KNIFEРLAY.COM

Блоги вашего онлайн-сообщества для взрослых Edge Fetish & Knife Play > По ту сторону лезвия, Фантазии юзера BladeDriver, название поста > Воспоминания



На самом деле это не очень весело.

На самом деле, как только вы прицеливаетесь, это даже немного разочаровывает. Все происходит слишком быстро – пиф-паф, и кончено. Не то что нож, когда вы видите все, каждый надрез, каждую каплю жидкости, вытекающей из умирающего; то, как боль стягивает кожу, когда каждая мимическая морщинка гипертрофирована, как будто нарисована. Пиф-паф. Это так… безлично. Я видел, как у него подогнулись колени. Я видел ее страдания. Ладно, по крайней мере, ей было больно. Сколь коротки ни были ее страдания, по крайней мере, их можно всегда с удовольствием вспомнить.

Скоро это станет тем, что у меня есть, просто воспоминаниями. Видео будут удалены, и все мои прекрасные фотографии, все эти триумфальные моменты тоже скоро исчезнут. Мне жаль с ними расставаться, правда. Но пора. Я знаю каждую картинку наизусть, дорожу каждым моментом, запечатленным на них, каждым звуком, каждым запахом. Сегодня вечером я брошу свои снимки в огонь и буду смотреть, как они желтеют, как загибаются их уголки, как чернеет и воспламеняется их середина. Вообще-то это очень приятно. Никогда не позволяйте этому ускользнуть… первый зажженный в году камин, осенние листья, первая снежинка… маленькие радости. Жизнь проносится слишком быстро.

* * *

«Быстрее, чем ты думаешь, сукин ты сын», – подумала я и стала искать способ прокомментировать этот блог и прочесть на сайте некоторые подробности.

Чтобы оставить комментарий, пришлось зарегистрироваться. Я оставила сообщение под последним постом пользователя BladeDriver: Я не успокоюсь, пока не найду тебя. К.С.

Я волновалась за всех, кто был мне близок, – за Нила, моих родителей, моего брата, даже Дайану. Я надеялась, что такой вызов заставит убийцу сосредоточиться исключительно на мне. И без того было слишком много побочного ущерба. Я по электронной почте отправила на телефон лейтенанту Бриту Уильямсу ссылку с объяснением. Нил нашел этот блог, Брит. Это Уишбоун, я в этом уверена. Проверьте даты. По крайней мере, одна запись была сделана после ареста Чарли.

Я вышла из дома Раузера и, заперев дверь, вспомнила, как миллион раз выходила с ним из этого дома, смеясь или споря о чем-то. Мы так долго были хорошими друзьями, отчего казалось, что мы с ним вечно то смеялись, то спорили. Я забралась в «Импалу» и покатила по Пичтри в сторону Пьемонтской больницы. Мне так жутко хотелось выпить, что у меня сводило зубы до самых «восьмерок».

Я все время думала про нож в доме Чарли, который полиция нашла у него под матрасом. Первый обыск ничего не дал, а второй обнаружил окровавленный нож? Что-то тут было не так. Боже, почему я не прислушалась к своим инстинктам? Уишбоун знал, что Чарли – наш главный подозреваемый. Полиция Атланты из кожи вон лезла, стараясь обнародовать это. Они даже организовали утечку его фотографии. Воспользовался ли этим Уишбоун, подставил ли Чарли, чтобы сбить полицию со следа? Чарли в любом случае бандит. Отправить его за решетку, получить передышку, отдохнуть, заняться планами – и вновь начать убивать. Неужели Уишбоун и вправду не поленился и нарочно подложил зазубренный рыбацкий нож, унесший столько жизней? Или же просто оставил его там, где его наверняка подобрал бы Чарли?

Игра для этого типа убийцы была всем, более соблазнительной и азартной, нежели примитивные порывы жестокого серийного преступника. Играть, уклоняться, дразнить тех, кто пытался его остановить… Это был крючок. Это было единственной причиной убийства Доббса, выстрела в Раузера. Потеха. Щекотка нервов. И не важно, кто стоял на пути. Убийцу больше не интересовал конкретный тип жертвы, кто-то, кто что-то там символизировал. Он мог оставаться невидимым. Чарли Рэмси прекрасно исполнял роль козла отпущения. Уишбоуну не было нужды всплывать на поверхность и пытаться убить Раузера. И все же он был где-то поблизости, с такой силой движимый своим ненасытным эго, что не мог оставаться в тени…

На светофоре, на перекрестке Четырнадцатой улицы и Пичтри, у меня зазвонил телефон.

– Ты в порядке, Кей? – Это была Дайана. – Надеюсь, ты бережешь себя? Что я могу для тебя сделать?

– Я в порядке. Правда. Я возвращаюсь в больницу. Думаю, Раузеру становится лучше.

– О Раузере заботятся врачи. А ты должна позаботиться о себе, – настаивала она тихо, но твердо.

Я молчала.

– Мы все соскучились по тебе здесь. Может, тебе не стоит так много времени проводить в больнице, как ты считаешь? Отвлекись. Маргарет говорит, что у нас для тебя есть куча работы. И я так скучаю по тебе…

Мой телефон звякнул, сообщая мне, что у меня есть непрочитанная электронная почта.

– Ладно, мне пора. Не волнуйся, Дайана, со мной все в порядке. Честное слово. Я позвоню тебе, если ты мне понадобишься, хорошо? Люблю тебя.

Я проехала светофор и остановилась в зоне высадки пассажиров перед Колониал-сквер. Брит Уильямс прислал электронное письмо, в котором говорилось, что полицейское управление связалось с фетиш-сайтом, публикующим блог пользователя BladeDriver. Они запросили все данные об этом пользователе, включая имя и пароли, адреса, номера телефонов, но чтобы все это получить, потребуется повестка в суд, а это займет время. Уильямс согласился с тем, что блог был посвящен убийствам Уишбоуна, но не согласился с тем, что у нас есть доказательства того, что это писал сам Уишбоун. Любой, кто внимательно следил за ходом расследования, мог сочинить эту небылицу и опубликовать ее.

Тот факт, что стиль и интонация были практически идентичны письмам Уишбоуна, которые получили мы с Раузером, Брит не был готов принять в качестве довода. В конце концов, письма были опубликованы в прессе, и им мог подражать любой. Он сообщил шефу про блог, в котором в ночь, когда стреляли в Раузера, была сделана запись, достаточно подозрительная, чтобы повлечь расследование. Но, как сказал мне Уильямс, в расплывчатых бреднях этого блогера не было ничего, что связывало бы покушение на убийство Аарона Раузера с Уишбоуном. По его мнению, Уишбоун пойман, находится под стражей и нейтрализован. Стрельбу в парке мог открыть любой бандюган, у которого были личные счеты с Раузером или, возможно, с кем-то видным в правоохранительных органах.

Я перевела дыхание и поняла, что дрожу. Воздух был свежим, но все еще слишком теплым, чтобы содрать с нас зимнюю одежду; листья на деревьях не опали и, вероятно, будут висеть до Рождества. Череда японских кленов на Пятнадцатой улице уже стала вишнево-красной. Колониал-сквер и Музей искусств Хай с ног до головы были украшены к празднику. Национальное радио передавало речь президента о реформе здравоохранения. Группа людей стояла в очереди в соседний ресторан. Жизнь шла своим чередом, не останавливаясь, несмотря на чью-то душевную боль или трагедию. Я чувствовала себя вне всего этого. Боль способна сделать с вами такое. Полное самопоглощение.

Я была зла на Уильямса. Он подвел меня. Я ответила на его письмо.



Полная хрень, Брит. Как бы поступил Раузер, окажись на больничной койке ты? Чего бы это ни стоило, независимо от того, что сказал шеф, вот что он сделал бы.



Мой телефон звякнул через пару секунд после того, как я нажала «Отправить», – оповещение о новом сообщении, с неизвестного адреса. Приятно получить от тебя весточку, Кей. Пожалуйста, отдохни, моя дорогая девочка. Какой скучной была бы жизнь, если б кто-то не бросал мне вызов? У.

Сообщение, которое я разместила в блоге BladeDriver, очевидно, было доставлено.

Я посидела минуту, пытаясь взять себя в руки, прежде чем вернуться в больницу. Я скучала по Раузеру. Мне хотелось еще раз поговорить с ним об этом. Хотелось услышать его голос, когда он дразнил меня за мою одержимость. Я не успокоюсь, пока не найду тебя.

