Мое везение рано или поздно закончится. А в тюрьму мне нельзя. У меня есть дело! Мысль о нем помогала продержаться все это время. Не скуриться, не сторчаться… А ведь было столько возможностей!

Новых закладчиков я отыскала сама. Оказалось проще простого: всего лишь предложила двоим постоянным покупателям присоединиться к нам в обмен на снижение цены за товар.

Оба согласились не раздумывая.

С этого момента я практически ушла с улицы. Папаша поздравил меня с карьерным ростом и зачем-то подарил бутыль коньяка. Сам же ее и выпил.

Первого моего закладчика взяли спустя четыре месяца. Как по учебнику! Второго – еще через два. Я спокойно заменила их новыми, благо недостатка в желающих не было. Если люди – идиоты, глупо этим не пользоваться.

Но затем что-то пошло не так.

Двоих новичков отловили в течение недели. То ли я завербовала кретинов, которые мгновенно спалились, то ли менты стали работать лучше.

Неделя! Черт, слишком быстро.

У меня была заныкана большая партия товара. Я рассортировала ее, связалась с покупателями… Не буду вдаваться в подробности. И вот я снова на улице, выполняю работу мелких курьеров. Ни дня простоя! Мне было весело, как взрослому человеку, забравшемуся на детскую горку. Об опасности я не думала. Здесь действует тот же принцип, что и с выпившим водителем, которого опытный гибэдэдэшник вылавливает из ряда, словно одну-единственную больную рыбешку из косяка здоровых. А все потому, что у хорошего мента чутье на чужой страх. Чем вы спокойнее, тем выше шансы пройти или проехать беспрепятственно.

Сто раз в этом убеждалась.

Я спрятала закладку в перилах магазина. Это была обрезанная полая труба, и пакетик улегся внутри как родной. Продуктовый в подвале давно закрыт. Народ здесь не ходит. В трубу полезут разве что детишки, но днем в будни все они в школе. Мимо прошла молодая мамаша с коляской, и я проводила ее равнодушным взглядом.

Раньше во всех матерях я видела Вику. Но со временем они перевоплотились для меня в идеального курьера. Тетка с коляской, особенно если ребенку больше года, может шляться где угодно. Поставь рядом свое дитятко с соской во рту – и даже самая вредная бабка, сидящая у окна с биноклем, не заподозрит закладчика.

Получив оплату, я сбросила заказчику координаты. Мимо проехали менты, включив люстру на крыше своей ржавой таратайки. Я помахала сумкой, будто в растерянности: приличная молодая девушка, обнаружившая, что любимый продуктовый закрыт.

Если у мусоров нет наводки, они ориентируются на внешний вид. Слава богу, в этом они довольно консервативны. Закладчик в их представлении – кто-то вроде американского рэпера, пересаженного на местную почву. Минус золотые цепи, плюс размер к неопрятной толстовке, обязательно с капюшоном, накинутым на голову даже в самые теплые дни. Темные очки, широченные штаны. Грязные кроссы. Выйдите в таком виде в какой-нибудь заросший парк, пользующийся дурной славой у местных, – и засекайте, как быстро к вам подскочит патруль. А уж если вы сфотографируете поросшие мхом корни дерева, ваши шансы вырастут вдвое.

У меня аккуратно уложенные волосы, открытое лицо. Футболка, брючки, в руке поводок – да-да, тот самый! Студентка, вернувшись из института, вывела погулять свою болонку. У меня часто спрашивают дорогу – я выгляжу безобидной и милой.

Клиент появился раньше, чем я успела уйти. Меня, само собой, не опознал, – он же никогда меня не видел! Я наблюдала с другой стороны улицы, как он шарит в трубе и, пошатываясь, отходит за угол дома.

Это был совсем мальчишка. Лет шестнадцати на вид. Точно не старше семнадцати. Я не ожидала, что он будет таким молодым. Ему явно было паршиво, и он плохо соображал, что делает. К трубе поперся, не оглядываясь по сторонам. Никакой осторожности!

Мне-то, собственно, без разницы… Это его жизнь, не моя.

Спрятав ненужный поводок в сумочку, я зашла в соседний магазин, купила воды. Не знаю, что заставило меня пойти за угол дома, сжимая в руке пластиковую бутылочку.

Он сидел там. Прямо на земле, прислонившись спиной к стене. Дворик был тихий и безлюдный, из таких мест, в которых за целый день можно увидеть только кошек да голубей. Они там и были. Птицы ворковали, бродя по тротуару. Кот грелся на капоте машины.

Паренек был мертв. Может, употребил слишком много. Или притащился за дозой из последних сил, и мой пакетик оказался последней каплей… Я не знаю. Но в отличие от моей сестры, казавшейся в морге пластиковым подобием самой себя, он выглядел так, будто очень устал от жары и присел отдохнуть.

Он выглядел так, будто две минуты назад был жив.

Черт, я не знаю, не знаю, как это объяснить! Ведь он и в самом деле две минуты назад был жив… Но эта жизнь словно еще теплилась в нем, хотя в действительности он умер, можете мне поверить. Умер насовсем. Мне не нужно было щупать его пульс или светить в глаза фонариком, чтобы знать это.

Мальчик сидел, склонив голову на плечо и глядя на кусты возле ограды. Как будто там пела птица и он прислушивался к трелям.

