И делает это отлично.

Моя задача — обслуживать посетителей, наливать пиво, вино или что-нибудь покрепче, а еще выслушивать их истории.

Ведь люди, и вообще любые живые существа, чаще всего приходят в бар, чтобы не просто выпить, но и поболтать. И бармен обязан уметь не только смешивать коктейли, а также слушать.

Если это, конечно, хороший бармен.

Ну а я себя плохим не считаю.

– Эдгар был сильно пьян в тот вечер, – промолвил Фрэнк едва слышно. – Я не хотел, чтобы он приходил ко мне на квартиру, не хотел видеть его снова. Но ему хотелось показать свое превосходство надо мной, как всегда. Помню, он спросил: «Ты знаешь, что я делаю, над чем мы работаем?» А потом сказал, прильнув так, чтобы я не мог уклониться… Он сказал, что это атомная бомба. Понимаешь, я никогда всерьез не верил, что они ее создадут, вопреки фильму с атомным грибом. Мне казалось, что в кои-то веки наше правительство и немцы правы, объявив его подделкой. Потому что для получения урана, взрывчатого вещества в бомбе, требуется колоссальное, невообразимое количество руды.

Но обычные люди, желающие рассказать о том, как их обижает жена и какой козел — начальник, в «Красную розу» не приходят. Наше заведение прячется от их взглядов, и обладатели банальных рассказов идут в другие бары, кафе и рестораны, которых в Москве сотни, на любой вкус и кошелек…

– Американцы получают руду из Канады, – сказал Дэвид.

К нам заходят только обладатели оригинальных, необычных историй.

Фрэнк изменился в лице:

Ну и еще завсегдатаи. Но о них разговор особый.

– Откуда ты знаешь?

– Эти сведения содержались в документах Министерства доминионов. Один из тех секретов, которые я передал Сопротивлению.

Хмурым декабрьским вечером, когда погода никак не могла определиться, осенняя она или зимняя, у нас было пусто, точно в заброшенном склепе. За окном сыпалась помесь дождя со снегом, редкие прохожие шагали, уткнув носы в воротники, и шансов на то, что кто-то зайдет, было очень мало.

В такую погоду может явиться тот, кому нужно срочно выпить, или завсегдатай, живущий в двух шагах.

– Все естественники говорят про атомную бомбу с тех самых пор, как в тридцать восьмом году была доказана возможность ее создания, – сказал Фрэнк. – Но Эдгар мне рассказал, что американцы экспериментировали годами, большую часть сороковых, и смогли путем очистки получить новый вид урана, так называемый изотоп. Нескольких чемоданов этого вещества достаточно, чтобы уничтожить город. Он поведал мне основное, и я, как естественник, понял. Это заняло несколько минут. Всего несколько минут. – Фрэнк покачал головой. – Понимаешь, если кто-то хочет создать атомную бомбу, то сведения, которые сообщил мне Эдгар, сэкономят ему годы изысканий. Многие годы. Немцы способны это сделать. Помню, Эдгар похвастал, что одной сделанной американцами бомбы – всего одной – довольно, чтобы в мгновение ока стереть с лица земли центр Лондона.

Но в понедельник и те, и другие возникают редко.

– Господи Исусе! – промолвил Дэвид.

Я читал газету, негромко подпевая Тарье Турунен, чей голос доносился из динамиков нашей аудиосистемы.

– Потом он понял, что натворил, и велел мне все забыть. – Фрэнк рассмеялся; Дэвид уловил в его голосе какие-то странные, безумные нотки. Потом Фрэнк продолжил, понизив голос: – Вот это и разозлило меня сильнее всего. Я вышел из себя и толкнул его. Но толкнул слишком сильно, и он выпал из окна. А потом я, наверное, сошел с ума.

Скрипнула дверь, я повернул голову.

– То, что ты услышал, любого может свести с ума, я так думаю.

Вошедший в «Красную розу» мужчина выглядел так, словно только что бежал. Волосы его намокли, капли влаги блестели на лбу. Дорогое пальто из темной ткани было расстегнуто, под ним виднелся темно-синий костюм, из-под шарфа торчал узел голубого галстука.

Фрэнк грустно улыбнулся:

В руке гость держал портфель из настоящей кожи.

– Но я и до того был слегка с приветом. Так что много не потребовалось.

— Прошу, заходите, — сказал я, отложив газету. — Если хотите поесть, то это не к нам. Зато насчет выпивки — полный порядок.

– Мне кажется, мы все слегка спятили в этом ужасном мире.

И я указал себе за спину — на полки, где рядами стоят разноцветные бутылки.

– Быть может, – отозвался Фрэнк. – Ты не представляешь, какое это облегчение – поделиться с другим. Я знаю, ты никому не скажешь. Наверное, мне стоит пойти и прилечь. – Он нервно рассмеялся. – Сегодня ночью нам едва ли удастся выспаться, а?

Чего тут только нет: ликеры, водка, коньяк, вина со всех концов Земли, текила, мескаль, кальвадос, абсент, граппа, ракия, арака…

– Верно, – согласился Дэвид, посмотрев на него.

Для завсегдатаев имеется еще неприметный шкаф с особыми напитками, но его я демонстрировать не собирался.

– Ну, пока. – Фрэнк помедлил и добавил: – Удачи.

Мужчину в пальто я видел впервые.



— Э… да… — сказал он, подходя к стойке. — Выпить? Это можно. Это то, что мне сейчас нужно.

Дэвид постоял с минуту у закрытой двери, потом повернулся и выглянул в окно. И увидел Сару, шедшую к нему по улице: в странной одежде, с коротко подстриженными волосами незнакомого – рыжего – цвета. Скуластое лицо выглядело утомленным, безжизненным. «Что я с ней сотворил?» – подумал он.