Я понюхала лосьон после бритья, который нашла в его ванной, мускусный и спокойный, не слишком приторный. Этот запах вернул меня в те моменты, когда он забирался в мою машину или я забиралась в его, когда он приходил на ужин или посмотреть телевизор, и от него пахло именно так. Я также захватила его бритву и крем для бритья.

Я остановилась у сестринского поста, чтобы поздороваться. Затем еще один привет полицейскому в форме у двери палаты Раузера. Департамент полиции Атланты охранял ее круглосуточно. У меня вошло в привычку приходить поздно, стараясь не мешать, когда дети были с Раузером. Его бывшая жена приехала на день, и мы понятия не имели, что сказать друг другу.

Раузер лежал в постели точно так же, что и прошлой ночью, и позапрошлой, и всеми предыдущими ночами, вот уже две недели. С закрытыми глазами. Свежие повязки на голове, синее больничное одеяло, натянутое до подбородка. Сегодня вечером его дыхание показалось мне сильным, что не всегда было так. В первую пару дней оно был таким слабым и разряженным, как зимний воздух.

Я нашла медицинский лоток, наполнила его горячей водой, смягчила ею его густую щетину и нанесла на нее крем для бритья. Очень осторожно провела бритвой по его далеко не идеальному лицу. «Я устала видеть тебя таким затрапезным, словно бродяга», – сказала я ему и прошептала, что мне страшно, после чего теплым полотенцем вытерла с его лица остатки крема для бритья, испуганная и злая-презлая. Вернись ко мне.

Глава 37

Я проснулась около четырех утра и обнаружила в комнате медсестру. Она улыбнулась и извинилась за то, что разбудила меня. Ей нужно взять у Раузера анализы, проверить аминокислоты, глюкозу и электролиты, которые текли через катетер прямо в одну из толстых подключичных вен, что извивались в сложном лабиринте мышц и кровеносных сосудов, доставляя его организму достаточно питания, чтобы поддерживать в нем жизнь. Когда она разбудила меня, я спала рядом с ним: вжавшись в кровать с одной стороны, прижавшись головой к его груди, положив руку ему на живот. Прежде чем встать, я прислушалась к его дыханию.

Я кивнула, поздоровалась с дежурным копом за дверью, затем побрела к лифту и спустилась вниз, чтобы вдохнуть свежего воздуха, пусть даже на скамейке под резким, флуоресцентным светом у входа в отделение экстренной помощи.

Пока я шла по главному вестибюлю, играла рождественская музыка.

«С праздниками, – подумала я. – Счастливыми, мать их, праздниками».

Что я делала, когда позвонил Нил? Я была близка к чему-то, пока блог не сбил меня с пути. Что это было? Ага, Университет штата Флорида, здание факультета криминалистики и его близость к корпусу факультета изящных искусств. Первая жертва. Но была ли Энн первой жертвой? Я уже начинала думать, что нет. Если убийца совершил свое первое убийство в шестнадцать лет, как он хвастался в блоге, то где они познакомились? Я проверила карман джинсов, чтобы убедиться, что ключи от машины при мне. Вся эта груда материалов об убийстве Чемберс все еще была в машине. Почему бы не выпить приличного кофе и не просмотреть их еще разок?

В больнице был киоск «Старбакса». «Пятьбакса», – снова подумала я и улыбнулась, хотя мне было больно вспоминать его шутки и смех, то, как он дразнил меня, его сердитый, хмурый вид, когда он сидел, склонившись над документами по делу Уишбоуна.

Больничное кафе было почти пустым – не было еще и пяти утра. Я отнесла свой двойной латте с обезжиренным молоком к столу, где разложила фотоальбомы Энн Чемберс, ее письма родителям, ежегодники – все, что дали мне ее мать и Мэри Дейли из Университета штата Флорида, – склонилась над картой кампуса и вновь задумалась, был ли кампус тем местом, где Энн Чемберс впервые встретила своего убийцу? Я столько раз листала ежегодник, но ничто не бросилось мне в глаза. Возможно, пришло время начать проверять каждое имя в этом кампусе в течение последнего года жизни Энн. Я представила себе, как она выходит из здания факультета изящных искусств и ее замечает убийца. Что было в ней такого, что разбудило в нем жестокость? Он преследовал ее? Они познакомились, подружились? Я снова вспомнила Старую Эмму, которая сказала мне, что Энн с кем-то встречалась. Может, это был не он. Может, она отвергла его ухаживания. Студент? Преподаватель? Или же ни тот, ни другой? Я ощутила всплеск досады.

В кафе ввалился интерн в бледно-зеленой форме и бахилах, выглядевший так, словно не спал целый месяц. Он заплатил кассиру за маффин и кофе, но как только зазвонил его телефон, торопливо ушел, оставив несъеденный завтрак на столе.

Я отправила Нилу электронное письмо с вопросом, не может ли он раздобыть информацию о зачислениях в университет, а затем вернулась к ежегоднику Колледжа криминологии и уголовного правосудия. На этот раз я записала имена на каждой странице, одно за другим. Это вынуждало меня сосредоточиться на каждом отдельном человеке, а не на групповых фотографиях, дурацких шутливых снимках на вечеринках и в клубах, и не позволяло мне кого-то упустить.

Почти в половине седьмого, когда в окна начал проникать первый свет, а второй латте разъедал мой пустой желудок, мысли стали уноситься к Раузеру, лежащему в постели там, наверху. Я легко могла представить его. Для этого было достаточно просто закрыть глаза: я видела каждую черточку на его суровом лице, каждое движение его губ. Его руки, его запахи и звуки, пищу, которую он любил и презирал. За эти годы я запомнила его и знала наизусть. Но вся моя воля была бессильна заставить его выздороветь. Я вернулась к составлению списка имен.

Затем один из снимков как будто соскочил со страницы и ударил меня по лицу. Я пригляделась. Это было групповое фото двенадцати докторантов, которые, согласно подписи, сотрудничали с преподавателями и получили признание за исследования в области уголовного правосудия и поведения. Исследование называлось «Биосоциальные истоки антисоциального поведения». Боже праведный, неужели я что-то нашла? В моем усталом мозгу пронесся поток мыслей, разъедающих и бессвязных. Я смотрела на фотографию и думала о кампусе, кизиловых деревьях, пальмах и виргинских дубах.

Где-то здесь Энн Чемберс встретила человека, который впоследствии избил ее до неузнаваемости бронзовой настольной лампой, а затем отрезал ей клитор и соски. Все это время я подозревала, что все это началось там, это взращивание и кормление монстра. Гнев, который Энн Чемберс испытала на себе во время их последней встречи, казался личным. Отрезать ей соски – это был способ сказать: «Я ненавижу тебя, мамочка». Энн символизировала Мать, которая по некоей причине была ненавидима. Теперь мой разум легко порхал, вспоминая многие вещи; фрагменты складывались воедино и картина начинала обретать целостность. Наконец-то родилось нечто, обладающее плотностью и формой, нечто большее, чем просто теория.

Я ввела в поисковик название и начала читать, быстро переходя по каждой ссылке, пока не нашла предысторию. Странная одержимость гражданским правом, превращением истцов в жертв; все это было там. У меня пересохло в горле. Уишбоун все это время прятался у всех на виду.

«Мужчина из Флориды осужден за жестокое убийство жены». Я искала детали места преступления. Ничего, кроме краткого описания в газетной статье, где жирным шрифтом говорилось, что жертве было нанесено несколько ударов рыбацким ножом. Отец Уишбоуна убил свою жену? Следовал ли Уишбоун примеру отца-убийцы, подражая ему? Или отец просто взял вину на себя, чтобы защитить сына, обнаружившего в себе страсть к убийству? Неужели я права? Неужели все началось с матери? Было ли это то самое убийство, что было описано в блоге, то, которое в шестнадцать лет ничуть не повлияло на успеваемость убийцы в школе? Я ошиблась в одном. Энн Чемберс была не первой жертвой Уишбоуна. Возможно, мы никогда не узнаем, сколько их было до нее. Отец Уишбоуна умер во Флориде, на раскаленном электрическом стуле после долгих лет, проведенных в камере смертников.

Там была статья о женщине, которую он убил. Она была своего рода знаменитостью южной арт-сцены. «Местная художница отдает долг сообществу», – гласил заголовок. Я пробежала статью глазами, пока не нашла ее фото. От сходства с Энн Чемберс, студенткой и художницей, у меня тотчас перехватило дыхание. Я буквально увидела это наяву. Энн Чемберс выходит однажды из здания факультета Изящных искусств, юная, жизнерадостная и такая наивная – художница, как и убитая мать. Сходство с ней настолько поразительное, что в мозгу начинающего убийцы вспыхивает огненная буря. Мои глаза впитывали каждую деталь групповой фотографии в ежегоднике.