Он и правда был совсем юный. Одиннадцатиклассник, наверное. Щегольская обувь: ботинки, а не кроссовки. В пальцах зажат светло-голубой носовой платок, чистенький, тщательно проглаженный по сгибам. Я вдруг представила, что этот платок ему гладила мама… Или старшая сестра.

Меня будто в сердце толкнули.

Я попятилась и быстро пошла прочь. Миновала магазин, в котором покупала воду, но, не пройдя и ста метров, вернулась.

Пожилая кассирша подняла на меня глаза:

– Что-нибудь забыли, девушка?

– Там парень лежит… – выдавила я. – За углом серой пятиэтажки… Мертвый… Вызовите полицию, пожалуйста.

Она о чем-то спрашивала вслед, но я уже спешила прочь. Не нужно было ей ничего говорить! Но стоило представить, что он будет валяться во дворе, пока его семья мечется, пытаясь отыскать сына по больницам, и меня прямо переворачивало.

Я бездумно ходила по городу, не замечая, где иду. Стемнело, зажглись фонари. Только тогда я повернула домой.

Папаша сидел перед телевизором. Увидев меня, он встревожился:

– Ты плохо себя чувствуешь?

Я мотнула головой.

– Что случилось?

– Кому-то подавали платок… Не помнишь, за что?

– Чего?

– В книге. Забыла название. Платок подавали…

Мне не хватало воздуха, я задыхалась. Отец забеспокоился всерьез: вскочил, принес воды, заставил меня выпить…

– Тебя не изнасиловали, а, Шур? Может, к врачу?

– Нормально все, – выдавила я.

– Что за платок-то?

– Неважно…

Я выползла на балкон, села в углу прямо на загаженный голубями пол. Отец за мной не пошел. Понял, что мне надо побыть одной.

Когда я вернулась, он заметно приободрился:

– Другое дело! А то ведь лица на тебе не было… Расскажешь, что случилось?

– Я завязываю.

– В каком смысле?

– Ты понял в каком.

Отец пытался меня переубедить, но даже ему быстро стало ясно, что мое решение окончательно. Я впервые воочию увидела, что творю. «Ты увеличивала количество зла». Умер бы этот глупый мальчик, не продай я ему товар? Наверное. А может быть, и нет. Может, близкие заметили бы, что с ним происходит, и успели вызвать скорую.

Но на его пути оказалась я.

– Ну и чем ты будешь заниматься? – спросил, не добившись своего, отец.

Я пожала плечами. У меня нет образования, нет профессии, нет опыта… Может, сунуться в кафе, где работала Вика? Вдруг им требуются официантки.

– Есть одна идея, – доверительно начал отец. – Пахоты немного, доход приличный. Выходить будешь только по собственному желанию. Времени свободного – навалом.

Он начал рассказывать.

Это была не идея, а продуманный план! Очевидно, папаша давно крутил его в голове – еще с тех пор, когда я жила с ними.

Род моих будущих занятий он даже не пытался замаскировать. Себе он отвел роль сутенера, мне – проститутки «для солидных господ». Папа особенно подчеркивал, что я буду иметь дело только с уважаемыми людьми.

– Слушай, а маму ты не пытался продавать? – с искренним любопытством спросила я.

– Сдурела? – Отец явно оскорбился. – Ты за языком-то следи, Шура. За такое в морду бьют вне зависимости от пола.

– А какая разница? – Я смотрела на него, действительно пытаясь понять. – Нет, серьезно! Почему меня ты готов отправить на панель, а маму – нет?

Понимаете, я была уверена, что ответ куда сложнее, чем «Маму я люблю, а на тебя мне плевать». Потому что все было не так. Это меня отец любил – ну, насколько он вообще способен на это чувство. Я ему напоминала его самого. А мама давно уже не вызывала у отца ничего, кроме раздражения. Она вела жизнь гусеницы: большую часть времени, если не была под кайфом, спала или ела.

– Глупая ты девка. – Он и в самом деле обиделся. – Жена – это жена. Она сама по себе. А ты – часть меня, понятно? Без меня и тебя бы не было.

Я рассмеялась. Так вот в чем дело! Оказывается, папа считает меня своей собственностью.

– Я не буду заниматься проституцией, пап.

– Ну а чем будешь-то?

– Пока не решила.

Отцу с его бредовыми планами удалось заставить меня ненадолго забыть о сегодняшнем дне и о мальчике, которого я убила. Он вздыхал, кряхтел и был очень недоволен моим отказом. «Приползешь через пару лет, а уже кондиция у тебя будет не та!» Выговорившись, он захрапел. И даже во сне, кажется, возмущался, что я не пожелала совершить для него такую малость!



Пока мы с отцом работали на материке, он знакомил меня с самыми разными людьми. Многие из них мне симпатизировали. Даже до такой тупицы, как я, понемногу дошло, что Вика была права: я умею нравиться. Мне не нужно прикладывать усилий, чтобы человек захотел поболтать со мной или оказать небольшую услугу.

Мой план пока исполнен только наполовину: я кое-что скопила. По меркам богачей это были не деньги, а слезы, но мне, вылезшей из нищеты, сумма казалась вполне приличной.

Кроме денег, требовалась информация. Я хотела знать, как живется за решеткой Викиному убийце. Бьют ли его? Мучают ли? Чем он занимается целыми днями? Могут ли ему скостить срок за приличное поведение?