Его серые глаза полнило беспокойство, в голосе ощущалось напряжение, а руки он сжимал в кулаки.

— Если вы замерзли, могу сделать глинтвейн, — предложил я.

Глава 52

— Нет. Лучше чего-нибудь покрепче. Водки.

Он уселся на один из табуретов перед стойкой, а я потянулся за бутылкой «Хлебной слезы». Эту водку производят в Нижнем Новгороде и мало ценят за его пределами.

И совершенно зря.

Туман окутывал столицу вот уже три дня; создавалось ощущение, что он никогда не кончится. Гюнтер купил в аптеке маску на лицо. Но это помогло мало: от смога в носу и в горле жутко першило, почти постоянно болела голова. Болеутоляющие он не принимал – проку от них было немного, а разум притуплялся. В тот вечер, когда пришла весть о смерти Гитлера, Гюнтер возвратился домой поздно. Геббельс, новый фюрер, произнес речь, в которой восхвалял все достижения Гитлера: восстановление величия Германии, установление ею господства над Европой, сокрушение Сталина и сведение счетов с евреями. Исполнение исторического предназначения Германии. Он говорил о роскошных похоронах, которые состоятся в Берлине через неделю. До тех пор тело фюрера будет покоиться в рейхсканцелярии, у дверей которой уже начали собираться огромные очереди. Но Геббельс ни словом не обмолвился о войне, продолжавшейся на востоке. Это оставили Гиммлеру, обращение которого передали по радио спустя пару часов: медленно и невыразительно, как всегда, он говорил о необходимости уничтожить последние твердыни русских недочеловеков, все до единой.

— Пятьдесят? Или сто? — уточнил я.

Каждая радио- и телепередача собирала в посольстве толпы народа. Эсэсовцы и военные уже собирались в группы, тихо переговариваясь. Интуиция подсказывала Гюнтеру, что, если схватка за власть неизбежна, она начнется очень скоро.

— Давайте сто. И соку стакан, — сказал мужчина и, вздрогнув, нервно оглянулся на входную дверь.

Стопку он схватил жадно, точно утопающий — спасательный круг. Проглотил водку и принялся за сок.

Гесслер, когда у него прошло потрясение от кончины фюрера, быстро пришел в себя и переключился на текущие заботы. Он увлек Гюнтера к себе в кабинет и уселся за стол, решительный и энергичный, как прежде.

— Еще? — спросил я.

– Если переменится политика по отношению к русской войне или будут предприняты шаги против СС, мы должны быть готовы к удару, – сказал он. – Во имя Адольфа Гитлера и его наследия.

— Нет, не надо… не надо пока, — мужчина покачал головой, потер лоб и вопросительно глянул на меня.

– Это может обернуться гражданской войной, – заметил Гюнтер тихо.

– Они проиграют. Весь этот тупоголовый и чопорный высший класс, заправляющий армией. На нашей стороне – многомиллионные силы СС, все гауляйтеры и большинство членов партии.

Все понятно: клиент созрел для того, чтобы поговорить. История распирает его изнутри, и если не выпустить ее наружу, то она, того гляди, разорвет кожу.

– Шпеер уже высказался?

— Вы знаете, — не очень уверенно сказал мужчина, — на меня сегодня упала сосулька…

– Пока нет.

Я покачал головой.

– Как насчет Бормана?

— В самом деле?

Гесслер пренебрежительно отмахнулся:

— Да, когда я вышел из офиса, чтобы пообедать…

– После смерти Гитлера он ничего не стоит. Бормана можно не принимать в расчет. – Штандартенфюрер наклонился вперед. – Но наша миссия продолжается, теперь она еще важнее, чем прежде. Очень скоро я должен получить новости о том, где намереваются подобрать группу Манкастера. – Он улыбнулся. – У меня назначен телефонный звонок самому Гейдриху. Я сообщу вам о результатах. Мое положение как представителя Гейдриха и рейхсфюрера Гиммлера в этом посольстве еще более упрочилось.

Я вздохнул и приготовился слушать.

Позднее, в тот же день, Гюнтер еще раз допросил Дракса. Тот рассказал, как они выкрали Манкастера из больницы. И сообщил с оттенком гордости в усталом, хриплом голосе, что члены каждой ячейки Сопротивления не знают никого за ее пределами. Рассказал Дракс и о сопровождавшей их женщине. Родом из Восточной Европы, зовут Наталия. Больше ему ничего не известно. Это почти ничего не добавляло к информации, имеющейся в досье Гюнтера, – даже имя наверняка было псевдонимом. Судя по усталой удовлетворенности, читавшейся в глазах Дракса, тот понимал, что эти крохи ничем не помогут Гюнтеру. Во время допроса он кашлял и хватался за забинтованную грудь, явно причинявшую ему боль. Доктор сказал Гюнтеру, что у Дракса внутреннее кровотечение и он едва ли протянет долго. Значит, нужно поскорее передать его особой службе, чтобы ему хотя бы успели задать вопросы о шпионах в государственных ведомствах.



– МИ-пять распутывает сеть в ваших министерствах, – сказал Гюнтер. – Как всегда бывает при масштабных облавах, кое-кто раскололся. Среди прочих было названо имя видного деятеля из Министерства иностранных дел. Сэр Гарольд Джексон. – По блеску в глазах Дракса немец догадался, что это имя ему знакомо. – Когда особая служба пришла за ним в его хертфордширский дом, они с женой встали на пороге и выпалили в полицейских из дробовиков. А потом направили оружие друг на друга. Мы полагаем, что он возглавлял вашу ячейку.

