Михаил закурил болгарскую сигарету, задумался. Несколько часов псу под хвост. Это нормально, познание истины – процесс долгий и многоэтапный. Но все равно обидно.

Значит, Лазаренко не предатель, можно удалить человека из списка подозреваемых? За адюльтер в СССР пока не судят. Возникал интересный вопрос: мешает ли наличие любовницы участию в шпионских играх? Да, мешает, но это вовсе не значит, что Лазаренко не шпион…

Однако настроение испортилось. Он докурил, поискал глазами урну, не нашел и выбросил окурок под лавку. Можно было возвращаться, позвонить жене и раньше лечь спать…

Заработала рация.

– Товарищ майор, я в кинотеатре, в фойе, – глухо отчитался Швец. – Ирина Погодина здесь, в зал еще не заходила. Сеанс начнется через пять минут. Рядом со мной капитан Некрасов.

– Хорошо, удачного просмотра. Стоп! – Неведомая сила стряхнула майора с лавочки. – Какой еще капитан Некрасов? Он же Штейнберга пасет!

– Вот именно, – ухмыльнулся Швец. – Штейнберг тоже здесь, в кино пришел. Но к Ирине не подходит. Она осматривает картинки в рамочках, а немец в соседнем зале, где вокально-инструментальный ансамбль, мы его отсюда видим. Я, кстати, тоже удивился, когда ко мне подошел Виктор Алексеевич.

– Это точно Штейнберг?

– Обижаете, товарищ майор. Некрасов вел его через весь центр, привел в кинотеатр, отстояли в кассу. Это Штейнберг… или его брат-близнец. Седая голова, усики, серая куртка с капюшоном…

– Подожди, давай уточним. То есть Погодина и Штейнберг независимо друг от друга пришли на сеанс, а сейчас делают вид, что друг друга не знают?

– Все точно. Есть, конечно, незначительная вероятность, что это совпадение. Но крайне маловероятно. Двери открываются, товарищ майор, народ начинает просачиваться в зал. Сегодня не аншлаг, но зрителей хватает…

– Так, следите за ними! Окажутся рядом, будут разговаривать, чем-то обменяются – брать обоих! Сразу, не ждать окончания сеанса! Если кто-то из них уйдет раньше – брать на выходе. Пусть Некрасов вызывает подкрепление. Я скоро буду…

Глава восьмая

Неужели Погодина? Сердце призывно билось, элементарная логика ушла в отгул. Шпионы такие же люди, совершают ошибки, подчас грубые.

Кинозал был заполнен на две трети, во время сеанса никто не выходил, по крайней мере, демонстративно. Погодина и Штейнберг находились в средней части зала, их разделял проход и около десятка зрителей. Фигуранты не общались, друг к другу не подходили. Складывалось ощущение, что они вообще не знакомы.

— Ты называешь это шуткой, старая ты гадина? — визжала возбужденная дама. — Я уезжаю к маме сегодня же вечером и намерена остаться там. Думал надуть меня, вырезав заметку, да? Ты низкая, транжирящая деньги змея! Я уже упаковала свои сундуки и еду сию же минуту домой… не подходи ко мне!

Ирина Владимировна внимательно наблюдала за действием, реагировала на повороты сюжета, иногда забиралась в сумочку, доставала карамельку и отправляла в рот. Фантики запихивала обратно. Швец сидел сзади, по диагонали, и больше наблюдал за объектом, чем за действием на экране. Погодина вела себя естественно, как любой человек в этом зале.

— Мария! — пролепетал не находивший слов муж. — Клянусь, что я…

Капитан Некрасов контролировал Штейнберга и впоследствии божился, что не выпускал его из вида. Пару раз возникали проблемы: кто-то загораживал фигуранта, потом обзор восстанавливался. Швец шепотом выходил на связь, отправлял отчеты.

Теоретически могло совпасть: двое пришли на один сеанс. Показ был ограниченным: кино о похождениях шерифа Маккенны крутили раз в день. Кто не посмотрел в прошлом, имели возможность сделать это в настоящем. Ущелье с золотом благополучно взорвалось, герои поехали домой с набитыми слитками седельными сумками. Пошли финальные титры, народ потянулся к выходу. Свет в зале пока не зажигали. На выход работала только одна дверь – двустворчатая. В зале образовался затор. Долгожданный контакт мог произойти именно в этой давке. Народ пер, не разбирая дороги: терпеливо ждать своей очереди было не в здешних правилах. Люди ругались, молодые люди хулиганского вида отталкивали женщин.

— Не прибавляйте кощунства к вашим преступлениям, сэр!

Некрасов и Швец находились в зале, оставаясь на связи. Кольцов и несколько сотрудников дежурили снаружи.

– Черт, я его потерял… – сообщил Некрасов, имея в виду Штейнберга. – А, нет, здесь он, впереди, капюшон нахлобучил…

– Ползем с Погодиной к выходу… – поступила информация от Алексея Швеца. – Она передо мной, в нескольких метрах. Здесь толпа образовалась…

Муж сделал три-четыре тщетных попытки заставить себя выслушать, а затем схватил шляпу и помчался в город. Через четверть часа он вернулся с двумя шелковыми платьями, четырьмя фунтами конфет, бухгалтером и тремя приказчиками, чтобы доказать, что в упомянутый вечер он был по горло занят у себя в магазине.

В самый неподходящий момент начался дождь! Выходящие из зала доставали зонты – у кого они имелись. Давка усилилась, народ возмущался. Кому-то отдавили ногу, кому-то чуть не проткнули голову стержнем распахнувшегося зонта.

– Ирина в паре метров от выхода, – доложил Швец, – скоро выйдет…

– Объект приближается к Погодиной, расталкивает людей, – сообщил Некрасов. – Он хочет ее догнать и что-то передать. Плохо видно, почему в зале не включают свет?

Дело в конце концов было улажено к удовлетворению обеих сторон, но зато один из хаустонских жителей больше не испытывает любопытства по вопросу о женском любопытстве.

А дальше все пошло кувырком. Штейнберг был все ближе к Ирине, прокладывал дорогу. Происходило что-то абсурдное и вряд ли запланированное. Как такую свалку можно запланировать? В толпе вспыхнула драка, возмущалась женщина. Образовалось броуновское движение. Двое застряли в проходе, бились локтями. На улице уже смеркалось: кино шло больше двух часов. В этой суматохе никто не понял, контактировали ли Штейнберг с Погодиной. Немец почему-то выбрался первым, повернул направо, быстро зашагал прочь, опустив голову. Дождь усилился, молотил по капюшону. За ним по сигналу Кольцова устремились двое, но замешкались, стали толкаться: человеческий ручеек не пересыхал. Штейнберга решили задержать. Он мог что-то передать Ирине. Или, наоборот, забрать у нее…

Ирину Погодину нутро кинотеатра выдавило через несколько секунд. Лицо женщины выражало крайнее недовольство. Сущая мелочь, а так испортила настроение. В следующий миг оно испортилось еще больше, когда двое сотрудников взяли ее под руки и вывели из толпы. Паника забилась в красивых глазах. Она вцепилась в сумочку, стала сопротивляться.