Стала наводить справки. Следователя, который занимался убийством Вики и ее ребенка, пришлось отбросить, как и оперативников его группы. Все они меня помнили.

Я была вынуждена потратиться, чтобы получить необходимые сведения. Уже через несколько дней знала, какой спортивный клуб посещают нужные мне люди.

За свои деньги я получила нечто вроде досье. Лаконичного, даже скупого. В нем содержались важные материалы. Из троих оперативников, которые могли быть мне полезны, одного мне не удалось бы заинтересовать ничем, кроме денег, – он предпочитал взрослых женщин. Очень взрослых.

Второй, двадцати восьми лет, не был женат и являлся постоянным клиентом проституток. Я пометила его как возможный вариант.

Третий, крепкий дядька за тридцать, в банных вечеринках и визитах к девкам замечен не был. Женат, но супруга обосновалась на даче в пригороде, а он – в городской квартире. Не слишком похоже на счастливый брак…

Спортивный клуб назывался «Жемчужина». Я заглянула туда без всякого умысла. Обычная рекогносцировка местности. Клуб как клуб, простецкий, без изысков. Основной контингент – мужики-работяги. Возле стойки выстроилась целая очередь, там шумели, возмущались и голосили про нехватку полотенец. Я подошла ближе и увидела бумажный лист, приклеенный скотчем прямо к стойке: «Требуется администратор».

Иногда события складываются так удачно, будто их, словно козыри, подкладывают в твою раздачу. Мой ангел-хранитель подбросил это объявление в первый же день, когда его разместили на сайте и в клубе. Я добилась от очумелой девицы на ресепшен, чтобы меня отвели к менеджеру, и час спустя получила первую в своей жизни официальную работу.

Глава восьмая

Я – администратор. У меня куча обязанностей. Я отвечаю на звонки, записываю клиентов на тренировки, выдаю браслеты и полотенца, запираю вещи в сейф, улаживаю конфликты, слежу, чтобы все надевали бахилы и, если надо, заменяю уборщицу. Щеки болят от улыбки: я постоянно скалюсь. Испытательный срок позади, но я по-прежнему из кожи вон лезу, чтобы быть у начальства на хорошем счету.

Со мной каждый день заигрывают клиенты. Мне достается внимания больше, чем любой из наших девчонок.

Это не прибавляет популярности среди коллег.

Плевать! Я здесь не для того, чтобы меня любили.

Три раза в неделю после окончания своей смены я спускаюсь в тренажерный зал. Для сотрудников клуба открыт бесплатный доступ. На мне скользящие брючки-шаровары и топ, не закрывающий живот.

Пользоваться духами в тренажерке запрещено. Но я наношу на шею сзади единственную капельку парфюма, который пахнет мускусом и горькими цветами. Запах может почувствовать только тот, кто окажется рядом со мной.

Почти всегда это Кирилл.

Кирилл Петрович Воропаев, оперативник, тридцать четыре года. Выглядит на сороковник. И неудивительно: в те дни, когда Воропаев не тренируется, он бухает. Живет один. Щетину сбривает раз в неделю. Стрижется в районной парикмахерской, куда я не отвела бы даже дворнягу срезать колтун с задницы.

Прищур, живот, отвислые щеки. При этом он массивный мужик, крупный, кривоногий, широкоплечий. Воропаев похож на битого жизнью кабана, которого бросила его свинья. Он уже дважды заводил отношения с тетками из тренажерки, но дальше неловкого перепихона дело не пошло.

В женской раздевалке можно многое узнать, если сунуть в уши наушники и притвориться, будто слушаешь музыку.

Познакомиться с Воропаевым оказалось проще простого. В зале постоянно маячил дежурный тренер, но тот сразу уяснил, что за индивидуальные тренировки мне платить нечем, так что особого интереса не проявлял. Самый нажористый клиент – сорокалетний офисный дрищ, решивший привести себя в форму. Такие сразу покупают программу на полгода, начинают жрать белковый корм, как больная кошка – лечебную травку, потеют в зале по пять раз в неделю и каждое утро измеряют растущий бицепс сантиметром. Вот это – платежеспособная категория! Не то что голытьба вроде меня.

Я похлопала на Воропаева ресницами и спросила, как пользоваться тренажером.

Через неделю он уже составлял для меня программу индивидуальных тренировок.

Но самое сложное было не в этом.

Понравиться одинокому мужику – плевое дело! А вот затащить его в постель, оставив в убеждении, что это целиком его инициатива, пригреться в этой постели и заставить себе доверять… Такого я раньше не делала.

Воропаев сразу пробил меня по базе. К этому я была готова. У кадровиков лежала копия не моего паспорта, а некоей Светы Сулимовой, похожей на меня лишь отдаленно. Понятия не имею, кто это такая. Паспорт спер для меня один из папашиных знакомых.

Со Светой и общался Воропаев.

Сулимова не имела в биографии ни единого пятнышка. Жила с мамой и бабушкой. Переходила дорогу только на зеленый.

Так что Воропаев видел не меня. Он видел милую девочку, которая не поступила в медицинский («Я мечтала лечить людей!») и устроилась администратором в спортивный клуб.

Чистая, нежная, скромная!