Уишбоун. Во мне нарастало жуткое жжение, словно я глотала лаву. Она разливалась по моей крови, мое лицо горело огнем. У меня чесались кулаки, во мне кипела лютая ненависть. Я думала о Раузере, о той ночи в парке, о его объятиях. И чувствовала себя злее и беспомощнее, чем когда-либо в моей жизни, даже в те дни, когда я бывала слишком пьяна, чтобы вылезти из пижамы. Этот монстр отнял у меня слишком многое. Слишком многое отнял у Раузера.

Я потянулась за телефоном и позвонила.

– Кей, послушай. – Голос Брита Уильямса звучал мягко, почти нежно. – Все мы хотим выяснить, кто сделал это с нашим лейтенантом, но пытаться вновь открыть дело Уишбоуна… Сейчас нам нужно двигаться вперед. Если ты хочешь помочь, помоги нам сделать это.

– В тюрьме сидит не тот парень, Брит.

– В этом-то все дело. С тех пор как Чарли Рэмси взяли за задницу, у нас не было ни одного убийства с таким почерком. Так что одного текстового сообщения мало, если мы хотим, чтобы это дело сдвинулось с места. Ты всегда зациклена на вещдоках, Кей. Дай мне их, и я посмотрю, что я могу сделать. Но когда я пойду к шефу, у меня в руке должно быть нечто большее, чем мой член.

Я была готова прибить его с досады и отчаяния. Но, разочарованная, все же подавила в себе желание выплеснуть на него свой гнев.

– Я знаю, что ты любишь его, – добавил Брит, и, к моей великой досаде, я почувствовала, как к моим глазам подкатились слезы.

– И вы все тоже его любите, – сказала я. – Он доверяет мне, Брит. Он всегда доверял моему внутреннему голосу… Ты это знаешь. И тоже должен мне доверять. Послушай, даже если ты считаешь, что я совсем рехнулась, пожалуйста, сделай мне одолжение, потому что Раузер сделал бы. Достань для меня отчеты с места этого убийства во Флориде. Мне нужны подробности. Это все, о чем я прошу. Я могу поручить это Нилу, но будет быстрее и надежнее, если с тамошней полицией свяжешься ты. По идее, это в юрисдикции полиции Таллахасси.

Снова молчание, а затем:

– Какого черта? Мне что, больше нечем заняться?

Я поднялась наверх, снова проверила, как там Раузер, и холодным утром, кутаясь в пальто и сдувая со стаканчика кофе клубы пара, стала ждать на скамейке в больничном саду. Опавшие листья огненного клена прилипли к росистой земле.

Девять тридцать утра. Я в третий раз проверила свой телефон. Включен. Максимальная громкость. Пропущенных звонков нет. Наконец, когда я была готова швырнуть его на землю и растоптать, он зазвонил.

– Ты хотя бы представляешь, скольких трудов стоило получить архивное дело из Флориды? – спросил Уильямс. – Можешь встретиться со мной в двенадцать тридцать?

Мы встретились в кафе «Ла фонда латина» на Понсе-де-Леон, примерно в пяти минутах ходьбы от полицейского участка. Место было забито битком. Мы сидели во внутреннем дворике наверху. Там было прохладно, зато мы могли спокойно поговорить. Лишь несколько человек отважились на такое. Брит заказал паэлью с кальмарами, а официант принес нам картошку фри и сальсу. Я заказала кофе и, дрожа от холода, скрестила на груди руки.

Уильямс зачерпнул брусочком картошки сальсы и отправил в рот.

– Тебе нужно поесть, – сказал он. – На тебя страшно смотреть, а здесь не так уж и холодно… – Толкнул через стол конверт размером с обычное письмо. – Все там. Все, о чем ты просила. Может, даже что-то такое, о чем ты не просила. – Пока я вскрывала конверт, Уильямс проглотил еще несколько картофельных ломтиков и запил их мексиканским пивом, наблюдая, как я просматриваю снимки с места преступления. – Выглядит знакомо? Кстати, я по электронной почте отправил фотографии мужа и его одежды ребятам-спецам по брызгам. По номеру «девять-один-один» звонил муж. Пятна крови на его одежде не соответствовали тому виду брызг, какие могли бы разлететься в стороны при подобном убийстве. Более того, многие вещдоки не подтверждают версию окружного прокурора.

Я посмотрела на него.

– Этот человек пошел за убийство на электрический стул. Как им удалось доказать его вину?

– Через признание, например. И пойми… Подросток дал показания о том, что застал отца, когда тот склонился над матерью с окровавленным рыбацким ножом в руке. Эти показания и его признание… против них было довольно трудно возразить. А двадцать три года назад никто не занимался реконструкцией, как мы сейчас.

– Так много общего с тем, что мы видели в сценах Уишбоуна… – Я просмотрела еще ряд фотографий. – Но менее организованно. Слишком много эмоций. Ярости.

– Не думал, что ребенок способен на нечто подобное.

– Такое случается у некоторых подростков, когда им не удается установить эмоциональную привязанность.

Я посмотрела на снимки с места убийства. В свое время я изучала детскую психопатию. Это порой таит смертельную угрозу для близких юного психопата. Родители рискуют стать первыми жертвами смертоносного эмоционального коктейля – отсутствия у ребенка абстрактного мышления в сочетании с непреодолимым стремлением к немедленному удовлетворению. Сцены таких убийств поражают своей жестокостью, а дети странным образом остаются не затронуты совершенным ими преступлением.



Мои школьные оценки не снизились даже на балл.



Уильямс подождал, когда принесут паэлью в чугунной сковороде, затем взял вилку и покачал головой.

– Шеф никогда не возобновит расследование дела Уишбоуна на основании этого. Мы должны построить дело. – Он ухмыльнулся. – Я показал фото твоего подозреваемого работникам ресторана, где ел Дэвид Брукс перед тем, как его убили, – и бинго! Его мгновенно узнал менеджер. Этого мало, но это лишь начало. – Он положил в рот ложку желтого риса. – Ты отдаешь себе отчет в том, какого чертовски большого тигра дразнишь? Твой подозреваемый по утрам бегает с мэром, ты в курсе? Полиция Атланты не может сотрясти его клетку.

– Зато я могу.

– Да, можешь, – согласился Уильямс, чем удивил меня. – Увидев то, что мы видели, я, Балаки и еще пара детективов готовы сделать все, что в наших силах, чтобы помочь. В свободное от работы время. – Он отодвинул тарелку и посмотрел на меня; его карие глаза были серьезны и спокойны. – Пока мы не возьмем все под контроль, тебе есть куда-нибудь пойти? Раузер был прав, хочешь ты это слышать или нет: тебе требуется защита.

Я уже знала, что клинки у Уишбоуна острые. Они уже глубоко врезались в меня, когда моя машина вылетела с шоссе, когда Раузер упал рядом со мной с пулей в груди.

– У меня есть защита, Брит. И при необходимости я ею воспользуюсь.

Глава 38

Когда я вошла в ее кабинет, Маргарет Хейз встала, приветливо кивнула и предложила мне один из стульев за своим столом. На ней был костюм от «Хельмут Ланг». Черный. Сшитый на заказ. Чертовски воинственный. Он был настолько мне не по карману, что я даже не могла угадать цену. Она села. Я осталась стоять. Мои нервы были натянуты как струна.

– Чем я могу тебе помочь, Кей? – Похоже, Маргарет совсем не удивилась, увидев меня.

– Тем, что перестанешь убивать людей. – Мне хотелось тут же надеть на нее наручники, чтобы она больше никогда не увидела сапфирового неба Атланты. Я хотела заставить ее страдать. Возможно, тогда эта сука могла бы испытать человеческое сострадание. Ты что-нибудь чувствуешь?

– Не понимаю, о чем ты. – Она была спокойна, я бы даже сказала, совершенно непробиваема.

– Давай не будем притворяться и поговорим честно? Больше никаких игр. Я пришла сюда, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Я знаю, ты проверила свой офис на наличие «жучков». И я не на связи, Маргарет.