СПОРТИВНЫЙ ИНТЕРЕС

– Комитет государственной безопасности, – доступно объяснил сотрудник. – Не сопротивляйтесь, гражданка, этим вы усугубите свое положение.

Ирина обмерла от страха. Три магических слова действовали безотказно. Впрочем, испугаться она должна была в любом случае. «Следите, чтобы ничего не сбросила», – заранее предупредил Кольцов.

На задах одной из крупнейших мануфактурных фабрик Хаустона кипит оживленная работа. Целый ряд рабочих хлопочет, подымая тяжести с помощью блоков и талей. Каким-то образом канат перетирается, и подъемный кран летит вниз. Толпа с быстротой молнии рассеивается, кто куда. Сильный, режущий уши грохот, туча пыли — и труп человека под тяжелыми лесами.

Ноги девушки заплелись, ее буквально потащили. За углом ждала машина, задержанную посадили на заднее сиденье, зажали с боков. До управления было несколько минут езды. Кольцов и двое сотрудников сели во вторую машину.

Ехали без мигалок и сирен, не такое уж плотное было движение. Связаться с работниками, погнавшимися за Штейнбергом, пока не могли, да это и не имело значения. Штейнберг не убежит.

Остальные окружают его и геркулесовыми усилиями стаскивают балки с исковерканного тела. Из грубых, но добрых грудей вырывается хриплый ропот жалости, и вопрос обегает все уста:

Ирину доставили в управление, завели в здание с бокового входа. Она была белее полотна. Пыталась что-то спрашивать, но сопровождающие молчали.

Михаил выждал несколько минут, покурил во дворе. Что-то было не так. Злила абсурдность произошедшего. Сотрудник в коридоре отчитался: вызвали работницу управления, она произвела личный досмотр Погодиной. В сумочке бардак, куча всего, но ничего похожего на шпионскую атрибутику. Выкинуть по дороге ничего не могла – собственными руками не распоряжалась.

— Кто скажет ей?

В душу закралось разочарование. Но он вошел в комнату для допросов с непроницаемым лицом, подвинул стул к столу, сел, раскрыл папку с пустыми бланками. Ирина, съежившись, исподлобья смотрела по сторонам. Она напоминала испуганного лисенка. Сходила, блин, в кино…

– Это… вы? – она смотрела со страхом, не переигрывала. – Михаил… Андреевич? Мы с вами беседовали…

В маленьком аккуратном домике близ железной дороги, который они стоя видят отсюда, ясноглазая, каштанововолосая молодая женщина работает напевая, и не знает, что смерть в мгновение ока вырвала ее мужа из числа живых.

– Да, я помню, Ирина Владимировна. Майор Кольцов.

– Что происходит, товарищ Кольцов? Меня схватили в кино, посадили в машину, ничего при этом не сказали… – Женщина боролась со страхом, но неубедительно.

Работает, счастливо напевая, в то время как рука, которую она выбрала для защиты и поддержки в течение всей ее жизни, лежит неподвижная и быстро холодеет холодом могилы!

– Так было нужно, Ирина Владимировна. Сожалеем, что причинили вам неудобства. Вам знаком этот человек? – он выложил на стол фотографию Штейнберга.

Погодина вытянула шею, облизнула губы:

Эти грубые люди, как дети, стараются уклониться от необходимости сообщить ей. Их страшит принести весть, которая сменит ее улыбку на горе и плач.

– Первый раз вижу… Нет, правда. Кто это?

– Данного субъекта зовут Отто Штейнберг. Вам знакомо это имя?

— Иди ты, Майк, — говорят одновременно трое или четверо из них. — Ты, брат, ученее, чем кто-либо из нас, и будешь чувствовать себя, после того как скажешь ей, как ни в чем не бывало. Пошел, пошел — и будь поласковее с женкой бедного Тима, пока мы попробуем привести его труп в порядок!

– Да нет же… Звучит как-то… по-немецки.

– Он немец. Сотрудник торгового представительства Федеративной Республики Германии.

– Ну, нет, извините… – Ирина шумно выдохнула. – С иностранцами общаться практически не приходилось…

Майк — приятного вида мужчина, молодой и дюжий. Кинув последний взгляд на злополучного товарища, он медленно направляется вниз по улице к домику, где живет молодая жена — теперь, увы, вдова.

– «Практически» – это что значит?

– Господи, да что происходит… – она помолчала. – Когда я училась в НЭТИ на РТФ, на потоке с нами проходили обучение молодой человек из Праги и два латыша… Хотя латыши, они…

Прибыв на место, он не колеблется. Сердце у него нежное, но закаленное. Он поднимает щеколду калитки и твердым шагом идет к двери. Прежде чем он успевает произнести хоть одно слово, что-то в его лице говорит ей всю правду.

– …соотечественники, – подсказал Михаил, – в одном государстве живем.

– Да… Карел из Праги пытался за мной ухаживать, но у нас не получилось, вернее, у него не получилось… Он думал, что раз он иностранец, то я упаду к его ногам, отдамся душой и телом… Глупый самоуверенный тип. Он исчез с моего горизонта, мы больше не встречались. К окончанию учебы я уже познакомилась со своим бывшим мужем. Он, слава богу, был русский… Послушайте, Михаил Андреевич, ну в чем дело? Я ничего не понимаю.

— Что это было? — спрашивает она. — Внезапный взрыв или укус змеи?

– То есть этот господин вам сегодня ничего не передавал. И вы ему ничего не передавали.

— Подъемный кран сорвался, — говорит Майк.

– Да нет же, – женщина снова стала нервничать. – Ни сегодня, ни когда-либо еще… Подождите, – до нее дошло, – меня подозревают в шпионаже? Я шпионка?

– Подозревают, – простодушно признался Михаил. – Человек, которого небеспочвенно считают работником иностранной спецслужбы, приходит в тот же кинотеатр, на тот же сеанс, собирается к вам подойти, преодолевая сопротивление толпы…

— В таком случае я проиграла пари, — говорит она. — Я не сомневалась, что это будет виски.

И в тот же миг он понял, что чуть не заглотил пустышку. Смертельно побледневшая Ирина вдруг стала покрываться пунцовыми пятнами.