Конечно, Света отличалась от меня. Но девушки так меняются, когда взрослеют. На фото в паспорте была щекастая темноволосая толстушка. Четырнадцать лет! Детский взгляд, пухлые губы. Я боялась, что Воропаев станет рыть и наткнется на заявление об утере паспорта, но мне повезло.

Я почти не красилась. Смущалась, когда слышала мат. Часто улыбалась Воропаеву и трепетала ресницами. Он быстро просек, что я влюбилась в него по уши, и, кажется, обалдел.

Я бы на его месте задалась вопросом, в чем подвох. Отчего красивая юная девушка западает не на ровесника, а на потасканного мужика без денег и харизмы?

Но мой опер напряг мозги и припомнил, что девушки, воспитанные матерью, часто ищут в любовнике отцовскую фигуру. Психологические теории всегда готовы дать пинка здравому смыслу.

На том он и успокоился. Если бы самомнение мужиков можно было конвертировать в деньги, нас окружали бы Ротшильды.



Секс. Вот в чем был затык.

Воропаев не был мне противен. Даже наоборот! Мне нравилось его нюхать. Когда он шел в раздевалку, мокрый, с пятнами пота на футболке, похожий на борца, выходящего с ринга после боя, от него исходил такой ядреный запах, что это будоражило. Мне нравилось, с какой осторожностью он приобнимает меня за плечи, словно боясь стряхнуть пыльцу с крылышек. Нет, я была не против узнать его поближе.

Но мой-то опыт равнялся нулю!

Можно было оставить все как есть. Однако вряд ли мой опер обрадуется, обнаружив в своей постели полную неумеху. Знаю, многие мечтают о девственницах! Но есть и те, кто их боится. Воропаев мог решить, что я – большая проблема. Ни одной самой замороченной девственнице в страшном сне не снилась та муть, которой бывают забиты головы некоторых мужчин среднего возраста.

Поразмыслив, я позвонила бывшему однокласснику – одному из тех, кто прислал мне валентинку в одиннадцатом классе. Может, и не самому симпатичному, зато бойкому, обаятельному и с хорошо подвешенным языком.

Все оказалось проще, чем я ожидала. Пацан потащил меня в постель уже на первом свидании. Я прилежно брала у него уроки три раза в неделю. Один вечер – секс, другой – тренировка… Неудивительно, что я была в отличной форме.

Через месяц я его бросила. У нас с Воропаевым все было на мази. Не хватало еще, чтобы мой опер застукал меня с любовником.

Пять свиданий.

На первом – только ужин. На втором – поцелуй. На третьем – поцелуй, но такой, от которого у Воропаева снесло крышу. Четвертое свидание прошло в его машине, и он всю меня излапал. После пятого я согласилась подняться в его квартиру.

Уже позже я поняла, как мне повезло. Воропаев мог оказаться садистом. Извращенцем. Да просто грязнулей!

Но он был обычным мужиком, изо всех сил старавшимся мне понравиться. Клитор он не сумел бы найти даже с помощью оперативно-розыскных мероприятий и служебной собаки. Если из нас двоих кто и был в постели бревном, то не я.

Воропаев заботился обо мне как мог. Пусть неумело, зато искренне. Не обижал меня. Неловко расспрашивал о жизни. Давал советы. Я была для него совершенно неведомым существом, чем-то вроде диковинной зверушки.

Вряд ли Воропаев меня любил. Но понемногу он ко мне привязался.

Однако о том, что меня интересовало, он заговорил только через полгода. Шесть месяцев! Я думала, он начнет болтать через два. Но Воропаев долго держал язык за зубами. Может, не доверял. А может, не привык общаться с женщинами на серьезные темы. Зверушка оказалась говорящая – вот сюрприз-то.

Ну, я тоже не гнала коней. Не хватало все испортить из-за собственной торопливости.

Я так и сяк крутила в голове правильный вопрос, который и не насторожил бы Воропаева, и заставил разговориться. Но мои заготовки не потребовались.

– Ты мне иногда напоминаешь одну девчонку… – сказал он, лежа в кровати и рассматривая меня. – Красивая, как из сказки. Официанткой работала.

У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Что за девчонка? Подружка твоя?

– Блин, зря я об этом… – Он спохватился, что не надо бы сравнивать любовницу с убитой женщиной. – Извини! Глупость ляпнул.

– Ну что ты! Мне интересно, правда.

– Да не, там грустная история…

– Расскажи!

– Она связалась с одним чуваком, забеременела от него. А он мутил с дочкой нашего губернатора.

– Целого губернатора? – ахнула я и тут же испугалась, что переигрываю.

Но Воропаев ничего не заметил.

– Ага. Смышленый такой паренек. Далеко пошел бы! Тихой сапой пробивался, пробивался… И оказался у дочки в постели. Она, дурочка, в него втюрилась по уши. Совсем молоденькая девчушка, всего восемнадцать. Отец ее зря демократию разводил, конечно. Ему бы гнать этого хлопца…

– А кем он работал?

– Да водилой! Несколько раз подвозил девчонку, у них и завертелось. Задурил ей голову. Она уже о свадьбе размечталась. Он ей клялся в верности, естественно… Это уж как у нас, мужиков, заведено! – Он подмигнул и погладил меня по плечу.

– А зачем ему официантка?

