Когда забайкальские последнего уёбанца заебли, пришёл черёд и командира с комиссаром. Раздетые донага, встали они у берёз.
— Прощай, комиссар, не поминай лихом.
— Прости, командир, коли чем обидел я тебя вольно или невольно.
И вставили им: командиру — сам Хван, комиссару — контрразведчик Лю.
Командир мужественно вставку перенёс — ни звука, только скулы желваками заходили.
Комиссар вскрикнул высоко и забормотал:
— Господи, помилуй, Господи, помилуй!
У Хвана уд — обновлённый, удлинённый, хрящи с золотым наполнением, вставки из голубого мормолона. Да и Лю не отстал — тридцать три сантиметра хрящей, колец да вставок.
И полчаса не прошло, как командир собственными кишками заблевал да и осел замертво у берёзы. Худое тело его, в шрамах и язвах заживших, навсегда с корявой берёзой обнялось.
Неудовлетворён Хван — недоёб! Оттолкнул Лю от комиссара. Тот — к берёзе корявой полным телом приник, объёмистый зад оттопыря, воет высоко, однотонно:
— Господи, поми-и-и-илуй! Господи, поми-и-и-илуй!
Вставил ему Хван.
И на тон выше запел-завыл Оглоблин:
— Господи, поми-и-и-и-илуй!! Господи, поми-и-и-и-илуй!!
Три раза кончил Хван и отвалился, под партизан забайкальских одобрительные вскрики. Но — жив комиссар Оглоблин, хоть и кровь из межягодичья брызжет. Сразу очередь к нему выстраивается. Вставляют по очереди комиссару. Уже и весь его зад пухлый кровью окрасился, и голос сел. Уж не вопит он, а хрипит фальцетом:
— Господи, помилуй, Господи, помилуй…
И на девятом забайкальце валится комиссар на снег окровавленный, валится грузно, бессильно — душа вон!
После заебания побеждённых командир отряда Хван речь держал:
— Бойцы ЗАЁ! Мы победили старого врага нашего — УЁ! Злой был враг! Коварный! Долго он на нас нож точил! Мечтал в спину нам воткнуть! По-подлому! Нам, забайкальцам! Но не на тех напал! Мы не овцы, не олени, чтобы спину свою подставлять! Сколько они нам гадили! Сколько раз нашу добычу уводили! Три поезда наших заебли, пограбили! Ходили по пятам! Следили нас! Всё хотели сзади напасть! Сзади ударить! Как трусы! Все уссурийцы — трусы! А забайкальцы — герои! Мы никогда не гадим! Никогда в спину не бьём! Хочешь биться — бейся честно! Как воин! Как герой! Мы сегодня показали им, как надо биться! Честно! Как орлы! А не как лисицы! Не как барсуки! Мы бьёмся по-честному! А они бились по-подлому! И вот добились! Поглядите на них! Вот они, уссурийские лисицы! Вот они, уссурийские барсуки! Сидели по норам! Коварство копили! Злобу копили! Вылезали, чтобы напасть по-подлому! Заебать нас хотели! А мы напали по-честному! И победили! И заебали их насмерть! Потому что мы — забайкальцы! Мы герои! А они — падаль! Ура!
— Ура-а-а-аа!!
Поднял руку Хван. Стихло «ура!» партизанское.
— Теперь, когда мы уёбанцев налимовских заебали, пора гнездо их громить! И покончить с ними навсегда!
— Навсегда-а-а-а!
— Эскадрон, по коня-я-я-ям!!
Вскочили на коней железных забайкальцы.
— За мно-о-о-о-ой!!
Поскакал рысью конь Хвана по следу налимовцев. За ним — его бойцы.
— Запевай!
И загремел в роще берёзовой гимн ёбарей забайкальских:
По долинам и по взгорьям
От Байкала до Шилки\'
Шли лихие эскадроны
Разъебать врагов полки!
Наливалися баллоны
Газом от «Шань Лан Ху а»[20],
И вдыхали эскадроны
Так, что падала трава!