– Нет, подождите… Это несправедливо… Я пошла в кино, потому что мне нравится этот фильм… Рядом со мной сидела женщина, с другой стороны никого не было, просто смотрела кино… На галерке шумели молодые люди, пили пиво, смеялись, как дураки, а кроме этого, все было нормально… Господи, – взмолилась Ирина, – это ужасное недоразумение, вы же можете поговорить с этим человеком? – Она кивнула на фотографию. – Пусть объяснит, что мы с ним незнакомы…

Жизнь, господа, полна разочарований.

Кольцов пристально вглядывался в меняющееся лицо. Сталкиваться со шпионами приходилось часто. Не сказать, что советские оборонные предприятия ими кишели, но все-таки встречались. Эти люди жили в постоянном страхе, шарахались от любого милиционера, зная, что за разоблачением последует расстрел. Отношение к предателям у нас было однозначное.

Встречались и идейные – обосновывали свой выбор ненавистью к «бесчеловечному режиму», но даже эти люди не хотели работать бесплатно. Едва попавшись, они ломались: страх выбирался наружу, выдавал их с потрохами.

УМЕНЬЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ

Погодина тоже боялась, но это был другой страх – отчаяние, безысходность, ужас того, что не можешь доказать свою невиновность. А этим органам лишь бы посадить человека… Агенты западных разведок за свои услуги получают немало. Звонарь действует не один год. Что у Погодиной за душой? Небольшая квартира, отсутствие личной жизни (с чего бы она тогда одна пошла в кино?), машины нет, одевается скромно, дача только мамина…

Хотя, с другой стороны, кто из фигурантов жирует? Урсулович в своей халупе у цирка? Лазаренко? Голубева? Все живут по средствам, никто не выделяется. Богомолов – лучше всех, но у него и зарплата больше. Именно так должен вести себя нормальный шпион – не выделяться, рассчитывая, что когда-нибудь его переправят за кордон, обезопасят от происков КГБ, и жизнь заиграет яркими красками где-нибудь на Французской Ривьере… Есть и те, кого шантажируют, держат на компромате. Но при чем здесь Погодина?

Сильный запах лука и того сорта виски, который рекомендуется в рекламах «для технических целей», проникли сквозь замочную скважину, а немедленно за ними появился индивидуум, неся под мышкой внушительную рукопись, напоминавшую величиной скатанный кусок обоев. Индивидуум принадлежал к типу, определяемому нашими английскими кузенами как «представитель низших классов», а демагогической прессой как «кости и нервы страны»; местом же его вторжения была святая святых великого техасского еженедельника.

– Михаил Андреевич, можно вас на минуту? – заглянул в комнату Швец.

– Прошу прощения, Ирина Владимировна, посидите пока.

Редактор сидел за письменным столом, вцепившись руками в свои скудные волосы и глядя с отчаянием на письмо, полученное от фирмы, у которой он брал в кредит бумагу.

Погодина не шевелилась, смотрела с трагической миной. Вошел охранник, скромно пристроился в углу. Михаил покинул помещение.

В коридоре растерянно мялись Некрасов и Швец.

Индивидуум пододвинул стул к самому креслу редактора и положил тяжелую рукопись на стол — так что последний даже затрещал под ее весом.

– Что у вас?

– Проблемы, товарищ майор, – сокрушенно признался Алексей. – Субъект, которого мы приняли за Штейнберга, оказался не Штейнбергом.

— Я работал над этим девятнадцать часов, — сказал он, — но наконец оно кончено.

– Серьезно? – Михаил впился в него глазами. – Это рубрика «Свежие анекдоты»? Вы о чем, коллеги?

– Тот мужик в капюшоне, что вышел из зала перед Погодиной… Его догнали за углом… Это был не Штейнберг. Мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, той же комплекции, седой, но другое лицо. Нет усов, но есть очки, и лицо более упитанное, чем у фигуранта… Он удивился, когда ребята его остановили, испугался, когда документы показали. Пришлось извиниться, отпустить…

— Что это такое? — спросил редактор. — Травокосилка?

– Подождите, ничего не понимаю. – Происходило что-то странное. – А где же Штейнберг? Не вы ли хором уверяли, что Штейнберг пришел на тот же сеанс, что и Погодина?

— Это ответ, сэр, на послание президента: развенчание каждой и всех из его проклятых доктрин, полный и уничтожающий обзор каждого из утверждений и каждой из лживых и предательских теорий, им выдвинутых.

– Это был он, товарищ майор, – уныло подтвердил Некрасов, – своим глазам я доверяю. Вел его от самого дома. А потом он пропал, кинотеатр покинул другой человек – со спины и по одежде похожий на Штейнберга. Мы клюнули на него, а также на Погодину. Штейнбергу ничто не мешало выйти из зала в числе последних – когда наших у входа уже не было. Снял куртку – и вперед. Или воспользовался другой дверью – пробился через бабушек. Получается, что нам снова нечего ему предъявить. Глупая история…

– Почему не задержали субъекта в капюшоне? – разозлился Михаил. – Вы же понимаете, что это не случайный персонаж?

— Приблизительно сколько… гм… сколько фунтов оно содержит, по-вашему? — спросил в раздумье редактор.

– Сотрудники растерялись, – Некрасов виновато потупился. – Им приказали задержать Штейнберга. А это был не Штейнберг. Парни молодые… Кинулись обратно искать Штейнберга… В общем, не нашли. Погодину уже увезли в управление. Спохватились, побежали за подставным – того и след простыл…

– Хорошо, хоть понимаете, что он подставной, – проворчал Кольцов. – Приметы запомнили?

— Пятьсот двадцать семь страниц, сэр, и…

– Да, конечно, могу описать…

– Что это было, товарищ майор? – спросил Швец. – Обвели вокруг пальца, но зачем? С Погодиной никто не контактировал.

— Написано карандашом на одной стороне листа? — спросил редактор со странным блеском в глазах.

– Что тут непонятного? – Михаил успокоился. Не повезло – бывает. К неудачам следует относиться философски. Не то сейчас время – не расстреляют. – Все просто, коллеги. Нам, олухам царя небесного, подставили Погодину. И мы едва не повелись. Подставили коряво, на авось. До этого подставляли Запольского, но не вышло. Провернули тот же фокус с Погодиной – вдруг пройдет? Окажись Погодина шпионом – разве стали бы с ней сегодня контактировать? Господа резиденты в курсе, что мы следим за фигурантами. Особенно после случая на Фабричной. Штейнберг точно знает, что его пасут. Может, и не видит хвоста, но чувствует: у него чутье, как у волка. Решили проверить, насколько мы умственно неполноценны. Вдруг заглотим блесну? Чем они рисковали? Потереться возле Погодиной – и готово. Штейнбергу и его подельнику предъявить нечего. Ну пришли люди в кино. Возьми мы того, второго – думаю, он бы выкрутился. Лишь бы артист хороший оказался. Не все так просто в этом городе, – заключил Кольцов. – Штейнбергом и Звонарем ряды противника не ограничиваются. Был Романчук, есть кто-то еще, кого мы не знаем… Подстава топорная, но что есть, то есть…

— Да, и здесь затронуто…

– То есть Погодину вычеркиваем из списка?

