— Ей еще и четырнадцати нет! — говорю я Фрэн. — В таком состоянии с ней может произойти все что угодно!

Французская разведка сообщала о действиях Рериха в разведданных за 1934 год: «Николай Константинович Рерих, русский художник, имеющий очень важные связи с Америкой (у него есть американское подданство) прибыл на Дальний Восток. Он создал Объединенный фронт всех русских национальных партий (отрядов)[1204] под управлением генерала Вержбицкого»[1205]. Так, сильно преувеличивая, французы расценили события, в которых Рерих принял участие в Харбине.

— Если ты сейчас начнешь на нее орать и читать нотации, потом сам об этом пожалеешь, — отвечает она. — Дейв, пожалуйста, подумай немного. Понимаю, ты очень встревожен; и, разумеется, она повела себя как дура. Но скажи мне, кому она позвонила, когда стряслась беда? — Она тыкает пальцем мне в грудь. — Тебе. Это твой шанс, Дейв. Не упусти его. Поверь Мне, кричать на нее не стоит. Она и так в ужасе оттого, что ты увидишь ее в таком состоянии. И, гарантирую, завтра утром она будет клясться, что к выпивке больше и пальцем не притронется.

На самом деле случилось следующее: 7 ноября 1934 года, когда в СССР вспоминали Октябрьскую революцию, русская эмиграция отмечала «День непримиримости». Он сопровождался молебнами и мемориальными траурными заседаниями, на которых по-прежнему речь шла об освобождении России от большевизма. На заседании в Русском клубе Рерих внезапно оказался личностью, объединяющей разномастные и поредевшие политические силы эмиграции. В зал пришли представители РОВСа, Трудовой крестьянской партии, Союза младороссов. Свое согласие с резолюцией заседания выразили более мелкие эмигрантские группы: Военно-монархический союз, легитимисты и Союз нового поколения.

— Что-то я не понял, кто здесь мастер добрых советов — я или ты?

Для того чтобы опубликовать свои идеи, РОВС перекупил целый номер харбинской газеты «Русское слово». Рерих внес в кассу организации тысячу долларов, поэтому он и был избран почетным членом редакции. По рекомендации Николая Константиновича у издания появляется три новых корреспондента – один из них Владимир Шибаев.

— Ты, — улыбается Фрэн. — Просто сегодня я тебя замещаю.

И вот 8 ноября газета «Русское слово» выходит с передовицей: «День Непримиримости объединил всю эмиграцию». В ней публикуется полный текст речи высокого покровителя РОВСа академика Рериха. Его выступление начиналось словами: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» Речь художника-мистика посвящалась религиозным основам сотрудничества и содержала призыв к борьбе «под знаменем Духа Святого» с богоборческими силами.

Бесполезно

Рерих вещал: «Не однажды человечество, обуянное тьмою, выступало на богоборчество… Не однажды народы обрекали себя на одичание и утеснение. Гидра безбожия пыталась поднимать свою ядовитую голову, но каждый раз подтверждалась истина, что Свет побеждает тьму. После темноты еще ярче Свет. В сиянии солнца солнц невозможно спать, и встает человек в бодрствовании к новому труду, к созиданию. И теперь расточатся все враги Бога. Народы поймут светлую ответственность созидания. Созидание требует сотрудничества. Сотрудничество требует доверия… Не будет повторением твердить о единении. Даже пчелы и муравьи малые знают эту основу… Оружие Света, заповеданное Апостолом, куется в сотрудничестве. Идущие за Бога не могут рассеяться. Воинство светлое может проверять доспехи свои, но движение добра и строительства замирать не может. Не всегда заметны обычному глазу сроки и внутренние движения… В час сужденный, в час близкий зазвучат бранные трубы в светлом приказе: “Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!”»[1206].

Заметив нас с Фрэн, подростки в саду бросают сигареты и скрываются в доме, видимо подозревая в нас хозяев дома, которые сейчас положат конец веселью и всех разгонят по домам. В холле мы спугиваем еще одну курящую компанию. Исключительно развлечения ради я сообщаю ребятам, что я полицейский и ищу Николу О\'Коннел. И двух миллисекунд не проходит, как паренек по имени Девон, у которого я конфискую пачку «Бенсона и Хеджа», проводит меня к дверям ванной комнаты. Здесь, прислонившись к двери, стоит хорошенькая темноволосая девочка, и вид у нее чертовски расстроенный. На ней джинсы, асимметричный синий топик, в руке — мобильный телефон.

«Врази его» – это, без сомнения, СССР и ВКП(б).

— Ты Кейша? — спрашиваю я.

Каким образом рериховские воинственные заявления (искренние или не очень) совмещаются с желанием Рериха получить Нобелевскую премию мира и с декларацией «Пакта мира»? А как же священная земля, та самая земля, которую он совсем недавно вез на могилу Ленина? Как же его посещение квартир вождей в Кремле? Как же письма московским коммунистам? Теперь они что – «врази его»?

Она кивает в ответ и спрашивает, не я ли — дядя Николы. Секунду или две я спрашиваю себя, что значит «дядя» — какой-то подростковый эвфемизм (интересно, эвфемизм для чего?), а затем соображаю, что даже в таком состоянии Николе хватило ума выдумать правдоподобную ложь о том, кем я ей прихожусь.

— Да, — отвечаю я.

Оба мы смотрим на дверь.

И при этом, если мы заглянем на пару лет вперед, в 1936 году Рерих все так же намерен возвратиться в Москву с семьей!

— Она там? — спрашиваю я.

Судя по дальнейшим событиям, после публикации этой антисоветской речи Рериха, а также, возможно, после разговоров в кулуарах японские официальные лица решили раскаяться в том, что они воровали чужие письма и публиковали их без ведома автора. И это не метафора: японцы опубликуют текст, который нельзя расценивать иначе, как извинение. Идея такого покаянного письма, возможно, исходила от давнего знакомого Рериха, Ёсуке Мацуоки, в этот момент – «архитектора» Маньчжоу-Го и президента Южно-Маньчжурской железной дороги (по сути, неофициального диктатора марионеточного государства). В любом случае очевидно, что кто-то потянул за ниточки, причем текст свидетельствует – после того, как Рерих воззвал о помощи.

Четырнадцатого марта 1935 года газета «Наша заря» (Тяньцзин) публикует заметку: «Токио об академике Рерихе. Важный документ японского министерства иностранных дел. Вчера “Нашей зарей” были получены фотографические копии двух важных документов, выпущенных токийским министерством иностранных дел и японским посольством в Пекине, касающихся недавней клеветнической кампании, поднятой против маститого русского академика проф. Рериха на страницах некоторых харбинских газет и одной местной. Фотографические копии документов на английском языке на соответствующих бланках хранятся в нашей редакции. Содержание данных документов настолько красноречиво говорит за себя, что делает совершенно излишними какие-либо к ним комментарии.

Кейша печально кивает.

Первый документ является препроводительным письмом японского посольства в Пекин. Содержание его следующее: японское посольство, посылая свои лучшие пожелания д-ру Николаю Рериху прилагает при сем письмо, полученное посольством из министерства иностранных дел для передачи д-ру Рериху. Пекин, 8 марта 1935 г.

Я стучу.

— Никола, милая! Это я, Дейв. Можешь выходить. Теперь все будет хорошо.

Второе письмо на официальном бланке токийского министерства иностранных дел, адресованное д-ру Николаю Рериху, через японское посольство в Пекине и датированное 14 февраля 1935 г., гласит: “Дорогой д-р Рерих. После замедления, которое неизбежно было вызвано производством расследования, я сообщаю Вам о получении Вашего письма от 14 декабря минувшего года относительно неприятных для Вас сообщений, появившихся в некоторых издаваемых в Харбине газетах. Когда я по поводу данного дела обратился к подлежащим властям и Маньчжоу-Го, мы получили доклады о нем от нашего генерального консула в Харбине г. Моришима и нашего посла в Синьцзяне ген. Манами, которые, очевидно, произвели расспросы по получении Ваших писем.

Нет ответа.

Они уведомили нас, что инциденты произошли по причине полного невежества (Sheer Ignorance) и непонимания Вашей благородной миссии (Noble Mission) и работы со стороны тех людей, о которых Вы упомянули в письме и сталкивающихся между собой групп белых русских в Харбине. Г. Моришима далее уведомляет нас, что им приняты меры, чтобы разъяснить это незнание и непонимание со стороны этих дурно осведомленных людей. Сообщение же посла ген. Манами указывает, что им даны инструкции Маньчжурскому телеграфному агентству в Синьцзяне распространить статью, объясняющую действительный характер Вашей заслуженной работы во имя прогресса мировой культуры и цивилизации и Ваше доброе сотрудничество на культурной ниве. Данная статья была напечатана почти во всех газетах Маньчжоу-Го, включая в том числе и харбинские. Имея под рукой все эти данные, я счастлив быть в состоянии заверить Вас, что инциденты такого рода не повторятся, и я искренне надеюсь, что Вы более не будете иметь неприятности от таких дел. Надеюсь, что будущая Ваша поездка окажется более приятной и полезной. Остаюсь искренне Вам преданный (Подпись)”»[1207].

Я смотрю на Фрэн; та пожимает плечами и смотрит на Кейшу.