– Очень уж она была красивая. Я его даже где-то понимаю. Глаза синющие – прямо как у тебя. Я только один раз в жизни видел такие. Ну, если считать с тобой, то два. Паренек стал за ней ухаживать, а потом бац – и она уже беременная. И грозит, что всем расскажет. Губернаторская дочка такого не выдержала бы. Он ведь всерьез вознамерился на ней жениться. Пер напролом.

– Дочь губернатора – замуж за шофера? – недоверчиво переспросила я.

– Да черт их знает! Может, если бы дочурка упала в ноги губернатору, он и благословил бы их… Хотя сильно сомневаюсь. Но парнишка-то каков! Он был убежден, что свадьба не за горами. Из шестерок в дамки одним ходом. Вот только есть одна помеха – от него беременна другая… Ну, он взял и убил ее.

– Как убил? – ужаснулась я.

– Утопил. Повез рожать, а сам завез к реке, загнал в воду. Понятия не имею, что он ей наболтал… Такие умеют вешать лапшу на уши. Он вроде бы простоватый парень, но сразу как-то к себе располагает, с первого взгляда. А может, он ее силой затолкал. Кто его знает.

Мне стоило большого труда держать лицо.

– А откуда стало известно, что эта беременная не сама утонула?

– Ой, да брось! – Он махнул рукой. – Всем всё было ясно. И следователю, и группе… Только доказательств никаких. Этот парень схитрил. Отправлял с телефона официантки сообщения на свой ватсап, якобы она мечтает о родах в воде, а потом стирал с ее сотового, – вроде как она спохватилась и подчистила переписку. А на своем оставлял и потом предъявил нам. Девчонка ему доверяла, он знал пароль от ее телефона. Не особо сложный трюк.

Надо же, как легко. А я не догадалась.

– Все равно не понимаю… На что он рассчитывал?

Этот вопрос мучил меня многие месяцы.

– Если бы он бросил официантку ради губернаторской дочки, она подала бы на установление отцовства. Тогда не видать ему свадьбы как своих ушей.

– А быть обвиненным в убийстве – лучше, что ли?

– Он считал, что ему все сойдет с рук. До последнего не верил, что его осудят. У меня такое чувство, будто он надеялся пройти свидетелем по делу.

– Он дурак?

– Ну, не особо умный…

Воропаев набросил на меня одеяло, встал, открыл форточку и закурил.

– Сколько лет работаю, не могу привыкнуть. Из-за такой ерунды люди идут на убийство! Не спонтанное, не в аффекте, не в пьяной ссоре… А вот так, чтобы все продумать, привезти свою рожающую бабу к реке и просто утопить!

– Так он, получается, и своего ребенка тоже утопил? – помолчав, спросила я. Голос у меня дрогнул.

Воропаев кивнул.

– Это самое жуткое. Он законченная сволота. Нечасто таких увидишь. Убил их, а потом заливался крокодиловыми слезами. Причем знаешь, что еще интересно? Он открещивался от жертвы как мог. Соврал, что девушка ждала ребенка от его друга, а сам он просто помогал ей по доброте душевной… И друг все это подтвердил!

Я чуть не ляпнула, что друга звали Костей. Мне вспомнился добродушный рыжеватый парень.

– Значит, свидетелей убийства не было?

– Подошла компания ребят, но слишком поздно. Парень сразу притворился, что он не топит, а спасает. Разыграл спектакль с воплями и слезами. Они, может, и купились. А наши сразу поняли, что это все он натворил. Кололи его, кололи… Но он вцепился в свою версию и держался как клещ. – Воропаев выпустил дым в форточку. – Еще следователя умолял, чтобы история не просочилась в прессу! «Моя невеста не должна узнать!» Дебил! Ради иллюзии загубил две жизни.

«Три».

– И что, его отпустили?

– Сел за убийство по неосторожности.

– Как же так?

– Следов на теле жертвы не было. Она во время родов обессилела, ее притопить было легче, чем кутенка. Про младенца и говорить нечего. Минуту подержал его под водой – и готово. Он же не рыбка, чтобы жабрами дышать… А если нет улик, что предъявишь? Свидетель, его друг, подтвердил, что девушка не хотела ехать в роддом.

«Да мы его видели один-единственный раз!» – чуть не вырвалось у меня. Почему-то я не запомнила Костю на процессе. Но я мало что запомнила из суда. Даже показания давала как во сне.

– А за такое преступление в тюрьме не убивают? – поинтересовалась я.

– Кровожадный ты котенок! – Он чмокнул меня в голое плечо и снова посерьезнел. – Нет, если начистоту, я с тобой согласен. Этот гондон заслужил смертную казнь. Хотя бы лет двадцать за решеткой. Но он отсидит еще год – и на свободу с чистой совестью. Только расчет не оправдался: губернаторская дочка его не дождалась…

– Вышла замуж?

– Ага. Недавно. За бизнесмена. Был бизнесмен – будет олигарх! – Воропаев с хрустом потянулся. – С таким-то тестем…

* * *

Воропаев выяснил, как живется Олегу в заключении. Мне не пришлось долго его уламывать. Я только сказала, что меня зацепила эта история, и робко спросила, можно ли узнать продолжение… Не наседала, нет! Мужчины вроде Кирилла должны быть убеждены, что они все решили сами. Не дай бог зародить в них подозрение, будто они пляшут под женскую дуду. Воропаев не раз с гордостью повторял: «Я не подкаблучник! Жена меня не прогнула».

Ну-ну.

Конечно, не прогнула.