– Нет, – майор помялся, – вычеркивать никого не будем. Но сегодняшний инцидент… это просто спектакль.

— Можете оставить рукопись, — сказал редактор, вставая со своего кресла. — Полагаю, что мы сумеем использовать ее надлежащим образом.

– Так, может… заглотим блесну? – неуверенно предложил Швец. – Пусть Погодина посидит, настоящий преступник расслабится… Ради дела, товарищ майор.

Индивидуум отчаянным усилием перевел дух и удалился, чувствуя, что решительный удар уже нанесен — тем, наверху.

– Не вариант, – поморщился Михаил. – С тем же успехом можно взять всех шестерых и пытать, пока один не сознается. Ради дела же. Но что-то мне подсказывает, что признается не он один. Такую практику мы уже проходили. Не тот случай, чтобы формально закрыть дело. У Погодиной маленький ребенок. В психбольнице она уже лежала – повторного обострения мы не хотим, верно? Инфаркт у ее матери нам тоже не нужен. Ты готов нести ответственность, Алексей? Продолжаем работать. Нашли тайник на Фабричной, Виктор Алексеевич?

Он вернулся в комнату. Охранник, не говоря ни слова, встал и вышел. Ирина сидела неподвижно. Подняла глаза, в них застыл умоляющий вопрос. Не сказать, что глаза были очень красивые, но внимание привлекали. Не часто он чувствовал себя виноватым, но сегодня был именно тот день.

Не прошло и десяти минут, как были приобретены шесть лучших резинок, и весь состав конторы приступил к работе над рукописью.

– Я не шпионка, Михаил Андреевич, – глухо произнесла Ирина. – Не знаю, почему ваша организация так решила, но… я не шпионка, – повторила она. – Не знаю, как это доказать… – Печальные глаза наполнились слезами.

– Вам не нужно это доказывать, Ирина Владимировна. Доказывают и устанавливают вину компетентные органы. На то они и компетентные. Имело место недоразумение. Вас подставили. Примите извинения за необоснованное задержание. Но… такая работа.

– Правда? – Камень свалился с души, она облегченно выдохнула. Румянец заиграл на щеках. И все же заплакала, слезы потекли по лицу. Ирина спохватилась, достала из сумочки платок, стала их вытирать. – Спасибо большое, Михаил Андреевич… – Голос ломался, как у подростка в период взросления. Благодарность была неуместна, но Михаил промолчал. Ирина нервно засмеялась: – Маме расскажу – не поверит.

Великий еженедельник вышел вовремя, но редактор задумчиво взглянул на непогашенный с прошлого месяца счет за бумагу и сказал:

– Не расскажете, Ирина Владимировна. О том, что сегодня происходило, вы не вправе никому сообщать. Никому, даже маме, это понятно? Придется подписать документ о неразглашении.

– Да, конечно. – Ирина смутилась. – Не буду рассказывать… Подождите, – ее опять что-то забеспокоило. – Вы сказали, что меня подставили, что это значит? Простите, я впервые с этим сталкиваюсь, это необычно… Почему именно я? Это не опасно – для меня и моей семьи?

— Пока что хорошо. Но хотел бы я знать, на чем мы будем печатать следующий выпуск!

– Много вопросов, Ирина Владимировна. – Кольцов сухо улыбнулся. – А в этих стенах вопросы задаем мы. Насчет безопасности не беспокойтесь. Вам и вашим близким ничто не угрожает. Ответьте на вопрос: на работе знали, что вы собрались в кино? Если знали, то кто и насколько подробно: название кинотеатра, начало сеанса?

ПРИМИРЕНИЕ

– Я не скрывала. – Ирина замешкалась. – Может, это не патриотично и не по-женски, но я люблю иностранные приключенческие фильмы – про индейцев, про сокровища… Нет, советские фильмы я тоже люблю – «Девятая пуля», «Белое солнце пустыни», «Пропавшая экспедиция»… Ну, понимаете, хочется иногда отвлечься… В моем отделе многие знали, я не скрывала… Голубева Лилия Михайловна посмеялась над несерьезностью моих увлечений, сказала, что лучше бы я дачу купила, а не маялась от безделья. Еще этот странный тип Вениамин Староселов лез с дурацкими расспросами…

Одноактная драма

– Ну понятно. – Михаил кашлянул. – Еще раз прошу прощения за беспокойство. Скоро освободится машина и вас отвезут домой.



Действующие лица: хаустонская супружеская чета. Место действия: будуар супруги.

Машина не освободилась. На часах была почти полночь. Ирина Владимировна переминалась с ноги на ногу в вестибюле, снова нервничала. Ей разрешили позвонить домой – она наплела родительнице выдуманную историю про встречу в кинозале со старой знакомой. Поступок своевременный: пожилая женщина уже собиралась звонить в милицию.

Вычеркивать Погодину из списка Кольцов не планировал, но чувствовал, что Ирина непричастна.



Ловить такси можно было до утра. Испытывая странную вину, он позвонил в таксопарк, но нарвался на бездушные короткие гудки.

– Пойдемте, Ирина Владимировна, я провожу вас домой.

Она втянула голову в плечи. Да, это могла быть провокация. Кто знает, что на уме у этих чекистов? Правду о событиях в стране власти тщательно берегли от населения, облекали в эвфемизмы: «перегибы на местах», «головокружение от успехов», «лес рубят – щепки летят». Но что такое 37-й год, население знало хорошо. И какие именно органы отвечали за данные события.

Он. А теперь, Виола, раз мы понимаем друг друга, не станем повторять этого еще раз. Забудем горькие слова, сказанные нами друг другу, и решим жить всегда в любви и в мире. (Берет ее за талию).

Но идти одной в глухую ночь было еще страшнее. Преступность в стране сокращалась только в отчетах; хулиганство, грабежи и изнасилования по ночам были нормой жизни. А милиция в противодействии криминалу явно не усердствовала.

Погодина попыталась возражать, но делала это неубедительно.

Она. Ах, Чарлз, ты не представляешь, как я счастлива! Разумеется, мы никогда больше не будем ссориться. Жизнь слишком коротка для того, чтобы изводить ее на мелкие дрязги и стычки. Будем идти по светлому пути любви и никогда больше не сойдем с него. Ах, какое блаженство сознавать, что ты любишь меня и что ничто никогда не встанет между нами! Как будто вернулись прежние дни наших встреч у сиреневой изгороди, не правда ли? (Кладет голову ему на плечо).