– Мои клиенты ожидают – и заслуживают – конфиденциальности в офисе своего адвоката. Кстати, надеюсь, ты не станешь возражать против того, что я решила больше не пользоваться услугами вашей компании. Мы просто больше не подходим друг другу. – Выражение ее лица не изменилось, как и ее тон. Она была совершенно уверена в себе. Я услышала в приемной телефонный звонок и увидела, как на телефоне Маргарет замигал зеленый огонек. Она проигнорировала его. – Дайана сегодня не пришла. За три года она не пропустила ни дня.

– Я позвонила ей. Велела не приходить. Я рассказала ей все. Она была потрясена, Маргарет. Ты была для нее героем.

– Никогда не знаешь, что у человека внутри, Кей… Я думала, что ты, как никто другой, усвоила этот урок.

– Нам нужно поговорить, Маргарет. – Я вытянула руки. – Можешь меня обыскать, если хочешь. Убедись сама. Никакой прослушки.

Маргарет игриво рассмеялась. Я проигнорировала ее. Вместо этого сбросила с ног туфли, сняла жакет и начала расстегивать блузку. Я снимала по одному предмету одежды за один раз, выворачивала наизнанку, встряхивала, чтобы она убедилась в отсутствии «жучков», и бросала на стол. Пока я раздевалась, она молчала, и я остро ощущала ее взгляд на моем теле. Ее надменные, насмешливые глаза открыто оценивали меня. Я знала, что видели ее жертвы, – бесчувственного монстра, далекого от чего бы то ни было с бьющимся сердцем.

Полностью обнаженная, я описала круг. Маргарет молча указала на мои серьги. Я сняла их и бросила ей на стол. Она положила их себе на ладонь, рассмотрела и вернула обратно.

– Одевайся, Кей. Что скажут люди? – Она пронаблюдала, как я одеваюсь. – Ты здесь одна?

Я села.

– Лейтенант Уильямс и детектив Балаки ждут снаружи.

Маргарет откинулась на высокую спинку кресла и положила руки на подлокотники.

– Ты действительно считаешь, что я для тебя опасна? И поэтому ты их привела?

Я хотела рассказать ей о том, как какими разными способами она уже причинила мне боль, обо всех моих глубоких ранах, – но не стала доставлять ей такое удовольствие.

– Честно говоря, не думаю, что я в твоем вкусе. Хотя ты, похоже, расширяешь свой выбор…

На ее блестящих губах заиграла улыбка.

– А кто тогда в моем?

Я взяла с ее стола фотографию в рамке – маленькую Маргарет с родителями на палубе парусника.

– Тот, кто напоминает тебе о нем, о его клиентах или твоей матери. Я права, не так ли? Он давал им больше, чем тебе? Он тоже спал с ними?

Маргарет повернулась на стуле к окну, прочь от меня.

– Знаешь, если бы имелись улики – а их нет, – они бы не ждали снаружи. Они бы уже были здесь с ордером. – Она сказала это без презрения, страха или гнева, как будто мой ответ ее искренне заинтриговал.

– Кем ты их считала? – спросила я. – Паразитами? Все эти их мелкие потребности, мелкие проблемы, мелкие, жадные иски…

Маргарет застыла в неподвижности. В панорамные окна за ее стеной мне были видны многие мили извилистого шоссе, но в ее высокий стеклянный кабинет не проникал даже слабый гул города. В комнате было совершенно тихо.

– Кто держит на столе фото человека, убившего его мать? Но ведь ты держала, верно? Ты убила ее. А потом отправила его за это на смерть. Это было воздаянием, его платой за то, что она украла его чувства, а потом – его платой за то, что он сделал с тобой? Он предал тебя, не так ли, Маргарет? Сначала он любил тебя. А потом ушел от тебя к твоей матери…

Она повернулась ко мне. В дневном свете ее глаза казались ярко-зелеными.

– Это та часть, где я должна разрыдаться?

– Это было бы чудесно.

Тихо рассмеявшись, Маргарет встала, подошла к бару, плеснула себе коньяка и протянула мне закупоренную бутылочку содовой и чистый стакан.

– Будь я той, кем ты меня считаешь, я должна быть полным социопатом. Ты ведь эксперт, кому как не тебе это знать. Я была бы неспособна на раскаяние. Я могла бы сказать тебе, что не тосковала ни по нему, ни по ней. Их… уход, сколь жестоким и уродливым он ни был, стал всего лишь очередным событием. Ничего экстраординарного. Разве ты не находишь это правдой в отношении жизни, Кей? Это просто то, что происходит с нами. На самом деле жизнь нас не задевает. Думаю, тебе это понятно. Ведь именно поэтому ты пила, именно поэтому делала одну за другой невероятные глупости. Я думаю, в глубине души ты такая же бесчувственная, как и я.

– Была, – сказала я. Мне с трудом удавалось сдерживать ненависть к ней. Я думала о Раузере, о том, как его руки обнимали меня, о том, как впервые за столь долгие годы я почувствовала, что плотское желание не исключает любви и доверия.

Глядя мне прямо в глаза, Маргарет потягивала коньяк. Ее взгляд ни разу не дрогнул.

– Это удивительно, правда. С твоим образованием ты могла бы сделать такую карьеру! Но ты выбрала ФБР. Надеялась исправить этот мир, не так ли? Представляю, каково тебе было видеть, как твоих бабушку и дедушку убивают прямо у тебя на глазах… Ты все еще гоняешься за преступниками?

Я открыла содовую, наполнила стакан, поставила бутылку на стол рядом с моим стулом и сделала глоток. Я хотела, чтобы она увидела: мои руки не дрожат, а ее наблюдения не смутили меня. Я блефовала; внутренности болели, как будто я проглотила лезвие бритвы. Но блеф – это то, чему алкоголик быстро учится. С годами я поднаторела в этом.

– Как там лейтенант Раузер? – спросила она, и в моих венах как будто взорвалась кислота. Мне было больно слышать его имя из ее уст. – Давно пора убрать оружие с улиц… – Она с притворным сожалением покачала головой.

– Я уберу тебя с улиц, Маргарет. Чего бы это мне ни стоило.

Это, похоже, позабавило ее.

– Неужели? И что ты намерена делать, Кей? Стрелять в меня? Заколоть ножом? Вряд ли. Моральные границы не позволят тебе это сделать. Из-за чего ты плохо подготовлена к настоящей борьбе с преступностью, правильно?

Маргарет была так высокомерна, что мне захотелось протянуть через стол руку и стереть эту чертову ухмылку с ее лица. Она блестяще эксплуатировала предвзятое отношение правоохранительных органов к женщинам и насилию – и знала это. Неопознанный преступник всегда упоминается как «он», а не как «она», и, наконец, в насильственных преступлениях и сексуальных убийствах женщину рассматривают как преступницу в последнюю очередь. Как и все остальные, я смотрела мимо нее, потому что она была женщиной.

– Знаешь, это чувство непогрешимости… оно часть твоей болезни, Маргарет. Но оно ошибочно. Ты заплатишь за то, что сделала. Блог был твоей ошибкой. Его изучат и доберутся до тебя. Ты выпустила кота из мешка, и полиция Атланты смотрит в оба.

– Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, сколько денег наша фирма вкладывает в местную политику? Нет, конечно. Мэр и окружной прокурор, начальник полиции – никто из них не хотел бы потерять свое теплое место. Полиция Атланты не будет следить за мной, Кей. И если ты пытаешься напугать меня этими двумя копами, которых ты ждешь, не надейся. Сегодня я буду спать спокойно.

Я рассмеялась.

– Я как раз думала о том, каково будет тебе обменять костюмчик от «Хельмут Ланг» на симпатичный тюремный комбинезон. Кажется, в Джорджии они синие. Будет хорошо смотреться на тебе. Я с удовольствием понаблюдала бы, как твоя жизнь начнет трещать по швам.

– Тогда мы с тобой не такие уж и разные. В тебе сидит внутренний садист, как и во мне. – Ее глаза как будто прожигали меня.

– Хочу кое-что спросить у тебя, Маргарет, просто чтобы удовлетворить любопытство: ты знала, что тебе хотелось убивать после того, как ты зарезала свою мать? Или это произошло, когда ты познакомилась с Энн Чемберс? Я видела эту фотографию на твоем столе, и она не давала мне покоя. Они были так похожи, твоя мать и Энн… И обе они были художницами. Именно поэтому тебе нужно было ее убить?

Маргарет на миг задумалась, как будто речь шла о послеобеденном чае.