Лишь отхряпала дачные хоромы, которые он строил десять лет, и запретила мужу показываться ей на глаза. Догадываюсь, за что она его так разутюжила. Воропаев как-то обмолвился, что жена не смогла простить ему одну-единственную ошибку.

«Триппер принес супруге в подарочек», – подумала я, сочувственно кивая. Ох уж эти бессердечные женщины!

Неподкаблучник разузнал все, о чем я просила.

Олегу жилось неплохо. Никто его не бил. Он посещал церковь, регулярно исповедовался… Хотела бы я послушать его исповедь! Эта лживая мразь даже строчила апелляции одну за другой. Правда, на четвертый год отсидки Олег смирился. Ему оставалось каких-то шесть месяцев заключения. Про апелляции можно было забыть.

Не знаю, как Олег, но я сильно повзрослела за эти годы. У меня прибавилось и мозгов, и знания людей. Я рассматривала их совместные с Викой фотки и на всех до единой видела неумного лживого паренька, которому боженька зачем-то отсыпал одну невероятную способность: нравиться всем без усилий. Если бы можно было, вскрыв череп, заглянуть в чужие мысли, я бы ждала Олега перед воротами тюрьмы с анатомической пилой.

Что он думал о нас с Викой? Вспоминал ли обо мне? А о ней?

Что творилось в его гнилых мозгах?

Как бы я хотела поговорить об этом с кем-нибудь! Но рядом никого не было. Воропаев, понятно, не годился, а папаша давно отучил меня откровенничать с ним. Я мечтала, чтобы вернулся Карамазов… Но Карамазов исчез.

Однажды, когда мне было совсем тошно, я чуть не попросила Кирилла найти его. Опер точно сумел бы это сделать. Но как бы я объяснила наше знакомство? Нет, нет.

Мне и без того приходилось быть очень осторожной.

С помощью Воропаева я понемногу осваивала кое-какие умения… Он записал меня в стрелковый клуб и оплачивал занятия. Для меня это было в миллион раз ценнее, чем те цацки, на которые он разорялся по праздникам.

Еще мы с ним ходили в походы. Это я настояла. Воропаев сначала изумился, потом умилился моей просьбе. Еще бы! Какая нормальная девушка вместо ночевки в хорошей гостинице попросит, чтобы ее научили ставить палатку. А мы ставили, рыбачили, варили уху… Он даже показывал мне, как метать ножи, – хотя из него метатель был фиговый. Зато он отлично потрошил рыбу! Кирилл хохотал до слез, глядя, как я неумело орудую ножичком и морщусь от летящей чешуи.

Но я быстро училась.

Встреченные туристы принимали нас за отца с дочерью. Но, между прочим, Воропаев понемногу стал выглядеть лучше. Брюхо подтянулось, морда посвежела. Еще бы! Бухал он меньше, а на свежем воздухе времени проводил больше. В любое свободное время я тащила его на природу. Мне хотелось всему научиться. Как держать топор, когда рубишь дерево для шалаша? Как разводить костер в дождь? Как нырять? Я предвидела, что любое из этих умений может мне пригодиться. Воропаев, кажется, умел все. Плавал он великолепно. Грузный на берегу, в воде он становился стремительным, как тюлень.

В первый наш поход он заметил, что меня страшит река. Я отчаянно притворялась, что все в порядке… Но стоило мне взглянуть на поверхность воды, и я видела Викино запрокинутое лицо. И ребенок, господи, ребенок… Когда Воропаев отошел ставить палатку, я разрыдалась.

А потом пошла в реку. Прямо в одежде.

Меня обняла холодная быстрая вода. Так заманчиво – взять с берега камень потяжелее, прижать к груди, опуститься на самое дно… В бок толкнуло течение, я едва устояла на ногах. А если лечь? Что ж, легла. Плавать я не умела, меня сразу потянуло вниз. Через лицо лениво перекатилась волна. В ушах стало глухо. Деревья на берегу задрожали, размылись, как акварельные пятна…

Я успела наглотаться воды, но тут появился Воропаев. Он страшно заорал, полез в реку, дико матерясь – раньше я от него такого не слышала, – вытащил меня, раздел догола и укутал в свои шмотки. Остаток дня таскал повсюду с собой за руку, словно куклу.

Но ни разу не спросил, зачем я это сделала.

Говорю же, я была для него чудной зверушкой. А зверушки порой ведут себя непредсказуемо.

На следующее утро Воропаев начал учить меня плавать. Кстати, педагогом он оказался отличным. Прямо на удивление! Бережным, терпеливым… Бросал в воду монетки, чтобы я за ними ныряла. Следил, чтобы я правильно дышала. И постепенно река, убившая мою сестру, стала просто текучей водой.

Помню, как мы сидим с ним на берегу ранним утром. В песок воткнуты удочки. На мне мальчишеская панама, купленная в «Спортмастере». Время от времени Воропаев быстрым движением нахлобучивает мне ее на нос. Я смеюсь, отмахиваюсь от него. Наконец поплавок уходит под воду. «Подсекай!» – вполголоса командует Кирилл. Я подсекаю, и горбатый лещ выпрыгивает на прибрежный песок. Он такой тяжелый, что чуть не сломал удилище. «Вот это зверюга! – восхищенно повторяет Воропаев. – Ну, лягушонок! Ты прирожденный рыболов».