– Хорошо, пойдемте, – наконец решилась она, – давайте наискосок, через «тихий центр». Так быстрее. Но ума не приложу, зачем вам тратить на меня свое время…

Поначалу она молчала, зябко ежилась, пугливо смотрела по сторонам. «Тихий центр» оказался действительно тихим. Здесь отсутствовали предприятия и учреждения, преобладали старые купеческие дома. Застройка была плотной, фонари горели редко – бич современных крупных городов. Темные переулки сменялись узкими улочками, изредка пробегали запоздавшие прохожие.

Скованность проходила, Ирина понемногу разговорилась.

Он. Да, и я еще срывал тогда гроздья, и вплетал в твои волосы, и называл тебя царицей Титанией.

– Мама чуть с ума не сошла – хорошо, что я позвонила… А я еще пошутила перед уходом: приду, мол, поздно, пьяная и не одна. Кое-что, похоже, сбывается… Между прочим, Михаил Андреевич, она сама вчера предложила: погуляй, развейся, сходи в кино; в «Победе» идет твой любимый фильм. А она посидит с Сашкой. Это я к тому, если вы мне не верите…

– Верю, Ирина Владимировна, не ищите доказательства.

Она. Ах, это было прелестно! Я помню. Царица Титания? Ах, это одна из шекспировских героинь, которая еще полюбила человека с ослиной головой.

Она тихо смеялась: мол, не ожидала такого приключения. Жизнь скучная, однообразная, и вдруг такое. Хорошо хоть не отправляют за 101-й километр…

– Скажите, Михаил Андреевич, вы расстроились, когда поняли, что я не шпионка? – Она еще смущалась, но глаза уже поблескивали в полумраке.

Он. Гм!

– Не расстроился, Ирина. Приятно обнаружить, что человек, которого ты подозревал, оказался честным. Тем более такая привлекательная женщина.

– Рассказывайте сказки… – она недоверчиво фыркнула. – Теперь вам придется начинать заново. А по поводу привлекательности вы ощутимо загнули… Постойте, не ругайте, что спрашиваю… Значит, в нашем институте есть настоящий шпион, и он среди нас? И я его знаю? – Элементарная истина только сейчас дошла до нее.

Она. Не надо. Я не имела в виду тебя. Ах, Чарлз, прислушайся к этим рождественским колоколам! Что за веселый день это будет для нас! Ты уверен, что любишь меня так же, как любил раньше?

Ирина остановилась.

Он. Больше! (Чмок!)

– Совсем не обязательно, это одно из предположений. Органы во всем разберутся, вам лучше не забивать этим голову. Не забывайте, что вы подписали документ о неразглашении. Пойдемте, уже поздно.

Она. Мои губки сладки?

– Да, конечно. – Она вышла из оцепенения. – Пойдемте, скоро выйдем на улицу Революции, там будет светлее. Я хожу этой дорогой, когда не нужно в магазин или еще куда-нибудь. Но никогда не ходила так поздно. Даже зимой в седьмом часу вечера на улице много людей…

Ночь была приятная, дул освежающий ветерок. Иногда из-за туч выглядывала луна, отражалась в оставшихся после дождя лужах.

Он. (Чмок! Чмок!)

– Можно нескромный вопрос, Ирина? Почему вы одна ходите в кино?

– Потому что у меня нет никого… – она ответила неохотно, после долгой паузы. – Когда появится… мм, молодой человек, буду ходить не одна.

Она. Ты хочешь их съесть?

Тема была неприятной, Михаил не настаивал. Ей снова стало неуютно, заговорила о сыне, которому следует уделять больше времени. Он хороший, добрый, учится терпимо, пора готовить ребенка ко взрослой жизни. Через два года ему стукнет четырнадцать, кое-что он тогда сможет делать самостоятельно, по крайней мере, сидеть дома без присмотра.

«Там-то все и начнется», – подумал Кольцов.

Он. Все без остатка. Чья ты женушка?

Снова в ее словах фигурировала мама – пожилая добродушная женщина, рано лишившаяся мужа и большую часть жизни прожившая в одиночестве. Своего отца Ирина помнила смутно – только детские воспоминания. Мама уже три года как на пенсии, живет в соседнем квартале, может посидеть с Сашкой, если не болеет. В дачный период – сложнее, но они выкручиваются. Зачем-то стала рассказывать, как мама ходила в коопторг, отстояла очередь за мясом, а когда подошла к прилавку, на витрине остались только кости. Не стала ждать, пока нарубят, взяла, что было – для супа сойдет. Так ей еще в нагрузку жил и хвостов накидали…

– Бежите от отношений, Ирина Владимировна? Не мое дело, прошу простить. Просто жалко. Годы идут, молодость не вечна…

Она. Моего собственного маленького мальчика.

Он думал, Ирина замкнется и остаток пути пройдет в молчании. В первую минуту так и было. А потом ее прорвало, она стала говорить. О бывшем муже, с которым познакомилась на последнем курсе электротехнического института – он был уже аспирантом; о какой-то беспощадной и безжалостной любви. Накрыло с головой, прямо нахлобучило. Казалось, с ума сходит. Забеременела Сашкой, женились, хотя мудрая мама сомневалась в долговечности такого союза. Но кто в эти годы слушает маму? Мама всегда неправа! Со скрипом прожили несколько лет, он стал куда-то пропадать, приходил со следами помады, врал в глаза. А она, как дура, любила, надеялась: поутихнет чувство, но ничего подобного, только хуже становилось. Маме грубила, на работе всякая фигня происходила, да еще и сына забросила. Безумие оплетало со всех сторон, ни о чем другом и знать не хотела.

Оба. (Чмок!)

Кольцов деликатно помалкивал. Не к месту вспомнился ГИП Лазаренко, обнимающийся со своей пассией. Тоже «нахлобучило». Город влюбленных какой-то.

Он. Слушай, колокола зазвонили опять. Мы должны быть вдвойне счастливы, любовь моя, потому что мы переплыли бурные моря сомнения и гнева. Но теперь близок рассвет: розовая заря любви вернулась!