С публикацией этого письма художник получает карт-бланш. Заметка в провинциальной газете приобретала характер охранной грамоты экспедиции. «Кто вы, академик Рерих?» – могли бы спросить теперь русские читатели «Нашей зари». И ответ на этот вопрос знали только пирамиды в Гизе.

— А что, собственно, она там делает? — спрашивает она.

9

— Плачет, — отвечает Кейша. — И еще ее все время тошнит.

В марте 1935 года рериховская экспедиция, которая официально руководствовалась все теми же американскими задачами, пошла на второй заход. На этот раз она отправилась из Пекина на Калган (Чжанцзякоу). Откуда научный караван выезжает на плато Ордос и в Чахар.

— Она что, заперлась?

Изыскания длятся до сентября 1935 года. Состав сопровождающей Рериха группы существенно обновляется. Именно этот период является крайне важным для понимания «военных интересов» Николая и Юрия Рерихов в этой части Азии. Географически это был один из тех потенциально опасных регионов, откуда ожидалось японское вторжение в Монгольскую Народную Республику, союзника СССР.

— Только когда вы приехали. Она сама попросила меня вам позвонить, но, когда увидела вас в окно, ей, наверно, стыдно стало. Она убежала сюда и заперлась.

— А сколько она выпила? — деловито интересуется Фрэн.

Благодаря давлению Рериха американские ботаники Макмиллан и Стефенс, раздражавшие художника, были уволены Уоллесом и отозваны в США. Теперь экспедиция обходилась без их докучливых советов. Тем более что, помимо ботанической задачи, Николай Константинович намеревался найти чудодейственное лекарство от рака. Этому вопросу еще в январе 1935 года в пекинском Ротари-клубе посвятил свое выступление Юрий Рерих. По его словам, в районах исследования произрастали целебные растения, которые в Монголии и Тибете древняя традиционная фармакопея использовала для лечения рака на ранней стадии. И именно поиск таких трав Юрий считал для себя важной задачей[1208]. Цели экспедиции модифицировались на глазах.

— Не знаю. По-моему, всего понемножку. Ей пиво не понравилось. Наверно, от пива ее и стало рвать. Знаете, она ведь никогда раньше не пила. И сегодня напилась только потому, что Эмили ушла с мальчиком, который ей нравится.

За Николаем Рерихом и его группой продолжают пристально наблюдать сотрудники британской разведки. Двадцать шестого июня 1935 года Фредерику Вильямсону, новому политическому офицеру все в том же Сиккиме, уходит следующее сообщение из летней штаб-квартиры британской администрации в Симле: «В продолжение письма Правительству Индии в Международный и политический департамент № D. 2356-X/35 от 4 июня 1935 года мне поручено заявить, что другой русский по имени А. Я. Моисеев (настоящее имя Шорохов, который является агентом Реввоенсовета) сопровождает профессора Николая Рериха, который уже уехал во Внутреннюю Монголию. Также определенно указано, что профессор Рерих посетил советское посольство в Пекине перед тем, как отправиться в свою поездку»[1209].

— Случайно не с Бренданом Кейси? — спрашиваю я.

Кейша кивает.

— А вы его знаете?

— Слыхал.

Скупое английское сообщение разворачивает целый веер ошеломительных обстоятельств. Моисеев (Шорохов) – это Афанасий Михайлович Шорохов (1907–1991), он же Пролетарский, он же Владимир Михайлович Петров, он же Свен Эллисон. Откуда-то англичанам в 1935 году была известна его настоящая фамилия. Возможно, Шорохов попал в их поле зрения, когда служил шифровальщиком на одном из судов Балтфлота? Поэтому англичане и называют его агентом Реввоенсовета, особой коллегии, существовавшей в Красной армии с 2 сентября 1918 года по 20 июля 1934 года. Судя по тексту, они считают, что он представляет Разведупр Красной армии.

Как видно, насчет Брендана я оказался прав. Очень хочется догнать его и потолковать как мужчина с мужчиной… хотя, с другой стороны, что я ему скажу? «Ты посмел отвергнуть мою дочь, так что готовься к большим неприятностям»?

— Вы правда никому ничего не расскажете? — жалобно спрашивает Кейша. — Моя мама просто с ума сойдет, если узнает!

В документах Рериха экспедиционная профессия «Моисеева» определяется как «ботаник, составитель гербария»[1210]. В его анкете наблюдается удивительная небрежность в датах, которая выдает нетвердость легенды. Ботаник записывает, что он родился в 1911 году, однако тут же в графе указывает возраст «25 лет»[1211], притом что дата заполнения им анкеты – 24 ноября 1934 года.

В реальности по профессии Шорохов шифровальщик и, видимо, радист. Более того, с 1933 года он сотрудник Центрального аппарата ОГПУ, конкретно – Спецотдела Глеба Бокия. Зная о секретной миссии «Моисеева», совсем иначе читаешь запись о нем, сделанную шофером экспедиции Рериха харбинцем Николаем Грамматчиковым: «Моисеев А. Я. Один из моих лучших друзей, попал в экспедицию по моей и моего отца рекомендации. Образование высшее. В совершенстве владел английским языком и стенографией. Охотник, великолепный стрелок, человек высоких моральных устоев, очень хладнокровный, храбрый, физически великолепно тренированный»[1212]. И в который раз создается впечатление, что ОГПУ предпочитало не докладывать «одержимому профессору» обо всех своих сотрудниках, отправляющихся с его караваном, вместо этого внедряя их в персонал с по мощью достаточно сложных оперативных действий, манипуляций и лукавых рекомендаций.

— Нет, не расскажу, — отвечаю я. — Мы с Фрэн просто позаботимся о том, чтобы эту ночь вы провели в спокойном месте и в безопасности. — Я снова смотрю на запертую дверь. — Знаете что? Вы с Фрэн идите на улицу, а я поболтаю с Николой.

Остановимся немного на дальнейшей судьбе Моисеева-Шорохова. Известно, что в 1938 и 1939 годах он также работал в Китае начальником шифровального подразделения, обслуживавшего Красную армию. И был награжден орденом Красной Звезды, возможно, даже и за участие в экспедиции. Историк английской разведки Гордон Брук-Шеферд пишет, что в 1938 году Шорохов вернулся в Москву из китайской провинции Синьцзян[1213]. В Центральном аппарате Шорохов познакомился с коллегой по шифровальному отделу Евдокией Карцевой, которая стала его женой. После репрессий 1937 года, сокративших число профессиональных сотрудников, Шорохов пользовался личным покровительством Лаврентия Берии. Затем последовали две командировки – одна в Швецию в 1942 году, другая в Австралию в 1951 году, где в 1954 году руководитель советской резидентуры Шорохов и его жена под фамилией Петровы стали перебежчиками и источником информации для австралийских и английских спецслужб. Брук-Шеферд указывает и на высокий уровень информированности советского предателя: «Петров за годы работы в Москве узнал сведения и более широкого плана. Он утверждал, например, что советская разведка заранее предупреждала о решимости маршала Тито порвать с Советским Союзом, но к ней не прислушались. Он утверждал также, что видел в архиве дело об убийстве Троцкого, и рассказал о его тщательной подготовке»[1214]. Петров-Шорохов сообщил британской контрразведке и детали действий советской разведывательной группы «Кембрижская пятерка». Его данные вывели на неизвестных в тот момент других членов этой организации, в частности на легендарного Кима Филби.

— Скоро увидимся, — улыбается Фрэн и подталкивает Кейшу к дверям. — Удачи тебе, Дейв.

На то, что «Моисеев» 1934 года и «Петров» 1954 года – один и тот же человек, указывает специфический шрам на губе, а также другие детали, более подробно рассмотренные в криминалистической экспертизе, приложенной к данной главе. Наличие московского шифровальщика говорит о статусе экспедиции Рериха.

— Спасибо, — отвечаю я. — Возможно, она мне понадобится.

Предательство Шорохова никак не могло навредить Николаю Рериху, умершему в 1947 году. А вот для Юрия Рериха оно могло стать источником некоторых проблем и дополнительных подозрений со стороны вождей СССР. Но в 1935 году наличие шифровальщика указывает на оперативную отправку информации и особую задачу группы.

На это же намекает и особый дневник Юрия Рериха, где он фиксирует трафик Квантунской армии и оборонительные сооружения, встречаемые по пути. Вот небольшой отрывок из этого документа: «31 марта. Дорожная застава Хоруг-Суму. Выехали на Калганский тракт двумя милями западнее Улан-Нурской заставы. Возле Улан-Нура встретили два японских автомобиля, ехавшие из Долон-Нура.

Убежище

— Никола, здесь больше никого нет, — обращаюсь я к двери. — Только ты и я. Может быть, поговорим?

2 апреля. Значительные перемены у местных монголов. Рост милитаризма.

Молчание.

— Понимаю, каково тебе сейчас: но, видишь ли, я за тебя беспокоюсь и хочу знать, все ли с тобой в порядке.

9 апреля. [Князь] Ван ожидал приезда губернатора Калгана, генерала Сунь-чи-ина, который, по слухам, находится в пути, с 800-ми солдатами.

— Все в порядке, — отвечает наконец Никола дрожащим, едва слышным голосом.