Оттепель подкралась к Москве вчера, когда горожане дружно решили, что в город так и не придет весна. Но мороз сменился мерзкой сыростью, зазвенела капель, с крыш свесили острия первые сосульки.

Дракс не ответил. Гюнтер тонко улыбнулся:

Слишком большими они вырасти не успели, и коммунальные службы не обратили на них внимания.

– Ладно, эти вещи нас мало волнуют. Вскоре вы будете переданы особой службе, и пусть они сами допрашивают вас.

– Почему вы еще не передали меня? Зачем допрашиваете снова? Вы ведь не взяли пока Фрэнка Манкастера и остальных, ведь так?

– Скоро возьмем.

Но Василий Ильич Фомин, тридцати семи лет, хозяин сети из четырех химчисток, заметил, что крыша дома, где он снимал помещение под офис, ощетинилась ледяной порослью. Потом закрутился, погрузился в водоворот дел и забыл про то, что собирался позвонить в ЖЭК.

– Вы спокойный человек, не правда ли? – проговорил Дракс, чьи голубые глаза горели на смертельно бледном лице. – Вам нравится взывать к разуму. Но, судя по тому, что вы сотворили с Кэрол, с моими родителями, вы – адово отродье!

А сосульки напомнили о себе, когда он вышел на обед.

Гюнтер встал и навис над Драксом, в дыхании которого уже ощущался смрад близкой смерти.

Едва сделал шаг с крыльца, сверху донесся треск. Василий Ильич не успел и вздрогнуть, как его ударило по макушке тяжелым и холодным. Он взмахнул руками, перед глазами все закружилось.

– Вам никогда не приходило в голову, мистер Дракс, что, если бы вы ходили на работу, жили обычной жизнью и не лезли в чужие дела, как подобает простым рассудительным людям, с вашими родителями и вашим коллегой ничего бы не случилось? Это вы решили предать свое правительство и примкнуть к преступной шайке подонков. Именно вы. – Гюнтер распрямился. – Но вы отказываетесь это видеть, вы и вам подобные. Отказываетесь понимать, что пытаетесь обратить вспять ход мировой истории. И, кстати говоря, вот-вот будете сметены им.

Он поднялся и вышел из камеры.

Когда очнулся, понял, что сидит, прислонившись спиной к чему-то твердому, что голова страшно болит и кто-то бьет по щекам.



Вечером Гесслер сообщил ему свежие новости. Обмен радиосообщениями в районе Сассекса наводил на мысль об активных переговорах членов Сопротивления в том районе.

— Жив, Ильич? — спросили голосом мощным, точно рев водопада, а носа коснулся запах перегара.

– У меня подключены серьезные ресурсы на острове Уайт. Все они ранее были переданы в мое распоряжение. Гейдрихом.

Его худощавую грудь распирало от гордости, и Гюнтер понял, что, если дойдет до конфликта между СС и армией, Гесслер будет до конца сражаться на стороне СС, как и он сам.

Голос и «аромат» Василий Ильич знал. Они принадлежали Петровичу — дворнику, следившему за чистотой около их офисного здания. Тот работал здесь чуть ли не с начала девяностых, был на короткой ноге со всеми, от топ-менеджеров до секретарш, и любил рассказывать старые анекдоты.

– Мы их возьмем, – продолжил Гесслер. – Накроем всех. – Потом он нахмурился. – Кстати, Шпеер произнес в Берлине речь о необходимости замедлить набор иностранных рабочих для военной промышленности. И предложил нанимать женщин – да, женщин! – чтобы снизить потребность в рабочих из Франции и других стран по мирному договору сорокового года.

– Хочет посеять там недовольство.

— Вижу, что жив, — сказал Петрович. — «Скорую» вызвать?

Гесслер покачал головой:

– Если бы только это. Он ослабляет наши позиции перед заключением мира с тем, что осталось от России. Он и Геббельс. Геббельс осознал еврейскую угрозу, а вот русскую – нет. Ну ладно, мы с этим разберемся. – Штандартенфюрер бросил взгляд на Гюнтера. – Не думаю, что в течение ближайших часов будут новости, касающиеся нашей операции. А затем события, вероятно, начнут развиваться очень быстро. Ступайте к себе на квартиру и ждите вестей. Постарайтесь поспать, – добавил он. – У вас усталый вид.

— Нет, не надо…



Головная боль уходила, а в остальном Василий Ильич чувствовал себя неплохо.

Добравшись до дома через туман, Гюнтер сел и стал смотреть Би-би-си. Диктор уважительно, в траурной манере говорил о понесенной Германией утрате. Хотя было поздно и шел снег, в Берлине у рейхсканцелярии выстроились поистине огромные очереди. За новостями шел льстивый сюжет о жизни Геббельса. Гюнтер выключил телевизор и задумался о последствиях, которые смерть Гитлера могла вызвать в Британии. При Геббельсе англичане будут надеяться на стабильность режима и наверняка на соглашение с Россией. Как всегда, рассчитывают на легкую жизнь, с горечью отметил он. Британцам несвойственно понимание расы, они знают только национальную и имперскую гордость. Это половина пути к расовой гордости, но им не суждено пройти его целиком. Разве что со временем, если премьером станет Мосли. Гюнтер подумал о гражданской войне в Германии: армия против СС. Даже если СС победит, страна будет страшно ослаблена. И это после всего, чего они достигли.

Открыв глаза, он нервно всхлипнул и подумал, что к врачам все-таки стоит обратиться.

Накануне он получил рождественскую открытку от сына, с изображением праздничной елки в Севастополе. Михаэль писал, что матери и отчиму пришлось отдать под арест служанку-украинку за кражу серебряных ложек, некогда принадлежавших матери Гюнтера. Ее должны повесить. Михаэлю было жалко ее, но мать сказала, что так надо.