– Володя в один прекрасный день хлопнул дверью и ушел… – выдавливала Ирина «признательные показания», – а я довела себя до нервного срыва. Жизнь остановилась, просто пропал смысл. Сейчас понимаю, что все не так, но тогда… Две попытки суицида, последнюю чуть не реализовала – мама вовремя выбила из-под ног табуретку… Тьфу, наоборот, что я говорю… – Ирина надрывно засмеялась. – Прибежала с кухонным ножом и срезала веревку, которую я привязала к крючку для люстры… Знаете, в наших квартирах даже повеситься невозможно – потолок совсем низкий… В общем, билась в истерике, мама вызвала «скорую»… Как я ее тогда возненавидела! Сейчас понимаю, что мама все делала правильно. У нее был знакомый по этой части – меня положили в отдаленную районную больницу, чтобы в городе репутацию не подмочить… Вы же знаете об этом, верно? В институте никто не знает, но для вашей организации ведь нет ничего невозможного? Сохраните, если не трудно, мою тайну, очень прошу вас. Все в прошлом, никаких рецидивов. Подействовала смена обстановки. Осталась легкая печаль, да и шут с ней, – Ирина засмеялась почти без напряжения. – Победила, так сказать, прошлое. Устроилась на работу в «Сибмашпроект» – мои знания и умения оказались востребованными. Живу, не жалуюсь. Владимир живет на севере, с сыном не общается. По слухам, еще одной дурочке разбил сердце, случилась схожая история – с психушкой, прыжками из окон…

Она. И вечно останется. Ах, Чарлз, ни словом, ни взглядом не причиним больше боли друг другу!

– Больше ни с кем так и не познакомились?

– Не монашка я, если вы об этом. Появлялись на горизонте загадочные субъекты… Но, когда загадки разрешались, становилось скучно и даже неприятно. Будем считать, что я в пассивном поиске. – Ирина прыснула.

Он. Никогда! И ты не будешь больше бранить меня?

Впереди возникла лужа – целое море. Хорошо, что не ступили в нее, выглянула луна, предупредила.

– Ну и ну, – пробормотала спутница. Они остановились, озадаченно разглядывая лужу. – А мы сегодня без лодки… Это странный город, Михаил Андреевич, к нему надо привыкнуть. Давайте по поребрику, что ли?

Она. Нет, любимый. Ты знаешь, я никогда не браню тебя, если ты не даешь мне повода.

Балансируя, прошли опасный участок. Как истинный джентльмен, Михаил подал ей руку. Ирина спрыгнула на асфальт. Неподалеку светил единственный в округе фонарь.

– Как странно вы изъясняетесь, Ирина, будто коренная жительница Ленинграда. Считал, что только в городе на Неве говорят «поребрик». Как и «парадное» вместо «подъезд».

Он. Иногда ты злишься и говоришь неприятности без всякого повода.

– Серьезно? – оживилась спутница. – Никогда не задумывалась над этим. «Парадное» у нас не говорят, а «поребрик» и «бордюр» одинаково в ходу. Сегодня говорим так, завтра – эдак. Что вы хотите? Этот город на пятую часть – Ленинград. До войны здесь жили четыреста тысяч населения. В 41-м больше ста тысяч прибыли из Ленинграда вместе с эвакуированными заводами и учреждениями. И далеко не все вернулись назад после снятия блокады. Привыкли, обжились, не захотели обратно на промозглую Балтику. Это повлияло на последующие поколения, вошли в обиход привычки, какие-то выражения…

– Козырь, смотри, какая бикса! – внезапно пробасила темнота, и из темного переулка выступили трое. – Может, познакомимся, время проведем культурно?

Она. Может быть, ты так думаешь, но это не так. (Отрывает голову от его плеча).

– Ну да, бикса ничего, – подтвердил товарищ, – только ухажер при ней.

– Где? – засмеялся третий. – Не вижу. Вот этот, что ли, фраер чистенький? Так он подвинется, в натуре. Подвинешься, а, фраерок?

Михаил тяжело вздохнул. Вот без этого – ну никак. «Пацан, есть двадцать копеек?» – не самая страшная фраза, которую можно услышать в закоулке.

Он. Я знаю, о чем я говорю. (Снимает руку с ее талии).

Фонарь был явно не к месту. Такое ощущение, что эти трое витали вокруг него, как мотыльки. Они неторопливо подходили – развязные, пошлые – прямо хозяева ночной жизни.

– Михаил Андреевич, все пропало, надо уходить… – испуганно зашептала Ирина, вцепившись ему в руку. Он чувствовал тепло ее плеча.

– Что бухтишь, милая? – вкрадчиво осведомился хулиган, рослый, с длинными, как у питекантропа, руками. – Не покидайте нас, ладно? Давайте поговорим, помилуемся, для начала вывернем кармашки и сумочку, – закончил он под гогот подельников.

Она. Ты приходишь домой раздраженным, потому что не умеешь вести свои дела как следует, и срываешь зло на мне.

Предъявлять удостоверение было неверным решением. Чекистов боялись, но – днем и трезвые. А сейчас, когда все кошки серы, а мозги затуманены разлитой на троих бормотухой… Лишних слов произносить не хотелось. О чем с ними говорить? Если уж приклеились, не отстанут.

– Послушайте, оставьте нас в покое, – забормотала Ирина, прижимая к груди сумочку. – Мы же вас не трогали? Мой мужчина работает в КГБ, он вас посадит…

Он. Я устаю от тебя. Ты наступаешь сама себе на уши, потому что ты принадлежишь к такой уж бездумной широкоротой породе и не в силах не делать этого.

Все трое дружно загоготали. Действительно, детский сад. Питекантроп полез к Ирине. Михаил с силой вывернул ему руку – да так, что обоих закружило, и что-то хрустнуло у противника в плечевой сумке. Он завизжал, как недорезанный поросенок, едва не потерял сознание от ужасающей боли. Возможно, майор перестарался, но где тут в темноте грань дозволенного? Он пинком отправил хулигана в лужу, оставшуюся за спиной. Водоем был глубокий – не Байкал, конечно, но точно по голень. Несостоявшийся ухажер не устоял, шлепнулся в воду, взвыл там и заворочался.

Ахнула Ирина, стала пятиться. И правильно: нечего ей делать на острие мужского разговора… Дружки оторопели, но быстро вышли из ступора, бросились в атаку. Тактика нехитрая: один оказался спереди, другой сзади. Тот, что по фронту, что-то выхватил, в свете луны блеснула сталь. Вот и «вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана»…

Она. Ты старый беспардонный лгун из лгуньего рода, и не смей разговаривать так со мной, или я выцарапаю твои глаза!

Сразу не бросился, решил покрасоваться, завертел «пером» перед носом. Значит, не совсем пропащий, непросто ему пырнуть человека. Но учить эту публику стоило – и весьма непосредственно.

Он. Ты проклятая бешеная кошка! Жалею, что меня не убило молнией прежде, чем я встретил тебя.

Михаил попятился, чуя присутствие чужака за спиной. Быстро глянул через плечо – не ошибся. Нож на всю компанию был один. Так не хотелось пачкаться… Он подцепил бедром того, что лез сзади, перехватил руку. Простейший прием из дзюдо. С толчком перестарался, но так уж вышло. Перед девушкой решил выделаться?