12 апреля. 11-го через Хатан-Суму проехало два японских грузовика по направлению в ставку.

— Вот и хорошо. Я рад. И… знаешь, я очень рад, что ты именно меня позвала на помощь.

13 апреля. Вечером пришло известие, что калганский генерал-губернатор вернулся в Калган, простояв в ставке неполный день. Всего с ним шло 11 машин, из них 6 грузовых с солдатами конвоя»[1215].

Из-за двери слышатся всхлипы.

В целом же укажу на другое совпадение – в 1934–1935 годах экспедиция Рериха скрупулезно исследовала будущие «поля Халхин-Гола». Возможно, это и помогло Георгию Жукову и частям Красной армии и армии МНР нанести японским агрессорам весомый удар? Тут нет особых прозрений – ведь кусок территории Монгольской Народной Республики на востоке вдается клином в территорию нынешнего Китая. Но в 1934 году клин разделял лежавшую севернее территорию Маньчжоу-Го и лежавшую южнее территорию другого марионеточного государства, созданного японцами, – Мэнцзян. Именно в район Хайлара, севернее выступа, экспедиция Рериха выезжала в первый раз в 1934 году для исследований, а второй – в 1935 году на плато Ордос (Мэнцзян), это южнее. Обе территории – это варианты позиций для атаки Квантунской армии по территории МНР как с севера, так и с юга. В 1939 году японцы предпочли ударить с севера – в районе небольшой реки Халхин-Гол.

— Никола, милая! Я тебя расстроил?

10

— Нет, — всхлипывает она. — Я сама… сама во всем виновата!

— В чем ты виновата?

Тем временем в Нью-Йорке над рериховскими вотчинами начали собираться тучи. Какие-то осложнения «русский Индиана» наверняка предвидел, ведь, если бы в 1936 году он, как изначально с ним договаривались Чичерин, Луначарский и Бокий, уехал в СССР, это привело бы к грандиозному скандалу в Штатах. Не стоило забывать об огромном вкладе, который внесли в его миссию американские меценаты, в первую очередь Луис Хорш.

Молчание.

— Никола! Как ты там?

Американец с самого начала, то есть с 1925 года, был в курсе рериховского плана вернуться в Россию. Он говорил об этом в 1938 году во время судебного процесса против Рериха, упоминая, что даже первая экспедиция рассматривалась художником как «способ добраться до Москвы несколько окольным путем»[1216]. Помимо идеологических расхождений, Хорш имел и вполне меркантильные причины для того, чтобы полностью вернуть контроль над дорожающей недвижимостью в Нью-Йорке. Возможно, имело место разочарование в чревовещаниях «пифии», а вслед за ним и разочарование в самом гуру. Разрыв брокера с Рерихом стал неизбежен.

— Я просто дура! Зачем я тебе позвонила? Ты никогда, никогда больше не будешь мне доверять!

— Да что ты, милая? Вовсе нет, обещаю. Всем нам случалось делать глупости. Мне-то уж точно.

Итак, пока Рерих спасал американскую экологию и посевную, собирая гербарии в Маньчжурии, весной 1935 года Хорш обратился в суд, чтобы получить контроль над Музеем Рериха. В этот момент он оставался в хороших отношениях с Генри Уоллесом, тот даже ввел его в администрацию Рузвельта.

— Дейв, мне так плохо!

— Естественно, солнышко, ты слишком много выпила.

Уоллес был важной фигурой: в конфликте вокруг музея он мог сыграть серьезную роль. Лихтманы и Фрэнсис Грант, оставшиеся верными Рериху, пытались привлечь его на свою сторону как арбитра, способного решить исход дела на высоком уровне. Но Уоллес решил пойти на разрыв с учителем. Причин отрезвления было много, и они были связаны с его карьерой, которая начала страдать от экстравагантности Рериха. Поводом для расстройства стало хвалебное отношение Рериха к японским оккупационным властям в Маньчжурии, которое не осталось незамеченным. Другая проблема возникла из-за того, что как глава экспедиции Рерих вел себя слишком независимо, конфликтуя с американскими ботаниками, которые досрочно покинули его научный караван и доложили на родине о проблемах с миссией, чей бюджет, вообще-то, был одобрен конгрессом. Вероятно, поэтому Уоллес и сообщил Елене Рерих, остававшейся в Кулу, что более не желает никакой прямой или косвенной связи с семьей пророчицы.

— Нет, я не об этом. Мне стыдно. Зачем я вызвала тебя сюда? Я все испортила! Теперь тебе пришлось все рассказать Иззи. Я видела вас в окно. Не хочу, чтобы она видела меня такой. У меня вся блузка в… в… в этом самом. Она, наверно, уже меня ненавидит!

Пользуясь элементом внезапности и поддержкой переметнувшегося высокого покровителя, Хорш выгнал обитателей Музея Рериха из башни «Мастер Билдинг», а картины художника поместил в хранилище. Он также подал в суд на Николая Константиновича, чтобы взыскать с него около двухсот тысяч долларов в старых векселях 1920-х годов.

В голосе ее слышится стыд и ужас, и я мгновенно забываю, что совсем недавно на нее сердился. Мне и в голову не приходило, что она примет Фрэн за Иззи!

Обвинения против Рериха были обширны. Обороняющийся решил ответить на них из своего гималайского убежища, куда уже успел вернуться после окончания ботанической экспедиции. Не решившись покинуть Индию во избежание новых проблем со въездом, Рерих письменно обращался к инстанции, откуда на него обрушилась мощная атака:

— Милая, Иззи здесь нет, — мягко отвечаю я. — Со мной моя подруга и коллега Фрэн. Она работает в «Крутой девчонке». Ты, может быть, читала ее статьи в журнале.

«Начальнику Налоговой службы. Министерство финансов. Вашингтон. Округ Колумбия. США.

— А где Иззи?

Уважаемый сэр.

— Она сегодня ночует у подруги. Помнишь, я тебе рассказывал про наших друзей, Стеллу и Ли? Так вот, они разошлись. Стелла очень расстроена, и Иззи поехала к ней, чтобы за ней присмотреть. А я приехал сюда, чтобы присмотреть за тобой. Наступает долгое молчание; наконец дверь открывается, и появляется Никола. Вид у нее измученный — но, слава богу, с ней все в порядке! Забыв о пятнах рвоты на блузке, я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе, и она рыдает у меня на груди. В этот миг я счастлив и горд как никогда.

Отвечая на копию вашего письма IT: E-Aj-HWS-276O9-90D от 2-го числа прошлого месяца, полученного с почтой этой недели, я должен констатировать, что суммы, указанные в вашем заявлении, представляют собой средства американской Центрально-Азиатской экспедиции Рериха, Главой которой я являлся и которая была организована американским институтом и финансировалась американским капиталом, каковые средства были потрачены исключительно на экспедицию. Я не получал ни личной прибыли, ни зарплаты из этих средств экспедиции. Если какие-либо суммы были теперь показаны вам как мой личный доход, то это недостоверные сведения. Я передал дело в руки моих адвокатов»[1217].

Фрэн говорит, что постелет девочкам у себя в квартире на полу, а завтра утром они отправятся по домам. Через минуту мы уже садимся в такси и трогаемся в Брикстон, где живет Фрэн. Утомленная сегодняшними приключениями, Никола засыпает у меня на одном плече, а Кейша — на другом.

Пытаясь найти яркие доводы в свою защиту, Рерих прибегает к сравнениям из недавней истории американских экспедиций. Он писал: «Ситуация была бы в некотором роде аналогичной, если бы адмирал Бэрд[1218] через 9 лет после завершения своей Антарктической экспедиции попросил участников экспедиции вернуть свои деньги под предлогом того, что их вклад в действительности следует рассматривать как заем. Или же можно рассмотреть случай Роя Чепмена Эндрюса[1219], который после завершения своей Центрально-Азиатской экспедиции узнал бы от Музея естественной истории, что в конечном итоге все несколько сотен тысяч долларов, потраченные на экспедицию, следует рассматривать как частную покупку у него яиц динозавров и потому эта сумма облагалась бы налогом»[1220].

Утро

Несмотря на яркость и образность рериховской аргументации, положение дел художника в США ухудшалось. Судебный процесс грозил серьезными потерями. В 1936 году налоговое управление США обвиняет Николая Константиновича уже и в том, что он не подал налоговую декларацию за 1926 и 1927 годы. Рерих также подозревается и в налоговом мошенничестве, поскольку в 1934 году, получая зарплату от департамента сельского хозяйства, вообще не сообщал о каких-либо доходах. Николаю Константиновичу правительством выставляется счет в размере 48 758 долларов 50 центов в качестве возврата налогов, причитающихся с продажи русского искусства в Америке. Это прежде всего гималайские картины, купленные Хоршем для Музея Рериха.

Без четверти десять на следующее утро я уже в редакции. Перед тем как идти на работу, я позвонил Фрэн — удостовериться, что с девочками все в порядке. Она заверила, что все прекрасно. На сегодня у меня намечена литобработка двух телефонных интервью с двумя совершенно одинаковыми мальчиковыми группами (ничего интересного они не сказали), подготовка «светской хроники», разбор почты и очередная колонка для «Femme» — так что скучать некогда. Я как раз сажусь за интервью, когда в офис влетает Дженни.