Гюнтер подумал о Гансе, брате-близнеце. Ему вспомнилось первое Рождество, когда брат приехал на побывку с русского фронта. Вспомнилось, как он говорил с суровой убежденностью, что война в России – это кульминация борьбы между низшей и высшей расами. Восточная Европа с ее расовой мешаниной – вертеп, отхожее место, которое Германии предстоит вычистить. Расы не могут смешиваться, не должны. Ганс рассказывал, что видел тысячи русских пленных, захваченных после больших маневров охвата в 1941 году. Их сгоняли в гигантские степные лагеря с колючей проволокой и вооруженной охраной – и оставляли умирать от голода и жажды. Ганс видел, как пленные рыли ямы в земле, пытаясь укрыться от дождя и холода. «От этих лагерей воняло за многие мили, – говорил Ганс. – Эти люди попросту вернулись в животное состояние».

Петрович сидел рядом на корточках, сине-оранжевый комбинезон его, как обычно, покрывали грязные пятна. Торчала черная борода, вот только глаза на смуглом лице были желтыми, словно у кота, а зрачки — вертикальными.

И тем не менее, подумал Гюнтер, русские до сих пор сражаются. И вскоре получат помощь от американцев, судя по заявлениям Эдлая Стивенсона. Все эти годы ресурсы Германии уходили исключительно на эту войну. Имея более способных генералов, можно было бы сделать очень много, получив в свое распоряжение ресурсы России. Если война на востоке будет выиграна, еще есть шанс построить новую Европу, где каждая страна станет вассалом Германии, но сохранит собственную расу и национальность. Быть может, тогда Германия направит свои гигантские ракеты в космос и даже отправит человека на Луну. «Однажды, – размышлял Гюнтер, – мы это сделаем».

Из густой шевелюры дворника выпирали багровые рожки в мизинец длиной.



«Контактные линзы, — подумал Василий Ильич. — А рога можно в магазине купить, на проволоке».

На несколько часов он забылся крепким, без сновидений, сном. В семь утра его разбудил звонок помощника Гесслера: следовало явиться в посольство. Гюнтер нацепил на лицо маску и снова побрел через туман. Только начало светать, прохожих было еще мало, вокруг царила полная тишина. У Гюнтера возникло вдруг чувство, что он сбился с пути и оказался один среди бесконечной пустыни. Он сосредоточил внимание на слабом желтом свете уличных фонарей и сердито сказал себе, что не должен поддаваться глупым фантазиям. Это всего лишь плохая погода, чудеса цивилизации окружают его со всех сторон, просто временно скрыты из виду смогом. Однажды, дайте только срок, немецкие ученые найдут, среди прочего, способ влиять на погоду.

— Ты что, на маскарад вырядился? — спросил он.

— Какой маскарад? — Петрович удивленно мигнул и поднялся. — Ильич, ты что?



Василий Ильич почувствовал, что краснеет. Поспешно встал, переждал легкое головокружение и принялся отряхивать брюки.

Гесслер, сидевший у себя в кабинете, снова излучал непоколебимую уверенность, его глаза сверкали под пенсне. Гюнтер обратил внимание, что на столе снова царит порядок. Штандартенфюрер размахивал листком бумаги, на котором было нацарапано несколько цифр.

— Я долго валялся? — спросил он.

– Мы установили местонахождение субмарины, Гот, – торжествующе сообщил он. – Мы знаем, где она поднимется на поверхность! Группу должны подобрать сегодня ночью.

— Пару минут. Я сразу подошел, — голос дворника сделался удивленным. — Только я не понял, чего ты шлепнулся? Лед-то я еще утром счистил…

Сердце Гюнтера подпрыгнуло от радости.

— Сосулька, — Василий Ильич огляделся, но крыльцо и тротуар рядом с ним были чисты. То, что упало с крыши, исчезло без следа. — Она точно была… упала мне на макушку… честное слово…

– Как? Как вы это узнали?

— Да? — Петрович ухмыльнулся, лицо его на мгновение стало обычным, потом вновь вернулись красные рожки и желтые глаза. — Как скажешь, Ильич. Давай расскажу тебе…

– Отчасти благодаря вам! – Гесслер расплылся в улыбке. Гюнтер теперь стал его любимчиком. – Это вы предположили, что их должна забрать подводная лодка, вы обманом вытянули из Дракса признание в том, что это должно произойти в часе пути от Лондона. Всем станциям прослушки на острове Уайт со вчерашнего дня было велено искать сообщения о пересадке группы на субмарину, и они только что перехватили его! Одаренный народ, наши эсэсовские специалисты. Они засекли резкий рост числа радиограмм. Манкастера и еще четверых должны подобрать в маленькой бухте близ деревушки под названием Роттингдин, в Сассексе, завтра, в час пополуночи. При условии, что погода не ухудшится, но нас уверяют, что этого не произойдет.

— Нет, извини, но я пойду. Тороплюсь.

– Им удалось расшифровать сообщение?

В этот момент Василию Ильичу было точно не до бородатых анекдотов.

– Да. Слава богу, англичане передали нам все технологии, разрабатывавшиеся в Блетчли-Парке с сорокового года, – мы поступили очень умно, включив этот пункт в тайные статьи договора. Американцы понятия не имеют, что мы взломали их коды. Манкастер и его люди будут стоячей мишенью.

Раздраженно дернув плечами, он кивнул дворнику и заторопился прочь от места собственного позора.

Штандартенфюрер просиял.

Деловой человек, солидный мужчина, а валялся на земле, точно пьяный бомж!

– И мы ничего не сообщим британцам.