Хулиган ахнул от неожиданности, когда неведомая сила оторвала его от земли. Ноги очертили дугу, небо с землей поменялись местами – парень грохнулся оземь со всей дури четко между Кольцовым и третьим хулиганом, исполняющим ритуальный танец с ножичком. Пострадавший орал так, словно с неба свалился. Видно, ногу сломал в момент приземления. Падать тоже надо уметь! Он извивался, как червяк, верещал.

Она (хватая щетку). Бах! Бах! Тррах!

Обладатель ножа пришел в замешательство, но все же решил атаковать. Словно не видел возникшее перед носом препятствие. Споткнулся, отдавил товарищу руку, наступил на сломанную ногу. Тот заорал так, что, наверное, было слышно в области.

Атакующий пытался дотянуться ножом до противника, бил по воздуху, выкрикивал слова, среди которых литературными были только местоимения. Михаил ударил его по руке – нож отлетел в сторону, упал где-то на газоне. Следующий удар, прямой и сокрушающий, свернул хулигану челюсть.

Он (после того, как выбрался на тротуар). Интересно, прав ли полковник Ингерсоль, утверждая, что самоубийство не грех?

Давненько майор так не разминался. Профессия предполагала несколько иной разговор с преступниками. Бандит с большой дороги рухнул как подкошенный. Но быстро поднялся, держась за поврежденную скулу, начал пятиться. Кольцов перешагнул через лежащего, схватил хулигана за ворот куртки. Еще один прием из подзабытого дзюдо; тот перевалился через подельника и поленом покатился в лужу, в компанию к первому. Оставалось лишь скромно отойти на газон и наблюдать.

Хулиганы поднимались, оглашая пространство душераздирающими стонами. Уходить им пришлось по воде – фигура чекиста на другом краю «водоема» внушала опасения. Они побрели по луже, пропадая в темноте – у одного перебитая рука висела плетью, у второго с губ сочилась кровь, и целостность зубов вызывала сомнения. Третий ковылял, как инвалид: каждый шаг отдавался болью, и он не стеснялся жалобно выть. Побитая команда растворилась во мраке, затихли берущие за живое звуки.



Патрульный экипаж возник так кстати! Знают, когда приезжать! Взвыла сирена, «УАЗ» с опознавательными знаками городского УВД вывернул из-за угла, подкатил к месту происшествия. Распахнулись дверцы, выскочили двое в фуражках. Света фар и фонаря было достаточно, но включились еще и фонарики. Сирена захлебнулась и заглохла.

– Кто кричал? А ну, ни с места! – выкрикнул старший экипажа, бросаясь к одинокой фигуре в бежевом плаще. Пальцы нервно теребили застежку кобуры.

Занавес.

– Осади, сержант, не в том ты шустрый, – проворчал Кольцов, поднимая отрытое удостоверение. – Комитет государственной безопасности.

На зрение сержант не жаловался, тут же сбавил обороты. Еще один фонарь осветил одинокую женскую фигуру, стоящую в стороне. Ирина окаменела, машинально прижимая к груди сумочку.

ПЕРЕМУДРИЛ

– Что случилось, товарищ майор? Так орали, словно резали без наркоза. Мы на улице Революции стояли, сразу примчались…

«Докурили и примчались», – мысленно поправил Михаил. Милиция в этом городе, как и везде, была степенная и неторопливая.

– Кто напал, тот и орал, сержант, – парой фраз он описал создавшуюся ситуацию. – Ушли вон туда, – он показал подбородком. – Если не протянете резину, сможете догнать этих ночных мотыльков. Мобильность у них сегодня – так себе.

Есть в Хаустоне человек, идущий в ногу с веком. Он читает газеты, много путешествовал и хорошо изучил человеческую натуру. У него естественный дар разоблачать мистификации и подлоги, и нужно быть поистине гениальным актером, чтобы ввести его в какое-либо заблуждение.

– Понял, товарищ майор… – Сержант вернулся к машине. Напарник прыгнул за руль. Заиграла красно-синими огоньками мигалка, «уазик» разрезал лужу и растворился во мраке.

Михаил проводил его глазами, покачал головой. Что-то ему подсказывало, что погоня закончится ничем – что было, в общем-то, в интересах обеих сторон. Мысленно выражаясь (опять испачкался), он подошел к Ирине, которая и не думала шевелиться.

Вчера ночью, когда он возвращался домой, темного вида личность с низко надвинутой на глаза шляпой шагнула из-за угла и сказала:

– Да что за день такой… – передернула она плечами, выходя из оцепенения. – Просто убили, Михаил Андреевич, я оторваться не могла… Работники ножа и топора повстречались с рыцарем плаща и кинжала…

Михаил засмеялся. С этой женщиной было интересно. Даже под сильным впечатлением она ухитрялась шутить.

— Слушайте, хозяин, вот шикарное брильянтовое кольцо, которое я нашел в канаве. Не хочу наделать себе хлопот с ним. Дайте мне доллар и держите его.

– Все в порядке, Ирина, вы под надежной защитой. Никогда не ходите в темные часы по малоосвещенной местности.

– Я и не хожу… – женщина перевела дыхание. – Не очень жестоко, Михаил Андреевич? Вы им все кости переломали…

Человек из Хаустона с улыбкой взглянул на сверкающий камень кольца, которое личность протягивала ему.

– Жестко, Ирина Владимировна – не жестоко. Любишь кататься, люби и саночки возить. Главное, живы. И в следующий раз хорошо подумают, прежде чем выйти на скользкую дорожку. – Он подобрал валяющийся в траве нож, закинул подальше в кусты. – В путь, Ирина. Он у нас сегодня долог и тернист.

Остаток пути они проделали без приключений: мимо Кукольного театра, серой глыбы Дома культура Октябрьской революции, мимо старого городского театра «Красный факел», озаренного светом фонарей. Ирина опять разговорилась, но последние события не прошли даром – она часто озиралась, старалась не отдаляться от спутника. Двор за магазином «Орбита» погружался в темноту. В огромном доме горели только несколько окон – у ярых полуночников.

— Очень хорошо придумано, паренек, — сказал он. — Но полиция наступает на самые пятки таким, как ты. Лучше выбирай покупателей на свои стекла с большей осторожностью. Спокойной ночи!

– Пришли, Михаил Андреевич, это мой подъезд… Спасибо, что довели, дорога действительно была долгая и трудная… Видите, окно горит на пятом этаже? Мама уложила Сашку, а сама меня ждет, книгу читает…

Она не хотела уходить. И майор не хотел. Нормальная майская ночь, не холодно. Женщина стояла совсем близко, мялась в нерешительности. В глазах блуждал огонек – вроде тех, что включают такси, когда машина свободна. Его вдруг потянуло к этой женщине, голова закружилась. Не такое уж холодное сердце оказалось у чекиста…

Ирина перевела дыхание, отстранилась:

Добравшись до дому, человек нашел свою жену в слезах.