— Доброе утро, Дейв, — говорит она.

Художник проигрывает дело. Судебный процесс и цели сторон в тяжбе вызывают много вопросов, но для нашего повествования этот конфликт важен только тем, что Луис Хорш и Генри Уоллес становятся врагами Рерихов. Гуру расценил такой маневр министра как открытое предательство и не простил его. Он думал теперь лишь о том, как нанести Уоллесу серьезный ответный удар.

— Доброе утро, Джен.

11

Она подходит ко мне и присаживается на край стола.

Вернемся еще к одному невероятному персонажу нашей истории. Овше Норзунов – репрессированный, выселенный и исчезнувший в степях под Сталинградом, как мы помним, затем материализовался в благословенной Индии в 1930 году – уже как уважаемый ученый, хорошо известный здесь лама Лобсанг Доржи Мингиюр. С 1931 по 1935 год он работал в качестве сотрудника Института Урусвати – специфического рериховского учреждения.

— О Стелле и Ли ты, наверно, уже слышал?

Экзотическое название это научное заведение получило от эзотерического имени Елены Ивановны. Институт должен был обобщить результаты экспедиции в самых разных областях – от археологии, филологии и антропологии до ботаники, зоологии и метеорологии. Одним из важных направлений института стали изучение восточных снадобий и поиск лекарства от рака. Откуда у Рериха интерес к восточным фармакопеям? Скорее всего, мысль о подобном направлении исследований исходила от доктора Рябинина. Врач был поклонником восточных методов и даже называл себя учеником доктора Петра Бадмаева – известного петербургского врача и близкого друга Григория Распутина.

— Слышал.

Бадмаев – изначально бурят Жамсаран, приняв православие, удостоился чести стать крестником Александра III. В Петербурге он успешно практиковал тибетскую медицину, хорошо разбирался в восточной фармакопее. Среди документов Юрия Рериха есть и краткая прижизненная биография доктора: «П. А. Бадмаев изучает тибетскую медицину под руководством своего брата А. А. Бадмаева[1221] и бурятских медицинских лам и стал хорошо известен как практикующий врач. Во время учебы в университете А. А. Бадмаев посещал лекции в Медицинской академии в Санкт-Петербурге. Знание монгольского и тибетского языков позволило Бадмаеву перевести на русский язык основной учебник “Медицинская наука” (Гюд-Джи)[1222], в котором он попытался сравнить тибетскую медицинскую науку с западной медициной. Бадмаев был известен как практикующий врач в Санкт-Петербурге. В 1875 году его амбулатории. в Санкт-Петербурге посетили 163 пациента, в 1897 году его посетили 10 844 пациента»[1223].

— И что об этом думаешь?

— Грустно, но что делать? Все мы понимали, что рано или поздно этим кончится. Стелла очень расстроена: Иззи сегодня ночевала у нее.

Петр Александрович Бадмаев скончался в заключении в Чесменском лагере в 1920 году. Однако, несмотря на негативное отношение части большевистского руководства к практике тибетской медицины, в СССР этот метод лечения продолжил практиковать его племянник Николай Николаевич Бадмаев. Причина его успеха заключалась в том, что в восточную фармакопею верил его пациент Максим Горький, а его мнение не обсуждалось. Николай Николаевич лечил и невестку Горького Надежду Алексеевну, и главу НКВД Генриха Ягоду, который часто бывал в доме писателя.

— Я, наверно, попозже ей позвоню. А с Ли ты еще не разговаривал?

— Нет.

Овше Норзунов, ныне лама Лобсанг Доржи Мингиюр, кажется, долго не мог сидеть на одном месте. В январе 1935 года, в тот самый момент, когда Николай и Юрий Рерихи путешествовали по степям Китая, этот человек с несколькими личностями решил покинуть благословенную долину Кулу и распроститься с рериховским домом в Наггаре. Его отъезд поставил под угрозу труд Юрия Рериха, находившийся в работе – «Тибетско-санскритско-английский словарь». Мингиюр решил доработать лексикон самостоятельно, хотя изначально и делал его совместно с Юрием. Лама рассчитывал издать его в Калькутте, где в местном университете надеялся получить пост инструктора по тибетскому языку.

— Почему? У мужчин не принято поддерживать друг друга?

Узнав об этом поступке, Николай Константинович сокрушался: «Перечитывали письмо Е. И. Отметили все сообщенное Светиком[1224]. Неужели у ламы [Мингиюра] могла зародиться идея сделать свой словарь благодаря оплаченной ему работы Институтом [Урусвати]? Хорошо, что это предположение открылось и все вправилось на место. Взятые им книги, кажется, принадлежали Институту. Впрочем, вероятно, он считается в долгосрочном отпуску, и тогда многие соображения облегчаются»[1225].

— Ли мне нравится, но ты не хуже меня понимаешь, что больше мы его не увидим. Наша подруга — именно Стелла, а Ли был к ней дополнением. Так уж получается в жизни: когда пара распадается, продолжать дружбу можно только с одним — с тем, кого дольше знаешь. А Стеллу мы с тобой знаем гораздо дольше Ли, так что с ним лучше распрощаться.

Однако Юрий не видел повода для беспокойства: «Казус со словарем немного неожидан. Конечно, многого он один сделать не сможет»[1226]. В предисловии к вышедшему в СССР варианту словаря Юрия Николаевича сообщается: «Работа над рукописью была завершена автором в 1932–1933 гг., но в то время издана не была»[1227]. А «Основу рукописи Ю. Н. Рериха составляет лексика “Тибетско-английского словаря” С. Ч. Даса…»[1228]

Дженни вздыхает.

Мингиюр сообщил позднее Елене Рерих, что самостоятельно он начал работать над словарем в марте 1935 года. Наверное, для него это тоже было делом жизни: его навыки в тибетском языке были неоспоримы, а практика превышала любые знания Юрия. С другой стороны, возможно, личина Мингиюра восторжествовала над личностью разведчика Овше Норзунова? Он ведь был не только конспиративным фотографом и советским «агентом 007». Он должен был завершить свой жизненный путь так же, как и его коллега в области филологии Сарат Чандра Дас, – «Тибетско-английским словарем».

— Печально, но, наверное, ты прав. Что же мы станем делать, если вы с Иззи вдруг разойдетесь? Кто из вас возьмет опеку над старыми друзьями?

Две личности – это удобно. В образе ламы Овше мог себе позволить совершенно другие характер, стратегии и цели. Научные достижения Мингиюра в итоге отчасти сравнимы с лаврами ученого и разведчика Гомбожаба Цыбикова, а вот Овше Норзунов на фоне академических достижений Цыбикова всегда блек. Но это если не знать, что речь идет об одном и том же человеке.

— Можешь не ломать себе голову, — твердо отвечаю я. — Мы с Иззи не разойдемся никогда.

Чем в действительности занимался в Дарджилинге и Калькутте этот загадочный обладатель множества личин? Допустимо, что тем же, что и раньше, – разведкой и добыванием тайн британской администрации Индии. А может быть, он уже ощущал себя «пенсионером» и курортный Дарджилинг как нельзя лучше подходил для его долгой хвори…

Причина для спешки у Мингиюра имелась – прогрессирующий артрит. Он мог работать не более трех часов. Когда в 1938 году «Тибетско-английский словарь» был уже сверстан, Мингиюр скончался.

Позже

Точная дата нам неизвестна. На обложке издания было указано: «Лама Лобсанг Мингиюр Дорже, покойный глава правительственной высшей школы в Дарджилинге, тибетский инструктор Калькуттского университета»[1229]. Где находятся останки Мингиюра-Норзунова? Это установить не удалось. Скорее всего, его тело было кремировано и прах развеян.

В половине одиннадцатого появляется Фрэн. Сегодня она на полчаса опоздала.

12

— Знаю, — говорит она, заметив, что я искоса смотрю на часы. — Все это метро проклятое!

Экспедиция за злаками завершилась не в Китае. Из Шанхая отец и сын Рерихи отплыли в Калькутту, а в Индии, едва вернувшись в долину Кулу, Юрий и Николай совершают еще один бросок – на этот раз в высокогорную индийскую долину Спити, где собираются продолжить собирать систематический гербарий. Все профессиональные ботаники к этому моменту покинули их. Но дело ведь не только в хлебных злаках. Они по-прежнему ищут лекарство от рака.

— Метро? — переспрашиваю я. — Да ладно тебе!

Долина Спити расположена на высоте пять тысяч двести метров над уровнем моря. Пустынные голые склоны Гималаев создают здесь невероятные глубокие ущелья, а сама атмосфера кажется враждебной всему живому. Однако и тут живут тибетцы, пасут стада яков на горных плато. Здесь жизнь цепляется за каждый кусочек почвы, за каждую расщелину. Путешествуя тут в середине 2000-х, я был восхищен этим грандиозным пространством и опасными серпантинами, с которых, казалось, легко можно было соскользнуть в пропасть.

Фрэн смеется.

Именно тут расположен монастырь Ки Гомпа. Это средневековый замок на горе, возвышающейся над дорогой. Рерихи неизбежно должны были его проезжать. Эта древняя обитель видела много путников и путешественников. Наверное, здесь стоило бы остановиться, осмотреть величественную постройку и подумать о финале большого пути на Восток, который вел не только к историческим камням, но и к злакам, спасительным для человечества и для СССР. Нашли ли Рерихи наконец ту заветную траву? Собрали ли свой американский гербарий?