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда —
Забайкальские отряды
Разъебали города!
И останется, как в сказке,
Как манящие огни, —
Мы ебали вас без смазки,
Волочаевские PNI[21]!
Заебали атаманов,
Заебали воевод
И на Тайпингьяне[22] славно
Свой закончили поход!
А в это время в пещере на Сунгари-реке победителей своих ждали. Застолье готовилось обильное, как всегда. Всеобычно Анфиса краснолицая победные застолья приуготовляла, но тут ей Жека вызвался помочь, рассказав, как поваром на зоне работал и начальству лагерному банкеты закатывал.
— Я все соуса знаю, могу кулебяку шестиярусную сбацать, могу буайбес замутить из какой хошь рыбы, а могу и целого оленя запечь, — загибал он свои пальцы заскорузлые.
Жеке Анфиса поверила.
И оттянулся он с банкетом праздничным по полной. Сразу после ухода партизан на дело началось кашеварство в укрывище подземном: разделали на кухне двух кабанов, четырёх гусей и двенадцать тетеревов; из голов кабаньих и кореньев лесных суп сварили, из печёнки гусиной и жира нутряного кабаньего Жека паштет приготовил для комсостава, Анфиса четыре сотни пирогов с салом кабаньим напекла, тетеревов Жека в углях в глине запёк, гусей на куски порубил и потушил с сушёными яблоками-грушами, сделал три соуса — из белых сушёных грибов, чесночный и луковый. Сердца кабаньи Анфиса в горшочке под тестом запекла, кабаньи почки Жека приготовил в мадере, что в баре у комиссара оказалась, а кабаньи мозги обжарил в муке исключительно для командира с комиссаром. Самих же кабанов на вертелы насадили и долго на медленном огне томили.
Натопили в пещере печи жарко, накрыли столы длинные, положили на них венки из трав сушёных и сели ждать героев УЁ. Знали все в укрывище: после ебли победной, адской партизаны всегда и голодны адски.
Во время готовки Аля и Оле, как и большинство обслуги партизанской, поварам помогали. Аля пирожки лепила, Оле с другими мужчинами с кабанов шкуры сдирал, гусей и тетеревов щипал. Другие женщины этими перьями подушки набивали. Гера с истопником печами занимались, топили, дрова носили, подкладывали.
Укрывище УЁ запиралось на засов мощной дверью, из полбрёвен дубовых сплочённой и для маскировки слоем песка обклеенной. Издали ни человек, ни зверь вход в укрывище не различит — сплошной обрыв песчаный над рекою спокойной, безлюдной. Семь стуков в дверь входную был знаком своих. Его и ждали утром в пещере. Но дождались другого:
Взрыв!
Дверь дубовая — в щепы.
Вломился штурмотряд заёбанцев, из автоматов всё поливая.
— Не стреляйте! — женские крики раздались.
Шестерых из обслуги уложили забайкальцы на месте. Остальные стояли между лавками с руками поднятыми.
Вошёл Хван в пещеру раскупоренную, электроплёткой себя по сапогу похлопывая, искры рассыпая, обвёл стоящих взглядом узкозлым. На женщин — ноль внимания. Хван — женоненавистник закоренелый. Плётка в сторону мужчин дёрнулась, искря:
— Кто такие?
Стали отвечать.
Козлов:
— Истопник.
Байрак:
— Охранник.
Рашидов:
— Охранник.
Жека:
— Повар.
Гера:
— Истопник.
Анфиса:
— Повариха.
Плётка искрами посыпала:
— Баб не спрашиваю! Мужикам отвечать! Ты кто?
Ответил раненый Сэнгюм:
— Доктор.
Дед безногий с опухолью в пол-лица поддерживал его.
— А ты кто, обрубок человеческий?
— Я тоже доктор. Его перевязать надобно. Кровь течёт. Кровь людская — не водица, надо ей остановиться, чтобы жизнь не утекла, чтобы силушка пришла, чтобы вспрянул человек и дожил свой честный век!