Меж тем последствия удара по голове проявляли себя довольно странным образом. Окрестности офиса, знакомые до последней пяди, выглядели чудно. Клубились облачка серого, непонятно откуда взявшегося тумана, дома казались больше, чем раньше, тускло горели причудливо изогнутые вывески.

– Верно. И никому за пределами СС.

На мгновение Василию Ильичу показалось, что он угодил в какое-то другое место.

Гюнтер откинулся в кресле.

Он остановился и оглянулся.

– Итак, при удаче Манкастер приплывет прямо к нам в руки, – медленно проговорил он.

Дворник стоял на том же месте, смотрел вслед, и глаза его пылали желтым, точно автомобильные фары.

– Да. Тумана над побережьем нет, погода будет спокойной и ясной. В половине первого их заберет с пляжа лодка, на веслах будет один из местных жителей. Ему предстоит переправить их на субмарину, которая всплывет. Это рискованно для иностранной подводной лодки – лишнее доказательство того, как важен вопрос для американцев.

Гюнтер на миг ощутил полнейшее, радостное удовлетворение. Он стал называть имена, загибая пальцы:

Почесав в затылке, Петрович щелкнул себя по правому рогу и пошел прочь. Василий Ильич нервно вздрогнул и двинулся дальше. Протиснулся меж припаркованными машинами, перешел улочку и оказался у входа в «Винный бутик».

– Манкастер, Холл, Фицджеральд и эта Наталия. Пятая, надо полагать, – жена Фицджеральда. – Он посмотрел на Гесслера. – Как мы это осуществим, герр штандартенфюрер?

Магазин, где торговали элитным алкоголем, тоже изменился. Рядом со знакомой дверью из белого пластика появилась вторая — черная, глухая и массивная, из непонятного материала, похожего на камень.

Гесслер сцепил руки на плоском животе.

Прямо на ней виднелись горящие буквы, образующие слово ОТКРЫТО.

– Это будет наша операция, эсэсовская, без поддержки посольства. Я собираюсь послать туда вас с несколькими надежными людьми – полудюжиной, если получится. Подумываю включить Каппа, который присутствовал при допросе Дракса.

— Неужели это мне кажется? — Василий Ильич облизнул пересохшие губы. — Тогда мне надо срочно к психиатру…

Гюнтер кивнул:

Он вздохнул, сделал шаг и толкнул черную дверь, ручки на которой не было. Та неожиданно легко подалась, стала видна уходившая вниз лестница, грязные и потертые ступени. Василий Ильич вступил на первую из них, удивляясь связности собственного бреда.

– Он производит впечатление толкового человека.

Спустившись, оказался в полутемном подвальчике, напоминавшем винный магазин советских времен. Тут царил кисловатый запах, стояли штабеля ящиков с бутылками, пол выглядел настолько грязным, словно его не мыли никогда. На маленьких окошках странно смотрелись занавески из плотной ткани.

– Я изучил карты, и мы сейчас же пошлем разведчиков, чтобы следить за местностью. Этот Роттингдин – всего лишь крошечная деревушка в расщелине между утесами, с крохотной бухтой. Вы спрячетесь там и возьмете Манкастера и его людей, когда те приедут. – Он серьезно посмотрел на Гюнтера. – Но нужно играть осторожно, мы не хотим, чтобы англичане пронюхали об этом. – Его голос зазвучал не так бодро. – Сегодня они должны были начать переправку евреев на остров Уайт, но туман внес свои коррективы. До меня дошли известия, что мероприятие отложено до нового года. Не удивлюсь, если тут замешана политика. Ходят слухи, будто Роммель сообщил Бивербруку, что никакой спешки с транспортировкой нет.

— Чем могу служить? — шепнули Василию Ильичу в ухо, и тот с трудом отогнал искушение подпрыгнуть и закричать.

Гюнтер нахмурился:

Юноша-продавец мог похвастаться бледной кожей и огромными черными глазами. Одет он был в длинный темный балахон с прорезями для рук, а на пальцах носил кольца из бронзы. Они тускло поблескивали в полумраке, чернели нанесенные на них уродливые значки.

– Военные никогда прежде не возражали против транспортировки евреев.

— Э, что? — ошеломленно спросил Василий Ильич.

– Нет, но им зачастую требовался пинок сверху, от фюрера, да упокоится душа его с миром. Вы же их знаете: вечно ноют, что это не дает им победить русских, оттягивает ресурсы. – Он снова воззрился на Гюнтера. – Со смертью фюрера все переменилось. Если потребуется – избави бог – произвести политическую перестановку в Берлине, войска СС готовы выступить против армии. И если борьба затянется, то, что известно Манкастеру, окажется очень важным, так мне сказали. – Он сосредоточенно посмотрел на Гюнтера. – Гейдрих знал, в чем тут дело, и теперь поделился со мной. Это касается атомного оружия. Бомбы. Самый большой приз из всех, и он вот-вот упадет в руки СС. Вот почему эта операция приобретает еще большее значение. Я уполномочен сообщить вам об этом. – Гесслер улыбнулся. – Видите, как вам доверяют.

— Вижу, вы впервые в нашем заведении, — продавец улыбнулся, не размыкая губ. — И вы не из моих сородичей. Но наш товар нужен многим. У нас отличный выбор. Имеется свежий продукт из Ирака, Сомали, с Балкан… Если предпочитаете выдержанный, то есть смысл взглянуть… Прошу за мной.

«Какая честь – совершить это, – подумал Гюнтер, – ради Германии, ради сына, ради памяти о любимом брате».

Чувствуя себя внутри фильма Дэвида Линча, который сколько ни гляди, все одно ничего не поймешь, Василий Ильич пошел за продавцом. А тот привел его к прилавку и стал вынимать из-под него запыленные бутылки без этикеток, бормоча при этом всякую ерунду:

– Спасибо, – тихо ответил он.