— Боюсь, Джен мне тоже не поверила, когда я позвонила ей и сказала, что буду позже. Но по крайней мере, у нее хватило такта не показать виду. Она ведь знает, что я засиживаюсь на работе допоздна… и терпеть не могу врать. В самом деле, метро обычно надолго не задерживается! Надо было мне изобрести что-нибудь поправдоподобнее.

На их пути возникли большие проблемы, и даже погруженная в вечный покой долина Спити не могла их спасти от неизбежных потрясений. Тем более что из Америки пришло указание о прекращении финансирования экспедиции.

— Когда же ты легла? Никола и ее подружка не очень тебе докучали?



— Что ты! Девчонки — просто прелесть. Я уже и забыла, как чудесен мир, когда тебе тринадцать. Все вокруг прекрасно и удивительно: и то, что я живу одна, без родителей, и даже доисторическая ванная… Удивительно милые девочки. Нет, они совсем мне не мешали.

Представлена фотография (фото 1, МВ АМР, FA-665) с рукописной записью на оборотной стороне (фото 2). Изображение молодого мужчины, который соответствует подписи «Александр Яковлевич Моисеев, ботаник, составитель гербариев».

— Они уже поехали домой?

Также были предоставлены для сравнительного исследования фотографии (фото 4 – фрагмент, сток Getty Images «Vladamir Petrov arriving at the High Court, Melbourne, July 5th, to resume his evidence in the Espionage Royal Commission», фото 5 – Петров-Шорохов). Для удобства исследования фото 4 было увеличено в масштабе и для совпадения ракурса зеркально развернуто, поэтому признаки отображены справа.

— Когда я уходила, они смотрели телевизор. Кей, моя соседка, обещала за ними присмотреть — она сегодня не работает. Я оставила им деньги, которые ты мне дал, чтобы они взяли такси до Вуд-Грина, так что беспокоиться не о чем. Хочешь, я позвоню, проверю, как они там?

Визуальным исследованием были установлены следующие совпадающие признаки внешности.

— Да нет, не беспокойся. Я сам попозже позвоню Николе. И еще раз спасибо, Фрэн. Ты не представляешь, как ты меня выручила.



— Не за что, — отвечает Фрэн. — Рада была помочь. А несколько секунд спустя у меня в кармане куртки звонит мобильник.



— Алло!



Короткая пауза, затем:

1. Линия роста волос (фото 3, 5).

— Это Дейв Хардинг?

Женский голос с мягким, едва уловимым ирландским акцентом.

2. Размер и форма бровей (фото 3–5).

— Да, — отвечаю я, — кто это?

3. Размер, форма и анатомическое строение глаз (фото 3, 4).

И тут же сам понимаю, какой это глупый вопрос.

4. Форма ушной раковины (фото 3, 5).

— Это Кейтлин О\'Коннелл, — отвечает женщина на другом конце провода. — Мать Николы. Думаю, нам с тобой о многом нужно поговорить.

5. Размер и форма спинки носа (фото 3–5).

Ты

6. Размер и форма основания носа (фото 3–5).

После работы я выхожу из метро на станции «Вуд-Грин», чтобы встретиться с Кейтлин О\'Коннелл — в первый раз за пятнадцать лет. Открываю калитку, поднимаюсь на крыльцо, звоню. Через несколько секунд за стеклянной дверью вырисовывается смутная фигура. Я затаиваю дыхание. Дверь открывается: передо мной — Кейтлин. Не гремит гром, не сверкает молния, хор ангелов не запевает торжественный гимн, и даже аплодисментов не слышится. Мы просто стоим и смотрим друг на друга, не понимая, как это возможно: мы ничего друг о друге не знаем, и все же существование Николы связало нас воедино непостижимой нитью. Ночь, проведенная вместе, — одна из многих тысяч ночей — соединила наши судьбы навечно. Я не знаю даже, как с ней поздороваться. Рукопожатие чересчур формально, поцелуй чересчур интимен, даже простое «привет» кажется нелепым. Ничто в путеводителях по человеческим отношениям не подготовило нас к такой встрече, и мы просто стоим, молча, с опасливым любопытством друг друга разглядывая. Вид Кейтлин во плоти отмыкает дверь в подсознание и пробуждает воспоминания, которые я считал давно потерянными. Кудрявые черные волосы ее собраны в хвост: на ней маленькие очки с овальными стеклами, губы чуть подкрашены. Лицо ее изменилось за пятнадцать лет, но в чем именно — сказать не берусь. На ней темно-синие джинсы, спортивная куртка на молнии, полосатые шерстяные носки. Туфель нет. Я спрашиваю себя, похожа ли она на маму тринадцатилетней девочки. Нет, совсем не похожа. Выглядит она скорее, как Иззи, Стелла и Дженни — еще способная дурачиться, как девчонка, но достаточно зрелая, чтобы понимать, когда без этого лучше обойтись. Инстинктивно я спрашиваю себя, привлекательна ли она, и немедленно себе отвечаю: да, очень. Только об этом думать не стоит.

7. Особая примета: шрам на верхней губе справа, рядом с носогубным фильтром, на снимках отображается слева (фото 3–5)[1230].

— Входи, — говорит она.

8. Форма линии смыкания рта (фото 3–5).

Я киваю и улыбаюсь; она отступает, пропуская меня в дом. Я иду за ней. Посреди холла она спрашивает, не хочу ли я выпить. Я отвечаю: спасибо, не надо. Тогда она открывает левую дверь и ведет меня в гостиную в задней части дома. Телевизор выключен; в доме царит тишина. Я спрашиваю себя, где Никола; Кейтлин, словно прочтя мои мысли, показывает на потолок.

9. Форма нижней губы (фото 3–5).

— Никола у себя, — объясняет она. — Думаю, лучше нам сначала все обсудить наедине.

10. Размер и форма подбородка (фото 3–5).

Кейтлин предлагает мне присесть на диванчик, а сама садится в кресло напротив.

Установленные совпадающие признаки, наличие особой приметы – шрама – позволяет категорически утверждать, что на полученных фото изображен один и тот же мужчина. Некоторые возрастные изменения во внешности, такие как увеличение веса, возрастное уменьшение полноты губ, на вывод не влияют.



— Ну, — говорит она, — с чего начнем?

Документы британской разведки о личности Моисеева-Шорохова. IOR_L_PS_12_154. Р. 74. Публикуется впервые

Розыск



Сегодня в девять утра Кейтлин решила сделать Николе сюрприз — отправиться вместе с ней в универмаг «Блюуотер-центр». Она позвонила родителям Кейши и, выяснив, что у них дома ни та, ни другая не появлялись, поняла, что ее обманули. Звонок родителям Эмили помог установить, что: а) Эмили сегодня тоже должна была «ночевать у Кейши»; б) но вернулась оттуда рано, потому что поссорилась с Николой. Родители Эмили допросили дочь как следует, и выяснилось, что все трое были на вечеринке. Кейтлин получила номер телефона дома, где проходила вечеринка, и, позвонив туда, наткнулась на миссис Феличио — мать юного Марио, накануне принимавшего гостей. Миссис Феличио была зла, как черт, и разговаривала не слишком любезно, ибо гости Марио разгромили весь дом. Однако она сказала, что на ночь никто не оставался. Тут Кейтлин всерьез забеспокоилась, даже позвонила в полицию — а через десять минут увидала, что Никола поднимается на крыльцо.

Глава 27. Крушение мистиков

Поначалу Никола придерживалась задуманной версии; когда Кейтлин объяснила ей, что разговаривала с матерью Кейши, та признала, что была на вечеринке, но, боясь меня выдать, отказывалась объяснить, где провела ночь. Постепенно, однако, Кейтлин вытянула из нее всю историю. Никола рассказала, что ночевала в одной квартире в Брикстоне. Чьей квартире? Подруги. Какой еще подруги? Моей подруги Фрэн. А где были ее родители? Она живет одна. Откуда ты ее знаешь? От другого друга. И сколько лет этой Фрэн? Двадцать пять. Тут Кейтлин взорвалась. Она снова стала спрашивать, откуда Никола знает эту Фрэн, и тогда Никола, плача, призналась: «От папы».

1

Ее история

Наверное, при других обстоятельствах – чуть раньше или чуть позже – раскрытие тайного общества «Единое трудовое братство» в чекистских органах и Наркомате иностранных дел привело бы к грандиозному скандалу и судебному процессу с большими последствиями.

Кейтлин мне все это рассказывает, и по щекам ее текут слезы. Я чувствую себя последним из негодяев. Не могу поверить, что это из-за меня она так расстроена.

Однако в 1937 году, когда по Центральному аппарату одновременно проходило множество дел с привлечением тысяч жителей Москвы и даже членов руководства иностранных государств (как это было с Монголией), история организации Барченко – Бокия выглядела как рядовой факт.

— Прости, — говорит она, вытирая слезы. — Такой ужасный день. Когда я поняла, что Никки пропала, была уверена, что случилось что-то ужасное! Удивительный день… пожалуй, второго такого у меня в жизни не было.