– Честно говоря, – ответила она, – я знала, что во мне есть нечто такое, что так и не успокоилось. Пока не встретила Энн, я не знала, что именно – и что это навсегда. Это было похоже на зуд без полного понимания того, что это за зуд. Тебе придется простить меня. У меня никогда не было возможности выразить это словами. Я не уверена, что для этого есть слова. – Она в глумливом тосте подняла свой стакан и сделала глоток. – Однако попытаться это сделать – в некотором смысле как сбросить с души камень, – размышляла она вслух.

– Тогда, возможно, ты захочешь сделать заявление для протокола. Подумай, какой камень свалился бы с твоей души.

Легкий смешок.

– Ты мне нравишься, Кей. Всегда нравилась. Ты умная и забавная. Мне чертовски обидно, что ты думаешь, что я способна сделать тебе больно. Ты не случайно жива, Кей. Я оберегала тебя, если хочешь знать.

– Оберегала меня? Ты сделала все для того, чтобы газеты и телевидение преследовали меня, чтобы меня выгнали с моей работы как консультанта полиции Атланты. Ты подстроила аварию, и я чуть не погибла. И ты стреляла в моего лучшего друга.

– Не драматизируй, Кей, тебе это не идет. Тебя чуть не убили. У тебя на голове была шишка. И, возможно – подчеркиваю, возможно, – ты сумеешь открыть свой разум и понять, что для тебя было бы безопаснее уйти с дороги. Но ты не отступила. И идешь на самые нелепые риски. Например, Лабрек – мы оба знали, что он подонок. Он сделал тебе больно, он угрожал тебе, а ты вернулась за добавкой. Тебе не кажется, что он убил бы тебя в тот день, в домике у озера? Будь благодарна, Кей. Я не хотела, чтобы ты пострадала.

Так вот почему Лабрек не вписывался в список жертв… Я вспомнила, как пришла к Маргарет в тот день с ушибленным запястьем. Вспомнила ее озабоченность.

– Какой смысл было так убивать Доббса? – спросил я. – И отправить мне эту посылку? Ты хотела показать, что в курсе моей истории с Доббсом?

– Я думала, ты оценишь посылку, Кей. Или ты предпочла бы отрезать его самостоятельно? И лейтенант Раузер, – сказала мне Маргарет, – не имеет к тебе никакого отношения. Ты почему-то привыкла думать, будто все сводится к одной тебе. У меня с ним были совершенно отдельные отношения, пока ты не начала появляться на местах убийств.

– Отношения? С Раузером?.. Маргарет, спустись на землю. Несколько идиотских писем копу не значат никаких отношений. В тебе вновь говорит твоя болезнь. Она обманывает тебя, верно? Она прогрессирует. Просто чтобы ты знала: Раузер не воспринимал тебя всерьез. Для него ты была лишь очередной занозой в заднице.

Улыбка.

– Можешь говорить, что угодно, Кей.

– Если ты когда-нибудь снова приблизишься к нему, клянусь Богом, я не буду ждать, пока тебя арестует полиция. Если ты не в состоянии справиться с этим зудом, Маргарет, я сделаю это за тебя.

– В любом случае, он мне не опасен. Если только ты не пускаешь по нему слюни. – Она посмотрела на свои платиновые часы, встала, подошла к двери и придержала ее для меня. – Спасибо, что заглянула. А теперь извини, мне нужно подготовиться к встрече с клиентом.

* * *

Ля-ля-ля-ля. Детская песенка без слов. Он сначала пелась высоко, а затем низко.

Высоко-низко, высоко-низко. Ля-ля-ля-ля. Вновь и вновь. Завораживающая, мелодичная песенка.

Мелодия никогда не менялась, и маленькая Маргарет никогда не уставала от нее.

Она сидела перед своим кукольным домиком и тихонько напевала. Это был большой кукольный домик, который она упросила Санту подарить ей на Рождество. Трехэтажный кукольный домик с фасадом, открывавшийся, как чемодан, чтобы Мэгги могла заглянуть внутрь, переставить крошечную мебель и маленькую семью.

Ля-ля-ля-ля.

…Ой-ой. Маленькая Мэгги нахмурилась, насупила брови. Что-то в ее домике было не так.

Она залезла внутрь и осторожно вытащила из главной спальни крошечную куклу-папу. Вот он. Она хотела, чтобы папочка был в ее комнате, а не с мамой. Указательным пальцем Мэгги столкнула маму с маленькой кровати. Кукла со стуком упала на пол. Так-то лучше.

Ля-ля-ля-ля.

…Она так хорошо помнила кукольный домик, помнила этот момент так же ясно, как помнила запах отца, когда тот приходил к ней ночью. Запах одеколона «Олд спайс». Она посмотрела на фотографию на столе, на себя в отцовских объятиях. Когда сделали эту фотографию, ей было пять лет. Он все время был страшно занят. У него не хватало времени на семью, на Мэгги – кроме ночей, когда он нежно трогал и целовал ее. Он говорил ей, что это любовь, и ее тело откликалось на него, открывалось ему. Она ничего не могла с собой поделать.

Именно так Мэгги узнала о любви – в маленькой сырой спальне с пальмой за открытым окном и бездонным небом Флориды, наблюдая за тем, что они делали вместе.

Даже сейчас она жаждала прикосновений отца. Увы, они остались в прошлом. Иногда она трогала себя, представляя, что это ее касаются его руки. Она любила и ненавидела его за это. Но еще больше она ненавидела тех, кто забрал его у нее.

Ля-ля-ля-ля…

Глава 39

Знак на моей приборной панели идентифицировал меня как курьера. Таким образом, с охраной гаража не было проблем, и я могла припарковаться на пятачке для курьера прямо напротив «Сан-Траст-Плаза». Я была в «Неоне» и практически невидима – защита включена.

Мы следили за ней три дня – меняя смены, занимаясь повседневными делами, пренебрегая личной жизнью и проводя в больнице столько времени, сколько могли. Думать о приближении Рождества было все равно что выворачивать кишки наизнанку. Было непросто выкраивать время, чтобы побыть с Раузером в больнице и дать Белой Мусорке хоть какое-то ощущение нормальности. Дети Раузера звонили почти каждый день, но так как толку от их присутствия здесь не было никакого, они не вернулись, как и его бывшая жена. Нил решил прекратить бойкот своей офисной работе и по-настоящему взвалил на себя обязанности. Он делал все возможное, чтобы, пока я не смогу вернуться на полный рабочий день, так сказать, тушить возникающие пожары. Дайана помогала ему и, по его словам, ей не было цены как организатору.

Тремя днями ранее, полная отвращения и злости, я, выйдя из огромного офиса Маргарет, позвонила Дайане и описала ей наш разговор. Дайана была в шоке. Я слышала в ее голосе недоумение и страх. Она знала, что после этого никогда не сможет вернуться в фирму «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз» – по крайней мере, пока Хейз на свободе. Помимо очевидного потрясения от осознания того факта, что ее непосредственная начальница, та, кем она искренне восхищалась, вела опасную тайную жизнь убийцы, на Дайану теперь свалился еще один удар – она осталась без работы. Я сделала ей предложение, которое и близко не лежало рядом с тем, что платила ей Хейз, зато теперь она могла не опасаться, что новая работодательница зарежет ее. Дайана беспокоилась обо мне. Мы с ней разговаривали каждую ночь. В те дни, когда ей не удавалось попасть в больницу, она расспрашивала о состоянии Раузера. Она живо интересовалась тем, какие сведения о Маргарет удалось собрать нашим агентам наружного наблюдения. Она расспрашивала меня о моем эмоциональном состоянии и, вообще, ела ли я последние пару дней что-нибудь, кроме пончиков, сидя перед Пичтри-стрит, 303. Она не раз приходила ко мне потусоваться с Белой Мусоркой и побаловать ее сливками.

Маргарет Хейз вышла из вращающихся дверей, ведущих на Пичтри-Сентер-авеню, и мой пульс подскочил, как ртуть в градуснике. Она пересекла улицу и направилась к гаражу, где я ждала в видавшем виды «Неоне» и где она держала свой серебристый «Мерседес». Я съехала как можно ниже на сиденье и пригнула голову так, что мое лицо оказалось в тени козырька моего головного убора. На мне была синяя кепка с логотипом «Брэйвз». В зеркале заднего вида я видела, как Маргарет прошла мимо – стройная и прямая, с портфелем в руке. Пара семисотдолларовых туфелек от «Джимми Чу» цокали по бетону, и это их цоканье эхом разносилось по всему закрытому гаражу.