— Галиция, тысяча девятьсот шестнадцатый год. Очень рекомендую. Для обрядов — самое то. А вот это — Испания, тридцать шестой… Вот Германия, сорок пятый, но это очень уж банально…

Гесслер кашлянул:

Во всех бутылках плескалась густая багровая жидкость.

– Уильям Сайм поедет с вами.

— Я, пожалуй, пойду… — слабым голосом проговорил Василий Ильич. — Я не уверен… еще не определился…

– Разумно ли это, герр штандартенфюрер? – Гюнтер выпрямился в кресле. – Если Манкастер что-то скажет, если Сайм хотя бы пронюхает, что ему известно…

— Конечно, — кивнул продавец, и на бледной физиономии отразилось легкое сожаление. — Но если что — заходите. Мы всегда рады клиентам. Сделаем вам дисконтную карту…

– Нам необходим англичанин. Местным полицейским нужно сказать, что тут проводится операция, пусть не суют свой нос. Присутствие человека из особой службы успокоит их. К тому же Сайм в курсе всего насчет Манкастера и его группы. А если он выяснит то, чего не должен знать… Мы уже обсуждали, как решить эту проблему.

Василий Ильич кивнул и заторопился к лестнице. Выбравшись на улицу, он с наслаждением глотнул свободного от кислой вони воздуха.

Гюнтер ощутил неожиданный укол сожаления. Гесслер заметил это и наклонил голову:

Мимо проехал огромный, точно катафалк, «мерседес», а затем сверху упало неяркое свечение. Василий Ильич задрал голову, чтобы посмотреть, что сверкает, и замер с открытым ртом.

– Мне казалось, что он вам не нравится.

Между домами, неспешно взмахивая белоснежными крыльями, летел ангел.

– Верно. Но он оказал нам большую помощь. – Гюнтер тяжело вздохнул. – Однако, если понадобятся крайние меры, это не составит проблемы.

Он был хорошо виден на фоне блеклого зимнего неба. Лыжная шапочка, длинное белое пальто, из-под которого торчали ноги в туфлях. Задумчивое молодое лицо, улыбка и кейс, наручниками пристегнутый к тонкому запястью.

– Держите Сайма на коротком поводке во время завтрашней операции и после нее. Хочу, чтобы вы привезли его обратно сюда, в посольство. Вместе с Манкастером и его дружками. – Он посмотрел в глаза Гюнтеру. – Вас не затруднит?

Свет испускали крылья, огромные, золотистые.

Неужели они все-таки намерены убить Сайма? Решение уже принято? Выглядит жестоко, но война есть война.

— Ой, — сказал Василий Ильич.

– Нет, герр штандартенфюрер, – ответил он.

— Чего замер, папаша? — буркнул кто-то рядом, его толкнули в бок.

– Когда доставите Манкастера, я хочу, чтобы вы раскололи его первым, Гот. Подумайте о наилучших методах допроса, прежде чем мы отошлем его в Берлин. Помните, он не… нормальный.

Василий Ильич отступил к стене, пропуская группу подростков. И совершенно не удивился, обнаружив, что из-под куртки одного из них свисает хвост, тонкий и серый, с белой кисточкой на конце.

– Да, герр штандартенфюрер. – Вот в этом он, Гюнтер, знает толк, к тому же любопытно будет выяснить, как работает разум Манкастера и почему он съехал с катушек. Тут ему вспомнилось кое-что. – Что с той женщиной, Беннет?

Удивление в организме закончилось, выкипело, как вода из забытого на плите чайника.

Гесслер отмахнулся:

А когда Василий Ильич поглядел в сторону собственного офиса, то на смену изумлению пришел страх. Петрович, стоявший около крыльца, разговаривал с двумя похожими друг на друга мужчинами. Они были без шапок — блестели чисто выбритые макушки, чернели пятнышки татуировок на затылках. С широченных плеч свисали бликующие, полупрозрачные плащи.

– Э-э-э, вчера вечером мы передали ее англичанам. Скорее всего, состоится закрытый суд, после чего она отправится на пять лет в Холлоуэй[21]. – Он рассмеялся. – Минус пять лет жизни и мизинец. Они применяют к женщинам телесные наказания? Что-то не припомню. В любом случае британцы, скорее всего, решат, что устроенного нами вполне достаточно.

Ничего жуткого или опасного в чужаках вроде бы не было, и все же они вызывали страх…

– Как насчет Дракса?

– Его забрала особая служба. Родителей мы отпустили. Сомневаюсь, что он протянет долго.

Василий Ильич сглотнул и подумал, что такими темпами он останется без обеда. Торопливо развернулся и пошел к пешеходному переходу, за которым на другой стороне улицы расположен суши-ресторан «Харакири».

Глава 53

В него Василий Ильич обычно ходил днем.

Сара вышла на очередную прогулку. За последние дни она гуляла столько, что Брайтон, поначалу такой чужой, стал казаться своим. В это утро, при свете зимнего солнца, она направилась в Хоув, через тянущиеся вдоль берега величественные ранневикторианские кварталы. Магазины с украшенными к Рождеству витринами казались странными на морском курорте, в это время полупустом. Газеты пестрели фотографиями с толпами людей в берлинской рейхсканцелярии, у открытого гроба Гитлера. Он лежал с закрытыми глазами, лицо его было бледным, белее, чем усы и волосы.

Возвращаясь в гостиницу, она увидела, что из окна на нее смотрит Дэвид. На миг ее охватила радость, сменившаяся тревогой: он выглядел таким худым и постаревшим, щеки его ввалились. Затем ее захлестнул гнев. Медленно поднимаясь на крыльцо гостиницы, она отвернулась, хотя сердце лихорадочно билось.