– Не стоит этого делать, Михаил Андреевич… как бы ни хотелось… Вы уедете, а мне опять куковать одной… Вы женаты?

– Женат, – признался Кольцов.

— О Джон! — сказала она. — Я отправилась за покупками нынче днем и потеряла свое кольцо с солитером! О, что мне теперь…

– Вот видите… Достаточно на сегодня потрясений.

Стало стыдно. Что за недостойный порыв? Перед глазами возникло миловидное личико Насти. Всякий раз, когда он возвращался из командировок, жена прижималась к нему, вдыхала родной запах, спрашивала на всякий случай: «Ты хорошо себя там вел? Ну ладно…»

Джон повернулся, не сказав ни слова, и помчался по улице — но темной личности уже нигде не было видно.

– Конечно, Ирина, не стоит, идите к маме и сыну… Вам скоро повезет, найдете свое счастье…

Она приподнялась на цыпочки, быстро чмокнула его в щеку – как бы благодаря за беспокойство, и побежала к подъезду. Открыла дверь, помахала рукой и исчезла.

Его жена часто размышляет на тему, отчего он никогда не бранит ее за потерю кольца.

Михаил вышел из оцепенения. Что это на него нашло? Глухо выражаясь, Кольцов зашагал со двора. На улице Ленина ему здорово повезло. С Комсомольского проспекта выворачивала «Волга» с шашечками. На панели поблескивал зеленый огонек. Водитель среагировал на вскинутую руку. А потом молчал всю дорогу, поняв, что пассажир угрюм и не хочет разговаривать. И названный адрес насторожил водителя. Доставил аккуратно, сверх счетчика не взял, пожелал спокойной ночи и всех благ.

Только в номере гостиницы Михаил расслабился. Полежал на кровати, придвинул телефон. Соединение с Москвой прошло безупречно, голос Насти звучал чисто, хотя и немного дребезжал.

ПОКУПКА ФОРТЕПЬЯНО

– Ура! – обрадовалась супруга. – Ты долго не звонил.

– Дела, родная. – Хорошо, что она не видит, как он покраснел. – Это авгиевы конюшни, а не работа. Прихожу, валюсь без сил. Что тут со мной может случиться? Обычная бумажная возня, беседы с людьми…

Человек из Хаустона решил несколько дней тому назад купить своей жене фортепьяно в качестве рождественского подарка. Надо при этом сказать, что между агентами по распространению фортепьяно больше соперничества, соревнования и обставливания друг друга, нежели между людьми всех остальных профессий. Страховое дело и разведение фруктовых садов — беззубые младенцы по сравнению с фортепьянной промышленностью. Человек из Хаустона — он видный адвокат — знал это и постарался посвятить в свои намерения самый ограниченный круг людей, опасаясь, что агенты станут досаждать ему. Он всего один раз справился в музыкальном магазине о ценах и т. п. и решил через неделю-другую сделать свой выбор.

Про конфуз в заброшенном доме он рассказывать не стал. Мужчинам свойственно жаловаться: любят, чтобы их жалели. Но сейчас случай не тот. Про стычку с хулиганами – тоже молчок. Про женские глаза напротив – тем более…

– Ты хорошо там себя ведешь?

Выйдя из магазина, он по пути в свою контору завернул на почту.

– Да.

– Ну ладно… Не буду расспрашивать, ведь твоя работа окутана аурой таинственности…

Придя в контору, он нашел трех агентов, примостившихся в ожидании его в кресле и на письменном столе.

– У вас-то как? Рассказывай.

– Буднично, Миша. Москва стоит. Отработала, с Валюшей посидела, прослушала истории из жизни детского сада. Не поверишь, там кипят такие же страсти, как у взрослых. Любовь, зависть, ненависть, предательство… Все хорошо, правда. Уборку сделала, с мамой поговорила, поревела на передаче «От всей души». Слушай, – оживилась Настя, – в городе, где ты сейчас находишься, есть кондитерская фабрика, где производят очень вкусные конфеты. Так и называется: «Н-ская шоколадная фабрика». Больше ничего не надо, а вот конфет привези… если сможешь достать.

Один из них раскрыл рот первым и сказал:

– Вкуснее московских? – не поверил Кольцов. – Откуда известно?

– Я не раскрываю свои источники. Люди ели, остались довольны. Непонятно, как им это удается. Видимо, шаманов подключают. В магазине, понятно, не купишь: продукция идет на экспорт и еще куда-то. Но добыть со связями можно. У тебя же есть связи?

— Слышал, что вы хотите купить фортепьяно, сэр. «Стейнвей» славится своими нежностью звука, прочностью, изяществом отделки, тоном, работой, стилем, качеством и…

– Еще какие! – улыбнулся Михаил. – Проведу расследование, подключу влиятельных лиц и обязательно достану. Все, Настеныш, закругляемся, спать хочу…

— Чепуха! — сказал второй агент, проталкиваясь между ними и хватая адвоката за воротник. — Возьмите «Читтерлинг». Единственное фортепьяно в мире. Нежностью звука, прочностью, изяществом отделки, тоном, работой…

Глава девятая

Планерка началась в девять утра. На календаре 21 мая, четверг. Пять суток группа работала в Сибири, а ситуация только усугублялась. Зевал Москвин, прикрывая рот кулаком. Остальные сидели смирно, ждали указаний. О том, что их начальник накануне провожал подозреваемую, знали все, но деликатно помалкивали, хотя вопросы напрашивались сами собой.

— Виноват! — сказал третий агент. — Не могу стоять рядом и видеть, как человека обжуливают. Фортепьяно «Кроник и Барк» нежностью звука, прочностью, изяществом отделки…

– Так что вчера было, товарищ майор? – не выдержал Швец.

– Погодину подставляли, – лаконично объяснил Михаил, – сработали грубо, ничего не вышло.

— Убирайтесь вон, все трое! — завопил адвокат. — Когда я хочу купить фортепьяно, я покупаю то, которое мне нравится. Вон из комнаты!

– А может, так и задумывали, товарищ майор? – осторожно предположил Вишневский. – А мы, такие умные, раскрыли их замысел. Погодина ведь теперь вне подозрений?

– Погодина там же, где была, – успокоил Кольцов, – но не забываем, что, кроме Погодиной, есть и другие фигуранты. Например, Лазаренко, наш примерный семьянин, у которого страстный роман на стороне. Этим объясняется нервозность и нелогичность его поступков. Но этим же фактом он может прикрывать что-то более греховное. Докладывай, Виктор Алексеевич, вижу: есть, что сказать.

Агенты удалились, и адвокат занялся выпиской из какого-то дела. В течение дня пятеро из его личных друзей заходили порекомендовать различные марки инструментов, и адвокат начал раздражаться.