При этом (что доказывают автографы Сталина и его ближнего круга на так называемых расстрельных списках в «Альбоме»[1231]) глава партии помнил всё и всех. И дело «Единого трудового братства» до середины 1990-х годов не только носило гриф «Секретно», но и проходило как «касающееся первых лиц государства».

Она закусывает губу и улыбается кривоватой полуулыбкой — совсем как Никола.

События жизни Бокия давно превратились в легенду, что следует ожидать от фигуры его масштаба: на момент ареста Глеб Иванович Бокий – начальник 9-го (секретно-шифровального) отдела ГУГБ НКВД СССР, комиссар госбезопасности третьего ранга. Я сталкивался с мнением, что его падение произошло из-за того, что Бокий утерял чувство политической реальности, проспал момент, а реорганизации в системе ОГПУ-НКВД лишили его Спецотдел при ОГПУ того важного дополнения – «при ЦК ВКП(б)», что и определило неизбежное падение чекистского аппаратчика.

— Знаешь, — продолжает она, — сегодня я проснулась у себя в постели и подумала: какой чудесный день, надо бы чем-нибудь порадовать Никки. Например, сходить в магазин, а потом, может быть, в кино. И хорошенько отдохнуть. И вот, здравствуйте… двенадцати часов не прошло, а передо мной сидишь ты… ее отец.

Да, действительно, дополнения больше не было. Но само учреждение Бокия по-прежнему контролировало всю шифропереписку и ведало допуском к секретной информации. Следовательно, Бокий располагал сведениями о первых лицах СССР, в том числе и о Сталине, и теоретически мог использовать их в политической борьбе.

Лев Разгон рассказал мне об эпизоде, демонстрирующем силу и вовлеченность его тестя Бокия в интриги высшей власти. Однажды пеленгационные аппараты засекли на территории Москвы передатчик, который посылал сообщения, зашифрованные не «Русским кодом». Необычным было то, что передатчик двигался. Сами шифры были ученическими и являлись заказами продуктов и алкоголя, которые делал Генрих Ягода с одного из теплоходов на Москве-реке, катаясь там с обворожительной Тимошей (Натальей Пешковой, невесткой Горького). Бокий легко догадался, кто посылает эти сообщения. Но по инструкции предписывалось в случае обнаружения неизвестного, скорее всего, шпионского передатчика с неизвестным кодом сообщить о нем в оперативный отдел, который отправит в запеленгованную точку группу захвата. Так произошло и в этом случае. Стычка едва не закончились перестрелкой между оперативниками и охра ной высокопоставленного чекиста. Так Бокий напоминал о своем статусе начальнику Секретно-оперативного управления ОГПУ Генриху Ягоде.

Вот я и получил ответ на вопрос, что все это время не давал мне покоя. Впрочем, не стоит лукавить: скажи она мне сейчас, что я не отец Николы, для меня ничего бы не изменилось.

И вот всесильный Бокий, хранитель партийных тайн, должен быть низвергнут. Падение гиганта окружено таинственностью. В некоторых исследованиях утверждается, что Бокий «16 мая арестован в приемной наркома при исполнении служебных обязанностей, без ордера, по устному распоряжению Ежова “за предательскую и контрреволюционную деятельность”»[1232].

— Послушай, — говорю я ей, — я знаю, что очень перед тобой виноват. Это все моя вина.

В книге Льва Разгона, подаренной мне с автографом, он иначе описывает момент заключения тестя: «7 июня 1937 года Бокий был вызван к Ежову и оттуда уже не вернулся. Обыск в его кабинете производился в присутствии самого Ежова. Обыскивался, естественно, и дом. А постановление и ордер на арест не от 7 июня 1937 года, а от 16-го…»[1233] Существует и красивая легенда: якобы в кабинете Ежова, в ответ на его требование сдать дела с компроматом, поскольку это приказ товарища Сталина, Бокий сказал: «А что мне Сталин? Меня Ленин на это место поставил». Я спросил об этой легенде Разгона: он не слышал о таком, но вполне допускает, что Бокий мог так ответить.

— Нет, — отвечает она, глядя мне в глаза. — Виноват не ты и не я. Виноваты мы оба. Мы создали эту путаницу, значит, мы оба за нее в ответе. Я киваю, хоть и не вполне с ней соглашаюсь.

Однако ордер, хранящийся в деле Бокия, опровергает эти утверждения[1234]. Документ был подписан именно 16 мая замом наркома Фриновским. Арест и обыск предписывалось провести в ведомственном доме ГУГБ-НКВД по адресу Малая Лубянка, 5/12, в служебной квартире № 60. Ордер был выдан некоему сотруднику Трифонову без указания звания.

— Это случилось через неделю после того, как мы вернулись с Корфу, — начинает она рассказ. — Месячные не пришли в срок. Я старалась об этом не думать, твердила себе, что у меня паранойя — ведь и переспали-то мы всего один раз! Но две недели спустя все-таки пришлось пойти в поликлинику и провериться. Помню, как я сидела в коридоре и ждала результатов теста, — помню так ясно, словно это было вчера. Всеми силами души я надеялась, что результат будет отрицательным. Говорила себе, что совершила страшную глупость, клялась, что никогда больше этой глупости не повторю — лишь бы все обошлось, лишь бы ко мне вернулось будущее… А потом вышел врач и сказал: «Результат положительный». Боже, как я ревела! Я была в ужасе. В панике. Думала только об одном: что сама загубила свою жизнь.

Разгона обманула сшивка архивных документов: просьба о санкции на арест на первом листе датирована 7 июля, а ордер на арест 16 мая находится на третьем. В 1937 году такое было возможно, поскольку после задержания статус человека могли устанавливать до трех месяцев: кто он – «задержанный» или «подследственный»? К тому же допрос Бокия 17–18 мая не дает усомниться в том, что Бокий уже был под стражей после 16 мая.

В момент первого допроса (а он длился двое суток!) в шапке документа Бокию еще не предъявляются обвинения. Он выступает как подозреваемый или даже как важный свидетель. И странно сегодня звучат слова Разгона о бесстрастности тестя, твердой рукой подписывающего протоколы. Глеб Бокий, очевидно, испытал нажим следствия и стал давать весьма странные показания, связанные со своей «аморальностью». Только позже возникла тема неочевидного политического разочарования задержанного, завершившегося уходом в мистику.

Я представляю себе, как семнадцатилетняя Кейтлин рыдает в больничном коридоре — и меня охватывает ужас, сострадание и тяжелая, всепоглощающая печаль. В школе я знал девочек, беременевших и в шестнадцать, и в пятнадцать лет — но о них никто особенно не задумывался, ибо от них все и ждали чего-то подобного. Никто не сомневался, что эти крутые, рано созревшие девицы не пропадут и сумеют за себя постоять. Потрясали нас те девочки, что походили на Кейтлин: когда по школе разносился слух, что такая-то беременна, никто не смеялся, ибо все понимали — на ее месте могла оказаться любая.

В Центральном аппарате НКВД происходят тектонические процессы, идет замена высшего руководящего состава. Новый нарком Ежов для проведения следственных действий переводит в Москву состав кызылординского уголовного розыска и национальные казахские кадры. Они активно используются и в деле «Единого трудового братства», как, например, следователь Эдхем Али-Кутебаров.

За арестом Бокия последовала и череда задержаний других лиц, связанных с делом тайного общества «Единое трудовое братство». И первым в этом списке оказался Александр Барченко.

А дальше?

Вот что вспоминал его сын Светозар: «Арест я бы не сказал, что я хорошо помню. Это же было ночью. Ребята приходили обычно в темноте. И я помню, что нас разбудило что-то с сестрой. Но в комнате нашей стоял какой-то человек»[1235].

— Ты с самого начала хотела сохранить ребенка? — спрашиваю я.

Барченко был заключен под стражу 21 мая[1236], через пять дней после Бокия, его арест выглядит как следствие падения его покровителя и друга. И это действительно так – первый допрос Бокия происходит 17–18 мая 1937 года, а первый допрос Барченко – только 23 мая. Первый допрос Глеба Ивановича Бокия сегодня хранится в деле Александра Кондиайна – друга Барченко, члена «Единого трудового братства» – в Санкт-Петербурге.

(Мне вдруг вспоминается девушка из колледжа, которая сделала аборт, забеременев от своего дружка в семнадцать лет. Странно: я уже не помню, как ее зовут, не могу представить ее лица, вообще ничего о ней не помню, понятия не имею, что с ней стало дальше и где она сейчас, — но в памяти у меня она осталась как «девушка, сделавшая аборт».)

Допрос попал в Ленинград в связи с тем, что в следственных органах НКВД шел поиск возможных обвинений в адрес арестованных лиц. Поэтому для «черновика» использовались первичные показания других подозреваемых, где можно было бы за что-то зацепиться. Обвинение настаивало, что Кондиайн «…являлся участником контрреволюционной шпионско-террористической организации “Шамбала-Дюнхор”…»[1237]. Собственно, как и Глеб Иванович.

— Нет, — отвечает Кейтлин. — Но ни секунды не жалела, что все-таки это сделала.

В первом допросе Бокия речь неожиданно заходит о каком-то собрании «Дачной коммуны» в Болшеве и очень вольных нравах, царивших там.