Серебристый «Мерседес» катил по Пичтри-стрит от центра города мимо отеля «Джорджиэн Террас», через Мидтаун в Бакхед. Я держалась на расстоянии; пусть Маргарет, ничего не подозревая, едет дальше. Она свернула на Пьемонт-авеню, и мы проехали мимо дорогого отеля, где был убит Дэвид Брукс. Я думала о той жаркой летней ночи – камин, вино, единственный бокал, – и о том, что нам теперь было известно о последних часах Дэвида. Они ужинали в нескольких кварталах отсюда, в одном из ресторанов Бакхеда. И когда Брукс был голым и сексуально возбужденным, Маргарет Хейз глубоко вонзила свой нож в место над его грудиной. Я представила, как ее губы касаются его уха, когда она замахивается сзади, чтобы убить его…

Хейз подъехала к автосалону «Мерседес», и я прождала ее там двадцать минут. Наконец она вышла и села в такси. Я бросилась в отдел обслуживания, где Маргарет оставила свою машину. Там было несколько конторок – запчасти, сервис, прокат. До меня не сразу дошло, что случилось. А когда я поняла, то позвонила Бриту Уильямсу.

– Хейз только что оставила свою машину в салоне «Мерседес» в Бакхеде. Она была в автопрокате.

Выйдя на улицу, я посмотрела направо, затем налево и заметила такси, сворачивающее на Пичтри со стороны Пьемонт-авеню. Похоже, то самое, на котором уехала Хейз. Бакхед – это вам не центр города, не такси «от стены до стены». Если постараться, я вполне могла ее догнать.

– С какой стати ей бросать машину? Брит, она уезжает из города.

– Просто сейчас праздники, Кей. Все уезжают из города, кроме нас. И у нее нет никаких ограничений на выезд из города.

Я запрыгнула в машину и вырулила на Пьемонт-авеню.

– Она пытается что-то спрятать. Если в «Мерседесе» есть улики, они пригодятся вам для судебного разбирательства, если это дело выгорит. Сможете опечатать машину до того, как ее загрязнят чужие отпечатки?

– Черт… Если шеф узнает, я получу в подарок собственную задницу.

Такси доставило Хейз обратно в ее офисное здание, и она скрылась внутри. К семи вечера за Маргарет присматривали уже пятеро: лейтенант Уильямс, я, детективы Балаки, Веласкес и Бевинс. Я припарковалась на пятачке для курьеров со стороны Пичтри-Сентер-авеню и выставила на приборной панели фальшивую табличку.

Она вышла на улицу в 7:32. Ее каштановые волосы были туго зачесаны назад со лба и висков. На ней было черное пальто с высоким воротником. Облегающее до талии, оно было расклешено к низу, открывая взгляду мягкие черные сапоги выше колен. Если Маргарет и беспокоилась о том, что за ней следят, то никак это не показывала. Не в этом прикиде.

Она вышла на тротуар, сделала пять-шесть шагов и свернула налево в ресторан, стейк-хаус, где платят по двести долларов за ужин.

Я вылезла из «Неона», увертываясь от машин, перешла улицу и направилась в ресторан. Приглушенный свет, тепло, еле слышный шепот дорого одетых посетителей. Я попросила разрешения сесть за барную стойку. Мне нужно было следить за ней. Шеф Коннор по-прежнему не считал Маргарет Хейз убедительной подозреваемой.

То, что Маргарет открыто обсуждала со мной в приватной беседе свою безумную двойную жизнь, не является достоверным доказательством, напомнил он мне, разозленный тем, что я не отступаю и продолжаю гнуть свою линию. Равно как и работники ресторана в Бакхеде, которые узнали на фотографии Маргарет. Балаки как-то извинился перед женой Брукса за то, что показал ей фотографию Хейз. Да, Хейз присутствовала на барбекю на заднем дворе, которое она и ее муж устроили у бассейна в прошлом году – еще одна связь с Дэвидом Бруксом, а теперь и связь с блогом BladeDriver. Я познакомился с его женой – а через двадцать минут уже трахал его за его собственным домиком у бассейна… Я надеялась, что стопка косвенных доказательств скоро станет слишком большой, чтобы ее игнорировать. Но, как заметил Уильямс за паэльей в «Ла Фонде», а Маргарет так высокомерно подтвердила в своем офисе, контора «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз» – это гигантская акула в политическом океане Атланты. Шеф был убежден: за убийствами стоит тот, кто сейчас находится под стражей.

У нас не было прямых улик против Маргарет. Убийства прекратились. А Маргарет, имея личный трубопровод к мэру и потому будучи в курсе всего, что происходит внутри полицейского управления, ловко выжидала. Но я была уверена: она не сможет долго сопротивляться своему нестерпимому зуду.

Полированная барная стойка вишневого оттенка отражала блестящую стену из бутылок и бокалов позади бармена. Усевшись на высокий табурет с мягкой спинкой, я обвела взглядом ресторан, пока не заметила ее. Уишбоун. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась и помахала мне мизинцем.

Бармен подошел принять мой заказ. Я уловила запах виски «Дьюар», который он только что у меня под носом разбавил содовой. Заказала себе напиток и увидела, что в дверь входит Ларри Куинн. Он был один. Он всегда был одет словно для судебного заседания. Огляделся и, увидев меня, расплылся в своей знаменитой улыбке.

– Кей! Я как раз собирался позвонить тебе. Большой Джим был так рад, что все обошлось… Я сказал ему заранее, что обычно мы не занимаемся пропажей коров.

Я взглянула на Маргарет. Она потягивала мартини.

– У вас тут с кем-то встреча, Ларри?

– Свидание. Пожелай мне удачи. – Он пожал мне руку. – Было приятно увидеть тебя, Кей… Эй, а вот и она!

К моему ужасу, он направился прямо к столику Маргарет. Они обнялись.

Я не могла допустить свидание Ларри с Маргарет Хейз! Я слишком хорошо знала, чем заканчивались ее свидания. А Ларри был известен своей телевизионной рекламой и исками о личном ущербе – слишком тесная связь с отцом-адвокатом Маргарет, жадным до громких новостных заголовков. Мне казалось, что, убивая Брукса, она пыталась окончательно погасить память об отце. Я не хотела, чтобы она решала свои проблемы и с Куинном.

Я выхватила телефон и нашла номер Ларри. Услышала, как пошли гудки – но только на моем конце, а не в ресторане. Был ли у него с собой телефон, или он просто выключил звук? Но затем Ларри вытащил его из кармана, взглянул на дисплей и положил на стол. Проклятье. Я не хотела устраивать сцену в ресторане, но если бы пришлось, я бы это сделала. Куинн пока не уходил с ней. Я быстро набрала текстовое сообщение. Не уходите с этой женщиной. Расследуются убийства. Это опасно.

Через несколько секунд Куинн взял трубку со стола. Если он и прочел мое сообщение, то не подал виду. Лишь вернул телефон на стол рядом с тарелкой.

Появился официант, и они сделали заказ. Куинн сделал глоток, а затем встал. Выходя, он не посмотрел на меня, но мой телефон завибрировал почти сразу, как только Ларри вышел на улицу.

– Какого черта, Кей? Ты знаешь, как давно у меня не было свидания?

Я смотрела, как Маргарет собирает вещи, чтобы уйти.

– Однажды ты поблагодаришь меня, Ларри.

Он выругался. Я захлопнула телефон.

Хейз остановилась у стойки, коснулась моей руки и нежно сжала ее, как будто мы были старыми подругами.

– Можешь идти домой, Кей, – прошептала она. – Я буду работать допоздна. Похоже, у моего парня экстренный случай. – Она взглянула на стакан передо мной. Ее зеленые глаза вспыхнули. – Не возвращайся туда, Кей. Алкоголики никому не опасны.

Я поднесла стакан с виски к губам. Он был тяжел и так приятно помещался в ладони… Он был лучше, чем все остальное за последнее время. Я оставила его стоять на барной стойке. В остатках моей диетической «Пепси» начал таять лед.

* * *

Вечером для доступа к лифтам высотной башни по адресу: Пичтри, 303, «Сан-Траст-Плаза» требуется ключ-карта. Лифты и лифтовые холлы на всех этажах оборудованы камерами видеонаблюдения. Чтобы попасть к лифтам, необходимо зарегистрироваться на посту охраны в главном вестибюле на первом этаже. Маргарет привыкла к такому распорядку, как и большинство тех, кто работал здесь, – инвестиционных банкиров и адвокатов, привыкших подолгу задерживаться на работе. Она знала большинство охранников по именам, всегда старалась быть приветливой, находила минутку, чтобы поговорить, поздравляла по праздникам.

