек, который, освоившись с этими странными поступками, не задавал ни малейших вопросов, — для меня будет достаточно пищи других пассажиров.

Тетя Кристин встретила меня теплыми объятиями, на которые я даже сумела ответить. Она представила меня сестре дяде Дональда, Лоррейн. Тетя Кристин и Лоррейн плакали. У алтаря стоял гроб с фотографией дяди Дональда. Он был пожилым мужчиной с двумя подбородками. Я не оборачивалась на людей позади, но слушала речь викария, который между торопливыми молитвами рассказывал про жизнь дяди Дональда.

Я немного оживилась, когда он сказал, что дядя Дональд любил играть джаз на фортепиано. Тетя Кристин никогда не упоминала, что он играл на фортепиано, но дома у них оно имелось. На нем играла я.

— Других пассажиров на «Ивонне», кроме вас, не будет.

После этого я снова отключилась. Лоррейн выглядела совсем застывшей в своем дорогом на вид черном пальто. Тетя Кристин не переставая сморкалась в платочек и в какой-то момент чуть не задохнулась от слез. Я видела такое по телевизору, так что накрыла ее руку своей, и она сразу вцепилась в нее. Я не сопротивлялась.

— Это название судна?

В конце церемонии викарий сказал, что все скорбящие приглашаются в дом тети Кристин. Тетя Лоррейн, Кристин и я последовали за гробом по центральному коридору к дверям, где гроб погрузили в ожидавший у входа катафалк. Я не поднимала глаз. Слишком много людей. Снаружи тетю Кристин и Лоррейн окружили другие скорбящие. Мне стало не хватать воздуха, и я отступила назад, к церковным дверям. К своему удивлению, я увидела там Марка в темном костюме и черном галстуке.

— Да, оно здесь затем, чтобы отвезти вас к месту вашего назначения.

– Привет, Салли.

– Что ты здесь делаешь?

— Вы сказали, кажется, что мы едем в Танжер?

– Ануба сказала, ты собираешься на похороны. Я подумал, тебе понадобится поддержка.

– Но… как… ты отпросился с работы? Меня сюда привезла Сью.

— Так было приказано, однако мы, может быть, получим новые приказания.

– Нужно было попросить меня.

– Почему?

– Не знаю… Я… я просто хотел быть рядом.

— О, я ни о чем не спрашиваю вас, это ваше дело, я поеду с вами на край света, но настанет же минута, когда я буду говорить с кем-нибудь?

Я удивилась, но все же почувствовала благодарность, находясь среди этого моря незнакомцев. Тетя Кристин позвала меня, чтобы познакомить с какими-то людьми. Марк взял меня за руку.

– Хочешь, я пойду с тобой?

— Так вам неугодно просмотреть?

– Да, пожалуйста.

Я представила Марка тете Кристин, но в толпе людей, которые хотели выразить ей свои соболезнования, не смогла как следует объяснить, кто он.

— Что?

– Может, мне лучше приехать в дом попозже? – предложил Марк, потому что я уже садилась в машину к тете Кристин и Лоррейн, чтобы ехать на кладбище. Я дала ему адрес, и он заверил, что будет там через час. Марк приехал на собственной машине.

На могилу поехали всего несколько человек, и там стало не так невыносимо. Когда мы возвращались на похоронном кортеже домой, тетя Кристин поинтересовалась, кто мой друг.

— Список провизии.

– Это Марк. Он переехал в Каррикшиди несколько месяцев назад. Надеюсь, это ничего, что я пригласила его к вам в дом?

– Все в порядке. А вы… в отношениях?

— Не к чему, я люблю неожиданность, прошлое ручается мне за будущее, — весело сказал молодой человек.

– Нет, вовсе нет, он просто друг.

Лоррейн фыркнула.

— Стало быть нам более ничего не остается, как ехать.

– Наверное, очень хороший друг, раз проделал весь этот путь, чтобы приехать на похороны к человеку, про которого раньше, наверное, даже не слышал.

Лоррейн я не нравилась, это я сразу заметила. Но не понимала, почему. Я попыталась поставить себя на ее место. Кем я была для нее? Приемная племянница ее невестки, которая не имела никакого отношения к покойному брату. Наверное, она знала все о моем прошлом. Наверное, она знала, что я сожгла своего отца.

У набережной стояла шлюпка с рулевым негром и четырьмя гребцами той же расы, принадлежащими к экипажу «Ивонны». Шарль Обрей сел в эту шлюпку со своими двумя спутниками, и несколько взмахов весел довезли их до шхуны.

– Лоррейн, я понимаю, вы считаете, мне здесь не место. Я не очень хорошо знала Дональда, но тетя Кристин попросила меня приехать, и мой терапевт постоянно говорит, что я должна стараться взаимодействовать с разными людьми.

– О… я не хотела… извините. Служба была очень милая, правда?

Капитан и его два помощника составляли весь главный штаб на шхуне. По знаку первого помощника капитана шестнадцать человек команды, стоявшие в два ряда, прокричали три раза «ура» в честь приезжего. Его встречали как князя или адмирала.

– Я не знала, что дядя Дональд играл на пианино.

Каково же было удивление Шарля Обрея, когда он увидал, что все эти люди принадлежали к одной расе: офицеры и команда были черны как эбеновое дерево… Он подумал, что, может быть, повар будет для него сюрпризом, но надежда его скоро была обманута: повар был так же курчав и черен, как другие.

После этого тетя Лоррейн сразу разговорилась и стала рассказывать о тех временах, когда дядя Дональд играл на пианино в клубах Сохо в молодости. Она тоже была вдовой и жила в маленькой деревеньке в Сассексе. У нее была дочь, которая не смогла прийти на похороны, потому что у ее собственной дочери родился ребенок.

Это было для него проблеском света.

– То есть вы теперь прабабушка?

– Да, это привилегия – прожить настолько долго, чтобы увидеть своих правнуков. Хотя я бы предпочла, чтобы моя внучка сначала вышла замуж, но теперь все не как в наше время, да, Кристин?

— Теперь я знаю цель этого путешествия и понимаю условия, которые меня заставили подписать, — сказал он Кунье, который ввел его в каюту.

Тетя Кристин призналась, что ей жаль, что у них с дядей Дональдом не было детей. Лоррейн извинилась за свою бестактность.

– Я постоянно веду себя бестактно, – вставила я. – Но ничего не могу с этим поделать. Это из-за особенностей развития.