«“Коммуна” была организована мной под влиянием начавших охватывать меня мистических настроений – чувства одиночества и стремления найти выход из него. Мне казалось, что в людях, в отношениях между товарищами происходит очерствение чувств. Хотелось видеть в людях больше теплоты и участия друг к другу, организацией “Коммуны” я думал достичь создания такого спаянного товариществом коллектива.

— Разумеется! Никола — просто чудо. Ты можешь ею гордиться.

Аморальных целей при самой организации “Коммуны” я себе не ставил. Постепенно, однако, в силу морально-бытового разложения членов и, в частности, усилившихся у меня мистических настроений “Коммуна” наша выродилась в антиобщественное образование с аморальными мистическими оргиями, приведшими нас к ряду трагических эксцессов на сексуальной и др. почве»[1238].

Но даже если бы все так и было, то причиной смертного приговора Глебу Бокию это не могло стать. Аморальность поведения осуждалась обществом, прорабатывалось партбюро на заседании первичной партийной организации. Но не влекла за собой пятьдесят восьмую расстрельную статью. Поэтому следствие очень оперативно меняет тактику и переносит свои вопросы из области морали в область измены Родине.

— Я и горжусь.

И важной фигурой в деле обвинения становится Николай Рерих. В допросах Бокия художник фигурирует как английский шпион. Цитата из дела:

— Знаю, я вел себя не так, как должен себя вести взрослый, ответственный человек, — говорю я. — Николе всего тринадцать, по закону отвечаешь за нее ты, а я… Кто я такой? Никто, в сущности. Но, видишь ли, все так запуталось… одним словом, я только хочу сказать, что она ни в чем не виновата. — Я выдавливаю из себя смешок. — То есть я не о том говорю, что она соврала тебе и сбежала на вечеринку, а о том, что написала мне. Она ни в чем не виновата, Кейтлин. Она просто не хотела тебя огорчать. Это я во всем виноват. Мне следовало настоять, чтобы она сразу обо всем тебе рассказала, но… словом, я этого не сделал. Прости.

«ВОПРОС: Каким образом осуществлял Барченко связь с английской разведкой? Кому именно он направлял те сведения, которые вы передавали ему, и от кого конкретно получал указания?

ОТВЕТ: Мне известно, что связь с заграницей свел через Латвию, где находилась одна из баз нашего “Единого трудового братства”, возглавлявшаяся личным другом Барченко Треем Эрнстом Карловичем. Кроме этого, в Москву иногда приезжали специальные агенты английской разведки, привозившие с собой указания по работе. В частности, в 1926 году, в тот период, когда мы пытались связать нашу разведработу с Ага-ханом[1239], из Индии в Москву приезжал английский шпион, связанный также с Ага-ханом известный художник Рерих. Рерих посещал во время своего пребывания в Москве Ягоду, Трилиссера, который даже консультировался у Рериха по поводу выдвигавшейся Барченко теории Шамбалы и его планов в связи с религиозно-политическим центром…»[1240]

Утверждение про «английского шпиона Рериха» в допросе возникает со слов Бокия. Скорее всего, этот поворот был предложен ему следствием. Само по себе имя Рериха у следствия возникнуть не могло – кто-то должен был предоставить эту информацию следователю, причем информацию чрезвычайно секретную. Ей решили пожертвовать ради конструирования обвинения против Бокия и других подследственных.

— Поначалу, когда Никола все мне рассказала, я разозлилась на тебя. Страшно разозлилась… и испугалась. Я ведь ничего о тебе не знала. Кто ты, чем занимаешься, что ты за человек. Никола могла попасть в беду… но, должно быть, я виновата в том, что она так доверчива.

Комментируя дело Бокия, Разгон писал: «…он стал масоном еще в 1909 году: вступил в ложу, где членами ордена были и академик Ольденбург, и художник Рерих (который везде именуется “английский шпион Рерих”), и скульптор Меркуров… Ложа продолжала активно существовать, от нее ответвилось “Великое братство Азии”, где уже начинается нечто из романов Луи Буссенара: таинственная секта исмаилитов, их легендарный и зловещий глава Ага-хан, бродячие дервиши-шпионы…»[1241]

В интервью, которое я у него брал, Разгон уже не был столь ироничен, сообщив: «Может быть, у Бокия были какие-то связи с дервишами. Я ведь не знаю точно, чем он занимался. Профессия бродячего дервиша использовалась всеми разведчиками мира. Без исключения»[1242].

— Почему?

Это так: например, Андрей Станишевский, наш «молодой лама», действительно был знатоком учения исмаилитов. И возможно, одним из лучших в мире. Он писал книги об их учении, специальные доклады в ЦК ВКП(б) и был знаком с религиозными авторитетами, жившими в зоне ответственности Памирского погранотряда ОГПУ в столице Горного Бадахшана Хороге. Но Станишевского процесс обошел стороной.

— Она постоянно расспрашивала меня о тебе. Даже когда была совсем маленькой. А я хотела дать ей понять, что ты от нее не отрекался. И не живешь с нами только потому, что ничего не знаешь. Всегда старалась показать тебя в самом лучшем свете. Рассказывала ей, о чем ты мечтал, чего хотел добиться в жизни. Изображала тебя каким-то героем. Хотела, чтобы она тобой гордилась. Так что, думаю, это отчасти моя вина. И все же — как ужасно, что она столько времени мне лгала, скрывала такой огромный секрет! Я же ее мать, самый близкий человек! Она должна все мне рассказывать!

Дела «Единого трудового братства» и Бокия принадлежали к тем, которые Сталин контролировал лично. И хотя прямого подтверждения этому вроде и нет, но сам статус арестованного и подпись вождя, связанная с двумя датами расстрелов Бокия, от 1 ноября 1937 года – отмененного[1243] и от 13 ноября 1937 года – одобренного[1244], подтверждает полную вовлеченность Сталина в события. В том числе – и в объявление Рериха английским шпи оном.

А были ли у главы СССР настоящие основания так считать? Об этом говорили события в Сиккиме в 1928 году и прямое обращение художника за деньгами к британскому консулу Бейли – действительно заклятому врагу СССР. И этот факт Рерих тоже признал в документах: «Нужно было расплачиваться… и с полковником Бейли, у которого нам пришлось одолжиться в Гантоке».[1245]

— Она боялась тебя огорчить, — повторяю я. — Боялась, ты решишь, что она мало тебя любит. Что тебя одной ей недостаточно. Подумай сама: ей и без того было нелегко, а, если бы она сразу все тебе рассказала, пришлось бы иметь дело еще и с твоими чувствами.

Имелись ли другие поводы для подозрений, помимо контактов Рериха с Бейли? Да, имелись.

Вот что сообщала британская разведка о данных, полученных от английского консула Гиллана в Западном Китае: «До генерального консула Кашгара дошла информация, что Профессор и его спутники отправились прямо из Урумчи в Москву. Это путешествие на первый взгляд любопытно, учитывая хорошие верительные грамоты, с которыми профессор Рерих первоначально обратился за разрешением посетить Индию»[1246].

— И своей жене ты ничего не рассказал по той же причине? — резко спрашивает Кейтлин.

Упомянутые «хорошие верительные грамоты» описаны в начале того же документа: «В мае 1920 года профессор Рерих, вооруженный рекомендательными письмами от сэра Денисона Росса и мистера Липера из министерства иностранных дел, получил визу в Индию в Лондоне»[1247]. Эти два человека были важными фигурами в британских спецслужбах. Одно это могло послужить причиной подозрения спецслужб советских. Однако мы помним, какие неимоверные усилия приложил тогда Рерих, чтобы вернуться в Индию, где его ждала жена, – вплоть до писем архиепископа Кентерберийского и великой княгини Ксении Александровны Романовой.

Я Молчу. Этот упрек я заслужил. Выглядит все это так, словно своей ложью я узаконивал ложь Николы, — и, пожалуй, так оно и есть.

Другой подозрительный фактор в глазах тех, кто привык подозревать всех подряд: то, что, несмотря на кажущееся сопротивление английских властей, имевших всю информацию о его пребывании в Москве и Улан-Батор и о его желании въехать в Лхасу с особой миссией, Рерих после тибетского пленения все-таки возвращается в индийскую долину Кулу. Он не был схвачен, не попал под следствие, не был выслан из британской колонии. Если не считать процедурных препятствий от Форин-офис и МИ-5, у него не было никаких проблем в Индии. Даже более того – он совершил поездку в Японию, Китай, Маньчжоу-Го и снова благополучно вернулся в Индию.

Кейтлин немедленно извиняется.

Лев Разгон пишет про ознакомление с материалами расследования на своего тестя Бокия: «Все эти грифы “сов. секретно” и пр. – ничего не стоят. Из этих дел ничего нельзя узнать. Правда, они дают то, что называется “толчком к размышлению”»[1248]. И тем не менее сегодня канва дела «Единого трудового братства» ясна, как и роль Рериха в этой невероятной эпопее.

2

— Прости, — говорит она. — Я не должна была этого говорить… но, боже мой, все так запуталось!