Он постоял на светофоре, глядя на поток машин, где между привычных «тойот», «пежо» и «фордов» виднелись громоздкие, уродливые чудища на паровой тяге или вовсе с парусами. Перебрался через улицу, стараясь не смотреть по сторонам, и мимо швейцара, одетого в японскую одежду, вошел в «Харакири».

Джейн сидела за стойкой администратора. При виде Сары она с облегчением выдохнула, наклонилась и прошептала:

Обнаружив, что тут все так же, как раньше, Василий Ильич испытал немалое облегчение.

– Они приехали. Ваш муж ждет в гостиной.

Выражение ее лица стало озадаченным, когда Сара не улыбнулась в ответ и бросила:

Усевшись за любимый столик, он сделал заказ, добавив к бизнес-ланчу кружку зеленого бамбукового пива. Расшатанные за последние тридцать минут нервы требовали успокоения. Сакэ будет слишком, а вот пиво к вечеру выветрится, и можно сесть за руль и поехать домой…

– Я зайду туда.

Суп-мисо показался слишком острым, салат с креветками — безвкусным, зато пиво приятно освежило.

Дэвид стоял посреди комнаты. Он долгий миг смотрел на Сару, потом быстро подошел и обнял ее.

— Мне все почудилось, — шептал Василий Ильич, шагая к выходу. — Сосулька виновата. Такое бывает. Сейчас я выйду, и…

– Прости, – сказал он. – Я не мог сообщить о нашем приезде, мы сами только вчера узнали.

Слова застряли у него в горле, когда через стеклянные двери «Харакири» он увидел, что на противоположной стороне улицы ждут зеленого света двое лысых, что беседовали с Петровичем. Люди обходили их, будто не замечая, и полупрозрачные плащи колыхались на ветру.

Она не ответила – просто стояла как статуя. Ее обуревали настолько противоречивые эмоции, что она боялась развалиться на части, если не сдержит их. Дэвид отступил на шаг, по-прежнему обнимая ее за плечи.

Василий Ильич понял, что лысые ищут его, идут по его следу. Вернулся угасший было страх, сердце болезненно дернулось. Захотелось закричать во все горло и побежать куда угодно, лишь бы подальше…

– Ты… С тобой все хорошо? – спросил он. – Что с твоими волосами?

Отогнав глупое желание, Василий Ильич развернулся и, заставляя себя двигаться медленно, пошел к туалету. Заперся в кабинке, словно хлипкая дверь с почти игрушечным засовом могла удержать преследователей. Глянул в зеркало и обнаружил, что бледен, как покойник, и что глаза испуганно бегают.

Сара стряхнула его ладони и заговорила – так холодно, что сама удивилась этому:

На мгновение показалось, что из макушки торчит нечто блестящее, вытянутое, как веретено, но видение исчезло мгновенно.

– Ну, меня схватили немцы, сообщили, что ты – шпион Сопротивления, потом допросили в Сенат-хаусе. – Она сделала судорожный вдох. – И отправили домой, откуда меня похитили твои люди. Одна женщина убила в нашем доме полицейского, кстати говоря. Затем меня послали сюда, чтобы ждать тебя и каких-то неизвестных, после чего мы все окажемся бог весть где. Мне обрезали и покрасили волосы, потому что особая служба и немцы меня разыскивают. – Голос ее стал приобретать гневные нотки. – И я никогда больше не увижу моих родных. А так со мной все отлично. И кстати, кто, черт побери, эти люди?

— Хватит, — прошептал он, глядя в зеркало. — Будь мужчиной. Нужно вернуться в офис, там охрана, и вообще…

Он вышел из туалета и решительно направился к дверям ресторана.

– Здесь мужчина и женщина из Сопротивления, – сказал Дэвид. – И Фрэнк Манкастер, мой старый товарищ по университету. Помнишь, я рассказывал о нем. А что до немцев… Они арестовали тебя? Наши люди ничего не говорили мне, сказали только, что ты в безопасности. – Он посмотрел на нее, и его голубые глаза наполнились страхом. – Что там было? Они не…

Лысых на улице не оказалось, зато на перекрестке стояло нечто, похожее на небольшой броненосец на колесах. Стараясь не глядеть на его серый бугристый борт, Василий Ильич перешел, едва ли не перебежал на другую сторону.

– Пытали меня? Нет, не пытали, потому что я не знала ни черта. И до сих пор не знаю. – Сара уклонилась от его руки и снова возвысила голос: – Ответь мне, черт побери: что происходит? Что делают здесь Фрэнк Манкастер и остальные?

Свернул за угол, увидел вход в офисное здание, и тут сердце сжалось от ужаса…

Дэвид вскинул руки, пытаясь успокоить ее:

Около крыльца переминались с ноги на ногу еще двое лысых в полупрозрачных плащах. Эти были несколько моложе предыдущих, один курил, другой тыкал пальцем в экран коммуникатора.

– Фрэнк – ученый. С ним произошел ужасный случай, и в итоге его поместили в психбольницу в Бирмингеме. Он нужен американцам, сильно нужен, так как он что-то знает. Поэтому мы… мы забрали его. Отвезли в Лондон, а теперь переправили сюда. Сара, – проговорил он с неожиданным пылом, – сегодня мы все поплывем на подводной лодке в Америку.

«Они ждут меня? — подумал Василий Ильич. — Это что, облава?»

Она уставилась на него:

Мысль отдавала паранойей, но избавиться от нее не удалось. Чувствуя себя героем глупого реалити-шоу или шпионского боевика, Василий Ильич спрятался за угол и нервно огляделся.