Он редко называл меня по имени. Наверное, потому, что его жену тоже звали Светланой.

Мелкую рыбешку мы отпускали. Когда рыбье тельце выскальзывало у меня из рук, я представляла, что это Викин детеныш уплыл и теперь мчится среди мягких водорослей, свободный и беззаботный, а солнечные лучи гладят его серебристую спинку.

Эти вылазки с Воропаевым остались в памяти как самое спокойное время. Счастливое? Нет. Счастье для меня закончилось со смертью сестры. Но я могла на какое-то время выбросить из головы мысли об Олеге. Много смеялась. Воропаев дурачился, как мальчишка, и тогда я вспоминала, что ему вообще-то всего тридцать четыре года – не так уж и много!

Он рассказывал о своем детстве. Но почти никогда не расспрашивал меня о моем.



У моего любовника волосы встали бы дыбом, если бы он увидел, в какой дыре я живу. Но домой я его, понятно, не приводила. «У мамы и бабушки такие строгие правила…»

Папаша вернулся в наш городок, оставив за мной комнату. Я понемногу привыкла к соседям-алкашам и даже сдружилась с ними. Милейшие, между прочим, оказались старички, даром что не просыхали. Денег на опохмел не подкидывала, и они быстро просекли, что клянчить у меня бесполезно. Каждая заработанная копейка откладывалась на черный день – день, когда Олег выйдет на свободу. Все для фронта, все для победы, как говорил Карамазов.

Поначалу Воропаев и не стремился узнать меня поближе. Я была уверена: у него хватит мозгов понять, что никакого будущего у нас с ним – вернее, у него и Светы Сулимовой – нет и быть не может.

Какое там!

Вскоре он стал намекать, что готов развестись с женой. Затевал разговоры об общих детях. Наших с ним детях! Потом его начало болтать: то он каялся, что женат на работе, то клялся мне в вечной любви.

Мне сделалось не по себе. Обижать Воропаева опасно. Копнет чуть глубже – и выяснит, что имя и биография фальшивые. Что он предпримет тогда?

Я ломала голову, как избавиться от опера, не заполучив себе врага. Кирилл мог мне еще пригодиться. Соблазнять мужчин я научилась, а грамотно расставаться с ними – нет. Второе оказалось куда сложнее. Вот о чем должны писать в интернете, а не о том, как женить на себе мужика.

* * *

Олег вышел на свободу в начале августа.

Адрес его родителей я знала. Раз в полгода приезжала к их дому в район частной застройки, проверяла, как они поживают, голубчики.

Быт у них был немудреный, и жизнь простая. Обычные люди. Мамаша по утрам выставляла еду бродячим котам, которых в округе хватало. Не злая, значит…

Драматическую сцену воссоединения Олега с семьей я не видела. Но судя по тому, что на следующий день все еле ползали, отпраздновали как следует! Сыночек вернулся из колонии! Кровинушка!

Я следила за Олегом из соседнего дома. Мне повезло: владельцы уехали и выставили свою трухлявую хибару на продажу. Я разбила стекло в кухне, забралась внутрь и два дня неотлучно проторчала возле маленького окошка на душном чердаке, набитом мошкарой, как подушка – перьями. С собой у меня был бинокль.

Олег почти не изменился. Разве что отпустил короткую бороду и похудел. Много курил на заднем крыльце. Гладил приблудного кота. Поливал кабачки и тыквы. Мамаша то и дело обнимала его, а отец, проходя мимо, хлопал по спине. Потом набежала родня и соседи: пили, пели, слушали Ваенгу…

Я смотрела на них и думала: знают они или нет? Понимают, что он и в самом деле убийца? Или он убедил их, что его оклеветали?

А если понимают, неужели им все равно?

Не могу объяснить, зачем я провела на чердаке двое суток. Когда Олег уходил в дом, меня начинало ломать. «Покажись, сволочь, покажись!» Я бормотала это, прижимаясь носом к пыльному стеклу. И когда он и в самом деле показывался в саду, меня охватывало облегчение.

Он здесь.

Никуда не делся.

На второй день я стала представлять, что убиваю его. Стреляю, как снайпер в фильмах… Я прицеливалась, зажмуривала глаз, наводила вытянутый палец, как ствол, на лицо Олега… Паф! Нет, лучше в грудь. Паф! Я изрешетила его. Я палила ему в ноги, в живот и в пах. Простреливала коленные чашечки.

Именно тогда ко мне пришло понимание, что этого недостаточно. Нельзя его просто убить! Он не заслужил быстрой смерти. Выстрел в голову – это подарок.

Я торчала на пустом чердаке, где воняло мышиным пометом, и думала о том, чего хочу по-настоящему.

Хочу, чтобы Олег мучился и знал, за что именно. И еще чтобы он знал, кто его терзает.

Как долго?

Наверное, неделю. Может быть, две. Но каждую минуту из этих двух недель его должно трясти от страха.

Пожалуй, это меня бы устроило.

Прежде я воображала, как убиваю его. Прохожу мимо и втыкаю в его брюхо нож. Или стреляю – так же, как сегодня, только по-настоящему. На чердаке стало понятно, что ничего подобного не произойдет.

Я убью его иначе.