За стойкой поста охраны череда мониторов транслировала видео вестибюлей лифтов со всех пятидесяти трех этажей. Обычно один охранник следил за мониторами, а второй занимался журналом регистрации и посетителями. Маргарет тщательно изучила их распорядок, расспросила о системах безопасности здания, о том, как те работают, где расположены камеры. Все это, разумеется, исключительно по причине интереса к безопасности – ведь она была женщиной, которая частенько задерживалась на работе допоздна, после того как другие уходили домой к своим семьям. Последние пару лет она тихо ковырялась в мозгах охранников. Надо сказать, что те серьезно относились к ее опасениям, с радостью отвечая на вопросы, лишь бы она чувствовала себя более комфортно. В конце концов, Маргарет Хейз была одним из самых известных адвокатов по уголовным делам во всем городе, а также щедро раздавала чаевые. На прошлое Рождество каждый охранник, каждая уборщица получили от нее по конверту.

Маргарет сделала перерыв, выпила, а по возвращении поболтала с охранниками на входе. Она хотела, чтобы они запомнили ее сегодня вечером. Прежде чем подняться на лифте в свой офис, тщательно зарегистрировала в журнале время – 8:52. Был вечер пятницы, и пятьдесят третий этаж пустовал. Нижние этажи с их сотнями молодых адвокатов и помощников юристов все еще гудели, но сегодня вечером пятьдесят третий был в ее полном распоряжении.

Она знала, что примерно через час начнет прибывать бригада уборщиков – они въезжали через погрузочные площадки и парковались в цокольном этаже. Один человек обычно регистрировался за всю команду, затем все они заходили в здание через грузовые лифты, расположенные в коридоре на каждом этаже вдали от главных лифтовых вестибюлей. Их распорядок, форма, техника, которой они пользовались, – все это представляло для нее большой интерес.

Расположение грузовых лифтов на основных этажах позволяло легко выскользнуть из офиса в синем рабочем комбинезоне, в туфлях на плоской подошве, без макияжа, пониже опустив голову, собрав волосы в пучок и спрятав их под банданой. Многие уборщицы поступали так, чтобы волосы не падали на лицо во время работы. Она могла незаметно приходить и уходить, через погрузочные площадки, числясь – согласно журналу на посту охраны в главном вестибюле – присутствующей в своем офисе.

Позже, когда она закончит свою работу снаружи, покончит с тем, что так влекло ее, манило в город, она может вернуться. Вновь переоденется в деловой костюм и выйдет через главный вестибюль. Она проделывала это много раз.

Два вечера назад она прошла мимо детектива Веласкеса, и тот даже не взглянул на нее дважды. Просто очередная уборщица, каких тут десятки.

Идиот.

* * *

У меня зазвонил телефон, и я увидела на экране номер Балаки. Подумала о Раузере. Я пропустила его звонки. Я никогда не говорила ему, что в качестве рингтона для него выбрала песню «Dude» группы «Аэросмит» и улыбалась всякий раз, когда он звонил.

– Кей, поезжай домой и отдохни. Мы с Уильямсом как-нибудь справимся. А Бевинс в госпитале с лейтенантом, так что все под контролем.

Я посмотрела на часы на приборной панели. Десять тридцать шесть.

– Энди, даже не знаю, как сказать вам, ребята, как я ценю то, что вы делаете…

– Послушай, девочка, – прервал меня Энди Балаки, растягивая слова в типичной манере Южной Джорджии. – Он тоже наша семья.

Я не стала с ним спорить. Я хотела домой, мне нужно было отдохнуть. Я не была там с раннего утра – просто зашла покормить кошку, почистить лоток, переодеться и принять душ. Чтобы облегчить мои угрызения совести, Дайана нанесла Белой Мусорке полуденный визит.

Машин на улице почти не было. Рождественские венки на фонарных столбах подсвечивали Мидтаун, вновь напоминая мне о приближении праздников. Включив в кирпичном камине в своей спальне газ, я выключила свет и, свернувшись калачиком рядом с Белой Мусоркой, стала смотреть сериал «Декстер» на канале «Шоутайм». И не заметила, как уснула. Это было нормально. Проблема обычно заключалась в другом – не пробудиться посреди ночи.

Первой меня разбудила Белая Мусорка. Со странным низким рычанием, вырвавшимся из глубины ее горла, она пронеслась над моей головой и спрыгнула с кровати, чем разбудила меня.

Затем в комнате что-то быстро блеснуло. Свет уличных фонарей, что просачивался сквозь щели в неплотно задернутых занавесках, отразился от чего-то. И когда я поняла, что это было, когда я поняла, что свет отразился от лезвия ножа, до меня дошло: надо мной стоит Маргарет Хейз. Она со всей силы ударила меня чем-то тяжелым. Весь мой мир внезапно сделался кобальтово-синим. Боль выползала из каждого нерва. Боль. Мне было больно. Я из последних сил пыталась не потерять сознание.

Она грациозно скользнула на мою кровать, оседлала меня, расставив колени, и наклонилась так близко к моему лицу, что я почувствовала запах ее кофейного дыхания. Что она делает? Я изо всех сил пыталась вернуть зрение, оставаться в сознании. Чем это она меня ударила? Она была на мне, она склонилась надо мной… Мое тело болело…

Это была лампа! Она ударила меня моей прикроватной лампой!

Затем мучительная боль – холодная тонкая проволока впивается в мое запястье. Мне нужно понять, где я нахожусь. Я должна вырваться. Проволока, продолжал предупреждать меня мой затуманенный мозг. Проволока, борьба, лигатурные ссадины, жертвы. Раузер говорил мне, что у всех них были ссадины. Я скоро умру. Молчаливая убийца обматывала проволокой мое запястье, привязывая меня к перекладине в изголовье кровати.

Слишком поздно. Я начала извиваться и брыкаться, отчаянно пытаясь оторвать ее от своего тела, пытаясь найти в себе силы. Изловчилась и ударила ее одной свободной рукой.

Маргарет навалилась на меня. Пока реальность пробивалась сквозь нанесенный ею удар, она смотрела на меня, наблюдая, как по моему лицу пробегает каждая новая мысль, каждое новое осознание, каждый новый ужас. Склонилась надо мной, рассматривая меня, как если б я была лабораторным животным. Ничто из того, что я могла бы сказать ей сейчас, не тронет ее, не изменит ее план. Я больше не была для нее человеком. Я была просто вещью, игрушкой, с которой можно позабавиться.

Затем она склонилась надо мной, потянулась к запястью, которое уже привязала к моей кровати, и одним точным движением разрезала его ножом.

Словно расщепляющая мою кожу пила, острая боль прорезала себе стремительный путь к нервным окончаниям. Из запястья хлынула кровь и брызнула в разные стороны, отскакивая от кончиков моих пальцев.

– Теперь ты чувствуешь ее силу, Кей? И мою?

Меня уже била дрожь. Мои губы покалывало. Я знала, что это значит. Я слишком быстро теряла кальций и кровь. Насколько быстро, я не была уверена. В таком состоянии невозможно следить за временем.

Она снова с силой ударила меня, и комната пошла кругом. Я думала, что меня сейчас вырвет от ужаса.

– Ты никогда не воспринимала меня всерьез, – сказала она. У меня на глазах взяла катушку с проволокой и с большой ловкостью отрезала ножом кусок.

– Ты?! – ахнула я.

Я сменила замки, чтобы защитить себя, а затем дала ей ключ… О господи!

Она наклонилась вперед, чтобы потянуть вверх мою руку и обмотать мое запястье проволокой, и тогда я ударила ее со всей силой, что все еще оставалась во мне.

Она скатилась с меня и упала на пол спальни.

– Дайана, почему? – прохрипела я сдавленным шепотом. – Зачем тебе это делать? – Из моего рта хлынули кровь и слюна.

Она вскочила на ноги и закричала:

– Потому что иначе тебя не остановить! Пока ты все не испортила!

И бросилась на меня.

Я спустила курок.

В затемненной комнате казалось, что из ее шеи вырвалось черное масло. Кровь и ткани брызнули мне на лицо, забили рот и ноздри. Ее кровь была ржавой на вкус и теплой. Издав звук, какой издает соломинка на дне пустой чашки, она упала.

Последнее, что я помню, это мой пистолет, который я вытащила из-под подушки, как он упал и ударился об пол.