– На подводной лодке?

Скрытых камер не увидел.

– Да. Мне жаль, что так получилось, Сара, но для этого задания выбрали меня, потому что я знаком с Фрэнком и он мне доверяет.

Все так же клубились облачка тумана, чернели на асфальте непонятно откуда взявшиеся круги, такие правильные, словно их рисовали при помощи циркуля. Горела багровым огнем вывеска, составленная из вычурных знаков, похожих на руны, от нее отлетали шипящие искры.

– Вот как? Доверяет тебе?

Василий Ильич зажмурился, мечтая только об одном — чтобы это все исчезло, чтобы вернулся обычный, привычный мир…

Ее голос сочился сарказмом.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что желание не воплотилось в реальность.

– Да. Доверяет.

Она воззрилась на него:

Тогда Василий Ильич, сгорбившись и втянув голову в плечи, пошел прочь, подальше от офиса, от страшных «лысых». Он понимал, что поступает глупо, что выглядит полным идиотом, но пересилить себя не мог. Его гнал не рассудок, а нечто гораздо более сильное и древнее — глубокий, животный страх перед неведомым…

– И он сумасшедший. Ну да, кому же он еще должен доверять, как не тебе!

Когда зазвонил сотовый, Василий Ильич сбросил вызов и отключил аппарат.

Сару по-прежнему удивляла охватившая ее жгучая ярость, но с нее было достаточно: ни одна жена не могла бы выдержать такого.

Вдруг его сумеют запеленговать?

– Сара… Я приходил за тобой… Они узнали, что я шпион, но я пытался вернуться домой и забрать тебя…

По сторонам старался не смотреть, упорно пялился под ноги, но заметил, что на месте огороженного забором пустыря, где уже лет десять собирались строить торговый центр, появилось здание. Стенки трехступенчатой пирамиды блестели, словно были из серебра, виднелись похожие на бойницы окошки.

Сара испустила тяжелый, долгий вздох:

Содрогнувшись всем телом, Василий Ильич поспешил прочь.

– Тот человек в Лондоне, Джексон, сказал мне, что ты шпионил на Сопротивление, передавал сведения из Министерства доминионов. Ты вовлек в свои дела ту бедную женщину, Кэрол Беннет! Вот для чего ты сдружился с ней? В день моего ареста я ездила к ней в Хайгейт, выясняла отношения, потому что считала, что у тебя с ней роман. Бедняжка влюблена в тебя, ты это знаешь? Ее наверняка арестовали, как и меня.

Возникла мысль, что от преследователей удастся скрыться в метро, и он ускорил шаг. Срезал путь, через безлюдный переулок выбрался к станции и вскоре уже спускался по эскалатору.

Дэвид видел, что она вот-вот расплачется.

– Джефф мертв, – сказал он.

Навстречу ехали те, кто собирался выходить на поверхность, и среди них были не только люди. Попалось еще одно существо, похожее на Петровича, с желтыми глазами и рожками. Потом мимо проплыл кто-то высокий и тонкий, словно дерево, закутанный в белую ткань. Показалось нечто с комплекцией тумбочки, обвешенное десятками монет на веревочках.

Она вздрогнула от потрясения:

Приглядевшись, Василий Ильич понял, что это не монеты, а просто диски из металла с какими-то закорючками на них. Встретив удивленный взгляд, он поспешно отвел глаза.

– Мертв? Как?

В метро он катался несколько часов, бесцельно переходя с ветки на ветку.

– Мы вместе прятались в Лондоне. Джефф был членом нашей группы, мы с ним забирали Фрэнка из больницы. В дом ворвались, убили пару, приютившую нас. Джефф тоже погиб.

Видел много странного, но просто не обращал на это внимания. Твердил про себя, что всё ему только кажется, что такого не может быть. Заполненная огнем яма посреди станции «Проспект Мира» не существует… а ползающие по стенкам тоннеля твари, похожие на пауков и амеб одновременно — плод больного сознания… как и сотканный из оранжевого огня человек, что вышел из стены…

– Ох, господи Исусе!

Василию Ильичу было плохо, как никогда в жизни.

Сара рухнула в ближайшее кресло. Дэвид опустился перед ней на колени:

И еще начала болеть голова — странной, дергающей болью.

– Фрэнка надо во что бы то ни стало переправить в Америку. Это важное дело, Сара, действительно важное. У него есть сведения, не знаю какие, которые могут помочь немцам. Гестапо хочет их заполучить, они помогут СС победить в схватке за власть после смерти Гитлера.

Потом он решил, что пора выбраться наверх, и, сделав это, оказался на Арбатской площади. Выяснилось, что солнце упало за горизонт, город окутали стылые декабрьские сумерки, из низких туч повалил снег с дождем вперемешку.

– Как давно вы с Джеффом занялись этим? Шпионской работой?

За его пеленой Москва стала выглядеть попривычнее.

– Джефф вступил в Сопротивление первым. Он завербовал меня два года назад.

Вздрагивая на холодном ветру, Василий Ильич пошел по Арбату, захлюпала бело-коричневая жижа под ногами. Миновал уличного певца, перед которым стоял раскрытый футляр от скрипки, и остановился около сувенирного ларька, заваленного всякой ерундой, которую покупают лишь туристы.

– После смерти Чарли.

Ушанки, медведи с балалайками, майки с Кремлем и красной звездой…

– Вскоре после этого, да…

Но товар на этом прилавке выглядел довольно странно: ушанка напоминала шлем викинга, вместо медведя на майке был изображен его скелет, в стеклянных шариках прятался не Мавзолей и не собор Василия Блаженного, а желтая пирамида, нечто похожее на древний терем…