Дело «Единого трудового братства», фигурантом которого по касательной стал Рерих, на первый взгляд не такое уж и простое. Главными его лицами являлись Глеб Бокий и Александр Барченко. С ними велась странная и очень необычная работа, связанная с выяснением «желательной» вины и редактурой финального обвинения. Прошение на арест Бокия было направлено 7 июля 1937 года. В этот день были поставлены визы: «По распоряжению наркома арестовать», – написано карандашом рукой замнаркома внутренних дел СССР, комиссара госбезопасности второго ранга Льва Бельского. А сутки спустя: «Согласен. Фриновский[1249]»[1250].

Текст прошения о санкции на арест впечатляет: «Тов. Ежову. Прошу санкционировать арест гр-на Бокия Глеба Ивановича. Бокий Г. И. член ВКП(б), начальник ГУГБ, состоял членом к-р (контрреволюционной – ОШ) масонской организации “Единое трудовое братство”, занимавшейся шпионажем в пользу Англии. Кроме этого, Бокий Г. И. являлся организатором антисоветского спиритического кружка, устраивавшим тайные сеансы “предсказаний событий”»[1251].

— Ты права, — отвечаю я. — Это одна из причин, по которой я ничего не сказал Иззи.

Поиски обвинений для Бокия, как мы помним, начинались с «аморалки» и заканчивались уже «изменой Родине» и «созданием контрреволюционной террористической организации». В делах этих осужденных много самой разнообразной экзотики, как то: предсказания, связь с масонами, дервиши и т. д. Однако иногда в этом следственном мороке 1937 года всплывали и истории, способные действительно напугать высшую власть.

Один из таких моментов возникает на допросе Александра Барченко. Вот что он рассказал следователю: «После того как я вернулся из алтайской экспедиции, ко мне в Ленинград, куда я переехал после провала афганской экспедиции, явились Рикс, Отто и Владимиров и устроили мне скандал. Угрожая мне (отправить меня в мясорубку), они требовали, чтобы я без их ведома не предпринимал никаких шагов для поездок на Восток и подчинялся их контролю в своей работе (исследовательской).

Вопросы

ВОПРОС: На чем они основывали свои угрозы? Чем они могли бы повредить вам?

ОТВЕТ: Отто, Рикс и, кажется, Владимиров еще раньше говорили мне, что у них есть какая-то “черная книга”, собрание документов, где собраны компрометирующие материалы на многих ответственных работников, что дает им в руки неограниченное оружие. Ко гда они скандалили со мной, они говорили, что им ничего не стоит уничтожить меня (отправить в мясорубку). Об этом обстоятельстве и, в частности, о “черной книге” писал и говорил т. Бокий»[1252].

Что это за «черная книга» с компроматом? Ответ на вопрос я нашел в труде Геннадия Соколова, историка советских спецслужб, знавшего первого главу КГБ Ивана Серова, уже появлявшегося на этих страницах. Правда, «черная книга» тут превратилась в «черную тетрадь»: «На мой прямой вопрос Серову, что стало с “черной тетрадью”, он сказал, что отдал ее Хрущеву. Подробности содержания тетради он мне не раскрывал, да я и не настаивал на этом. Надеялся, что все еще впереди. Думал, закончу две свои книжки, возьмусь писать третью: о самом Серове и “черной тетради”. Генерал был согласен. Связывал с нашим сотрудничеством определенные надежды»[1253].

Кейтлин вдруг мягко смеется. Я смотрю на нее, ожидая объяснений, и она объясняет:

Я думаю, что слова «книга» или «тетрадь» вводят нас в заблуждение. Они абсолютно условны. В реальности это должен был быть массив дел, папок. И, если говорить об их передаче Серовым Хрущеву в 1954 году, некоторые из них, без всякого сомнения, формировались еще в ту эпоху, когда Бокий и Барченко были живы. В сущности, это должны быть материалы Общего отдела ЦК, при котором-то и существовал Спецотдел ОГПУ Бокия. Созданный Лениным как фильтр для темной и негативной информации о сотрудниках высшего аппарата, к 1937 году он превратился в личную канцелярию Сталина. Как выясняется, в июле 1954 года Серов по распоряжению Хрущева приступил к уничтожению того, что называлось «документы, содержавшие провокационные и клеветнические данные»[1254]. Но уничтожались дела выборочно, по просьбе нового первого лица. Двести шестьдесят одна страница переписки о самом Н. С. Хрущеве были уничтожены сразу. Часть материалов, касавшихся лиц, с которыми Хрущев предполагал контактировать были первоначально отсмотрены – это, например, агентурные разработки на Александра Фадеева, Константина Симонова, Александра Твардовского, Семена Буденного, маршала Малиновского.

Любопытно, что в 1937 году дрейф следствия по Барченко в сторону «черной книги» был прекращен. По отношению к самому Барченко следствие тоже поменяло тактику. Теперь главными его грехами объявлялись контрреволюционная деятельность, связь с британской разведкой и масонами.

— Извини. Ты, наверно, думаешь, я с ума сошла. Мне просто вдруг захотелось спросить, как ты живешь. Ерунда какая-то, верно? Столько всего надо обсудить, а я веду себя так, словно случайно столкнулась с тобой на улице… ну хорошо: как ты живешь?

— Хороший вопрос, — говорю я. — Отвечаю: бывало и получше.

В окончательном виде приговор, оформленный в закрытом судебном заседании от 25 апреля 1938 года, выглядел так: «Барченко Александра Васильевича, 1881 г. р., бывшего Зав. Лабораторией ВИЭМ, – в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-6, 58-8, 58 УК РСФСР. Предварительным и судебным следствием установлено, что Барченко, будучи завербован английской разведкой для шпионской и террористической работы, создал к-р (контрреволюционную – ОШ) масонскую, террористическую и шпионскую организацию “Единое трудовое братство” и занимался шпионской деятельностью в пользу Англии. С целью парализации разведывательной работы советских органов и выдачи английской разведке связей Коминтерна на Востоке он, Барченко, проник в аппарат ОГПУ в 1925 году. В своей к-р и шпионской деятельности Барченко был организационно связан с Бокием, Москвиным и др. Признавая виновным Барченко в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58-6, 58-8, 58 УК РСФСР, и руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верхсуда СССР приговорила Барченко Александра Васильевича к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный и в силу постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. приводится в исполнение немедленно»[1255].

Одновременно с Барченко по делу проходила уже упоминавшаяся нами жена его ученика и подвижника Лидия Николаевна Шишелова, дочь бывшего депутата Государственной думы Маркова, которая была арестована 26 мая 1937 года. Она работала лаборанткой нейроэнергетической лаборатории ВИЭМ, руководимой Барченко.

— Согласна. — Она глубоко вздыхает, словно старается расслабиться. — Никола мне все о тебе рассказала. В смысле, все важное. Не могу поверить, что ты работаешь в журнале для девочек! Она рассказала, что ты даешь советы девочкам в «Крутой девчонке», и я невольно рассмеялась.

Однако ее мужу Юрию Шишелову удалось бежать от органов и вообще навсегда уйти от преследований карающего меча. Схема его побега доказывает, что, возможно, и у самого Барченко все-таки имелся план тайной эвакуации из Москвы для семьи и даже некоторых членов своей организации. На эти мысли наводит то, что Шишелов бежал из столицы в город Боровичи Новгородской области, где успешно скрылся от преследователей, которые так и не нашли его следов. А ведь этот город и надежный адрес в нем могли быть указаны Шишелову только Барченко, который в 1909–1911 годах жил в Боровичах, когда по полицейскому разрешению давал там частные консультации как врач и занимался хиромантией. То есть имел в городе широкий круг знакомых, в дальнейшем поддерживал с ними связь, так что они были готовы предоставить ему и его людям убежище.

— Понимаю, для взрослого человека работенка странная. Но на самом деле — работа как работа. Журналисту порой приходится зарабатывать на жизнь самыми удивительными способами.

Возможно, другим элементом успеха Шишелова было то, что сам он в прошлом был милиционером, знал оперативную работу. И наконец, третий фактор его успеха: по дороге в Боровичи он мог воспользоваться и конспиративными квартирами беловодцев, к секте которых принадлежал. Это тем более удивительно, что он, наряду еще с одним членом «Единого трудового братства», дипломатом Владимиром Королевым[1256], был наиболее близок с Барченко и, судя по письмам, которые он посылал Светозару Барченко в хрущевские времена, осведомлен о многом, что делалось в Спецотделе в 1920–1930-е годы и составляло государственную тайну СССР.

Рерих являлся одним из главных фигурантов большого и резонансного дела «Единого трудового братства», подававшегося следствием как крупный заговор в верхах, который предполагал не только участие в спиритических сеансах и предсказаниях будущего, что для Николая Константиновича было делом привычным, но и взрыв в Кремле. На обвинениях в связи с художником были построены расстрельные приговоры. А само расследование, как мы увидим, отнюдь не закончилось 1937–1938 годами.

— Ты же хотел играть в рок-группе?

И тем более удивительно, что Николай Рерих собирался вернуться в СССР.



— Да я вообще много чего хотел. А в результате стал музыкальным критиком. Прости… это ужасно, но не могу припомнить, кем ты хотела стать.

Прошение об аресте Бокия Г. И. от зам. наркома внутренних дел СССР Бельского Л. ЦА ФСБ. Р-8467. Л. 1. Публикуется впервые