Эпилог

С любезной подачи Маргарет Хейз я во второй раз провела свои дни вместе с превосходным медперсоналом в больнице Пьемонта. Да, я винила ее в этом – и в том, что случилось с Дайаной. Я знала: Хейз манипулировала моей милой подругой и изменила ее. В глубине души я чувствовала, что Дайана тоже стала ее жертвой, хотя фактов у меня не было и не будет. Я убила подругу детства. Я еще не до конца осознала это. Ты не случайно жива, сказала мне Маргарет в тот день в своем кабинете. Верно. Я боролась за жизнь. Но зачем? Бывали моменты, когда пустота просто уносила меня вниз по течению. Дайана была мертва.

Чарли больше не было.

Раузер угодил в какое-то ужасное чистилище.

Я не запомнила ту вторую экстренную поездку в больницу и мало что помню о первых днях моего пребывания здесь. Говорят, я потеряла много крови. Я спала. Это было великое бегство.

Шрам на моем правом запястье останется со мной навсегда. Невозможно будет избежать постоянного напоминания о том, что ночью, с зазубренным ножом в руке, ко мне пришел убийца и одним яростным, безжалостным движением разрезал мою руку.

Ты чувствуешь ее силу? Да, я все еще чувствую ее. Но я не думала, что Маргарет когда-либо желала моей смерти. В тот день в ее офисе она сказала мне, что оберегала меня. Она также предупредила меня, когда я упомянула Дайану, но я не поняла намека. Никогда не знаешь, что у человека внутри, Кей. Мне казалось, ты лучше других усвоила этот урок. Теперь я усвоила его, Маргарет, усвоила на «отлично».

Врачи сказали, что у меня очередное сильное сотрясение мозга, много синяков на лице и несколько зубов расшатаны. Это потребует лечения, как только меня выпишут. Мне придется провести некоторое время в тесном общении с мануальщиками, остеопатами и челюстно-лицевыми хирургами. Врачи посоветовали мне остаться на несколько дней – хотели убедиться, что все раны заживают как следует. Но ведь у всех нас есть раны, не так ли? Все мы в шрамах. Разве не это хотела сказать мне Маргарет?

Мать заглянула ко мне домой покормить Белую Мусорку и забрала ее домой, что, впрочем, она давно замышляла. Вероятно, мать уже называла ее Снежинкой, упрямо приучая к новому имени. Я твердо намеревалась по выздоровлении забрать кошку домой, но пока, похоже, до него было ой как далеко.

Нил взял на себя все заботы на нашей фирме. Раузер все еще оставался в коме, и мне было наплевать, выйду я когда-нибудь из больницы или нет. Я не представляла себе, как вернусь домой. Здесь же я была с ним рядом.

Ничто из этого не сработало так, как мы надеялись. Правда, хорошей новостью было то, что шеф Коннор наконец признал накопившиеся улики. Он санкционировал полное расследование по Хейз. Они нашли пистолет, из которого стреляли в Раузера – девятимиллиметровая пушка изначально принадлежала Коэну Хейзу, отцу Маргарет. Она основательно почистила весь дом, но «Мерседес», который Маргарет оставила в автосалоне, дал положительный результат на следы человеческой крови. Образцы совпали с кровью Алиши Ричардсон, Лей Кото и Уильяма Лабрека. Отпечатки пальцев Хейз были по всей квартире Дайаны. Как и кровь Джейкоба Доббса, в том числе пятна на одежде. Ковровое покрытие машины Дайаны также совпало с волокном, найденным на теле Доббса. В «Тойоте» Дайаны была найдена кровь Доббса, и ее оказалось много. Из чего полиция Атланты сделала вывод, что Дайана убила Доббса в машине. Во скольких других убийствах она участвовала или совершила сама, никто не знал. В Международной организации по борьбе с преступностью полагали, что со временем они смогут это выяснить.

Принадлежащие Дайане личные вещи были найдены и в особняке Маргарет Хейз в Бакхеде. Вряд ли это были спорадические ночевки. Похоже, их роман длился довольно долго. Так вот кто была новой пассией Дайаны и настоящей причиной того, почему ее голос дрожал, когда я предупредила ее в тот день о Маргарет…

Вскоре после того как я пришла в себя, рядом с моей больничной койкой с мрачным лицом стоял Уильямс.

– Хейз исчезла, – сказал он мне.

Маргарет Хейз теперь была проблемой ФБР и Интерпола. Они будут мониторить весь земной шар в поисках ее характерных следов. Я знала: будут новые жертвы.

– Она готовилась к этому годами, каждый месяц выводя деньги из страны. Суммы меньше десяти тысяч не вызывают вопросов, Кей, а это дерьмо перемещали уже столько раз, что оно просто исчезло. По сути, их перестали отслеживать, – хмуро сказал мне Уильямс. – Похоже, для побега у нее были готовы паспорта и удостоверение личности.

Я сидела с Раузером каждый день и читала ему, как мы с мамой читали друг другу, когда я была ребенком. Каждый день он получал утреннюю газету с огромным количеством моих личных статей. Я настаивала на том, чтобы Раузер оставался на связи с жизнью, со мной, с моим голосом, с новостями о городе, который он поклялся защищать. У меня вошло в привычку возвращаться в его палату поздно вечером, когда, казалось, будто на меня обрушивалось буквально все – ужасные воспоминания о стрельбе в Раузера, голос Дайаны, когда она пыталась меня убить. Потому что иначе тебя не остановить… Юркнув в его кровать, я прижималась к нему, и мой разум возвращался к миллиону маленьких моментов, проведенных с ним. Наверно, мне следовало быть добрее, подумала я. Иногда я так безжалостно дразнила его… Сказала ли я ему хотя бы раз, какой он, по-моему, умный или какой красивый, или как с ним весело, или как круто он смотрится в этих дурацких майках? Почему я не призналась, что ревную его к Джо Филлипс?

И эта его зацикленность на Джоди Фостер, то, как он вечно говорил о ней, чем сводил меня с ума… Боже, я бы отдала все на свете, лишь бы вернуть хотя бы одну из его маленьких причуд, что так раздражали меня раньше!

Я вспомнила ту ночь на детской площадке, то, как Раузер с удивленным видом потрогал грудь и понял, что в него стреляли. Мой желудок узлом скрутили горе и гнев. Мне следовало это знать. Я ведь была экспертом, не так ли? По идее, я могла остановить ее…

Я выскользнула из постели и потянулась за спортивными штанами. Я категорически отказывалась ходить по больничным коридорам в пижаме. Я и без того выглядела жалко, вся в бинтах и синяках.

Зазвонил мой телефон. Я вздохнула. Моя мать только сегодня научилась писать текстовые сообщения, и, к сожалению, у нее это неплохо получалось.

Я посмотрела на телефон. На экране высвечивался неизвестный номер.

Мне как будто кулаком врезали в сердце. Часть меня ожидала этого с того момента, как я узнала, что Маргарет Хейз сбежала.



Жаль Дайану. Такая порывистая… Что ты чувствовала, наблюдая, как жизнь вытекает из нее? Извини, что мне пришлось уйти так внезапно. Начало новой жизни. Но не беспокойся обо мне. Они всегда открывают дверь. М.



Я переслала сообщение Уильямсу. Колесики для отслеживания текста тотчас начнут вращаться, но я знала: она никогда не стала бы этого делать, не будь уверена, что ей ничего не грозит.

Что я чувствовала? Как будто меня разрывают на части, Маргарет, вот что.

Я толкнула дверь в палату Раузера и устроилась на кровати рядом с ним. Пару секунд лежала, оплакивая его, а потом прошептала: «Без тебя эта жизнь не имеет смысла». У меня болело сердце, и у меня не осталось слез.

Я так скучала по нему, смеялась с ним, разговаривала… Раньше мы рассказывали друг другу истории о нашей жизни, о нашей реальной жизни, о вещах, которые отметили, изменили и возвысили нас. Истории, хранимые вами для одного человека, которого судьба вручает вам, словно сыворотку правды. И как только этого человека не станет, горе хлынет, как вышедшая из берегов река.

– Раузер, сукин ты сын, – сказала я ему, – если только не очнешься, я посвящу всю свою жизнь подколкам в адрес Джоди Фостер. – Я поцеловала его в щеку, обвила его руку вокруг себя и закрыла глаза.

Когда я проснулась, было еще темно. Мое плечо сжимали чьи-то пальцы. Сильные пальцы. А не та безвольная рука, которая каждую ночь обнимала меня перед сном в больнице. На мгновение я застыла. Мое сердце бешено колотилось, а потом я поняла: это меня обнимает Раузер. Его грудь вздымалась и опускалась. Я медленно подняла голову.