В понедельник я написала заявление на увольнение. Мне казалось, в любую секунду, пока я торчу за стойкой, Олег может исчезнуть. Я выдавала полотенца – и представляла, как он уходит из дома с рюкзаком за спиной. Теряется в лесу, в горах, на берегу океана… Эта навязчивая мысль меня измучила. Даже Воропаев заметил, что со мной творится что-то неладное. Я бездумно соврала, что боюсь снова провалиться и не поступить в институт. «До экзаменов еще очень далеко», – сказал Воропаев, странно посмотрев на меня.

Даже времена года куда-то исчезли. Остались только мы вдвоем с Олегом, будто дети, вскарабкавшиеся на карусель и выбравшие себе по лошадке. Олег меня не замечает. Я сижу прямо за ним. Карусель несется все быстрее, мне приходится крепче держаться за гриву своего коня, и все, что я вижу, – это спину впереди сидящего всадника.

После увольнения я неделю провела в соседнем доме. Олег пинал балду. Бухал с приятелями. Изредка куда-то уходил. Я не могла следить за ним – меня мигом бы спалили, – так что приходилось ждать его возвращения.

Я тупо сидела и пялилась в окно. Ела тушенку из банки. Пила воду.

Вокруг кружили мухи. Пыль рассеивалась в столбе света, как песок в воде.

Бессмысленное время. Целые часы, ухнувшие в пустоту.

Но я не могла оттуда уйти. Меня тянуло в полузаброшенный дом, как магнитом.

За эти дни стало окончательно ясно, что весь мой план – просто дерьмо.

На что я рассчитывала? Мне казалось, я буду следить за Олегом, узнаю все о его жизни, а потом придумаю жестокую месть – и исполню ее.

Уже на второй день чердачной вахты я поняла, что осуществить задуманное невозможно. Как проследить за Олегом, если он знает меня в лицо?

Все это было тупостью с самого начала!

Мой потолок – это и впрямь пырнуть его ножом.

А ведь я уже начала представлять, как похищу его! Воображала, что открываю багажник машины, а внутри лежит, скрючившись, Олег со связанными руками и черной полосой изоленты на месте рта. Надо было меньше смотреть глупых фильмов!

Я ни на что не способна. Пустое место. Мне стоит вернуться к отцу и делать то, что он скажет. А еще лучше – превратиться в подобие матери. Зря я отказывалась от наркоты, которую предлагал папаша!

Пискнул телефон. «Нужно поговорить», – написал Воропаев. Знаю я, чего он хочет. «Переезжай ко мне, места хватит. Хотя бы попробуем!» Он уже заговаривал об этом, с каждым разом все настойчивее.

Я обхватила голову руками. Что мне делать?! У меня было четыре года на подготовку – и чего я добилась?

Я ничем не помогла Вике, когда она была жива. И не могу отомстить за нее теперь, когда она мертва.

Если бы я верила в бога, я бы стала молиться. Но вместо бога у меня был Карамазов. Дима-дед, добренький, любимый, хороший! Ты меня защищал все мое детство! Только благодаря тебе и Вике я выросла хоть немножко человеком, а не таким же отродьем, как мой отец! Пожалуйста, помоги мне! Это в последний раз – и больше я тебя ни о чем не попрошу!..

Шаги на лестнице.

Я прислушивалась в изумлении, даже не пытаясь спрятаться. Кто-то проник в дом, но точно не через дверь – я бы увидела людей или подъезжающую машину! Значит, это не хозяева.

Поднимался кто-то грузный, тяжелый.

Воропаев?!

Или Олег?

Карамазов не мог бы забраться по крутой лестнице, даже если бы он магическим образом материализовался в сенях.

Складной нож скользнул в мою ладонь. Я нажала на кнопку, и выскочило лезвие. Я ждала, сжимая рукоять, почти обрадовавшись, что наконец-то можно будет действовать, а не тухнуть у окна.

Человек, поднимавшийся на чердак, остановился.

– Давай ты не будешь ничем в меня кидать, ладно? Я просто хочу поговорить.

Я настороженно молчала. Голос вроде незнакомый… Это кто еще такой?

– Просто поговорить, – повторил он.

Над люком показалась голова. Затем руки. Ладони уперлись в края, и гость вытолкнул себя целиком. Встал в полный рост и сразу расчихался.

Я молча смотрела на него, не веря своим глазам.

– Я без оружия! – Он поднял испачканные руки вверх. – Ну и духота… Давай, может, спустимся? Там хоть есть чем дышать.

Три часа спустя я вышла из дома, почти не скрываясь. На моем лице играла широкая улыбка. Так легко я себя не чувствовала с того времени, как мы с Воропаевым ходили в поход. Да, теперь мне было чем дышать!

У меня появился союзник.

Глава девятая. Год спустя

Олег задержался в родном городе ненадолго. Я не зря боялась, что он может слинять в любой момент. В конце концов так и произошло. Он ушел: правда, не с рюкзаком, а с чемоданом, и до вокзала его доставило такси.

Переезд в столицу. Новая работа. Женитьба.

Он успешно реализовывал свой план построения счастливой жизни. Вернее, мой план! Это я напророчила Олегу благополучное существование. Вскоре они примутся рожать детей, ездить на море и размещать фотки с младенцем, у которого обязательно будет заблюрено личико.

Вот бы бросить ему в комменты фото моей сестры из морга! И ничего не блюрить.

Но я знала, что до этого не дойдет. Мне нужно успеть до того, как он обрюхатит свою нынешнюю бабу.