Усмехнулся Хван:
— Не доживёт! Лахава! Точка!
Ординарец Хвана Лахава моментально выстрелил: пуля в лоб доктору Сэнгюму. Валится доктор.
Инвалид вскрикнул, словно пуля в живот ему попала.
— Ты чего? — Хван в инвалида вперился.
— Я — ничего. А вот ты — чего? — инвалид заговорил с укором. — За что убил?
— За то, что лечил уёбанцев.
— Он людей лечил, а не уёбанцев.
— Уёбанцы не люди.
— А кто же?
— Уёбанцы.
— По-твоему, у них души нет?
— Ты в душу веришь?
— Верую в бессмертную душу человеческую. Душа живёт в человеке отдельно, по своей стати она беспредельна, от мёртвого отлетает, новорождённого жизнью наполняет, её ценить и лелеять надо, а вот оскорблять её не надо — может обидеться и почернеть, тогда навалится адская меть, будешь помечен за плохие дела до тех пор, пока жизнь из тебя не ушла. Изнутри разрушаться будешь, покуда себя не избудешь.
Рассмеялся Хван.
— Командир, пристрелить его? — Лахава спросил.
— Пока не надо.
Плётка Хвана искрой синей в сторону Оле треснула:
— А ты кто?
Заговорил Оле:
— Ад ноупле торфэ, я кодер, кропино простоширо инвалид, пристошон хрипонь.
— Якут, коряк?
— Русский ад ноупле броуди я.
— Ты чего мелешь? Отвечай мне по-русски!
— Я ад ноупле торфэ, хрипонь торморош…
— Лахава!
Красная точка прицела лазерного моментально на лбу Оле засветилась.
— Он брато мой!! — Аля возопила, бросилась к Оле, обняла, от пистолета закрывая. — Он русски, мы с Алтая, он инвалидо война! Не стреляйё!
— Сестра? — Узкие глаза Хвана на Алю уставились. — Одна морда, правда. Близнецы?
— Близнецьй! Близнецьй! Мы с Оби! Наша мамо был атаманш Матрёна.
— Атаманша Матрёна?
— Ад ноупле бронишава атаманша хрипонь Матрёна! — закивал Оле головой.
— Очень интересно! — Хван усмехнулся. — И что вы, алтайцы, дети Матрёны, у уёбанцев делаете?
— Мы еда готовил, пироги пекла, мясо жарило.
— Мясо ноупле торфэ, морограши для победителей пристошон.
— Для победителей?
— Дыля победитель, — Аля головой кивает, брата обнимая, заслоняя.
— Для победителей? То есть — для нас! — Хван переглянулся со своими. — Они пир готовили для победителей! Хао! А мы их, подлых лисиц, победили! Так сейчас и попируем! Эскадрон! По лавкам!
Заёбанцы стали по лавкам рассаживаться. Их было больше побеждённых уёбанцев, поэтому садиться тесно пришлось.
— Эй, вы! — на лавку усевшись, обратился Хван к стоящей уёбанцев обслуге. — Мечите на столы, что приготовили!
На длинные столы стали подавать еду приготовленную.
И начался пир победителей. Обслуга принесла всё, что для своих наготовила. И часа не прошло, как всё было съедено под победный смех и вскрики одобрительные. Наевшись, рыгнув, Хван обвел захваченных в пещере взглядом глаз прищуренных:
— А теперь — лекью
[23]! Освободите стол этот! На середину его! Освободили один из длинных столов, передвинули на середину. Хван глянул на стоявшую обслугу. Его палец остановился на Гере:
— Ты!
И на Жеке:
— И ты! Полезайте на стол и бейтесь! Который свалится — пристрелим. А кто на столе останется — того отпустим. На волю. Ясно?
Гера не двигался. Жека оглянулся затравленно.
— На стол! — Хван скомандовал.
Жека сразу на стол полез. Гера стоял на месте.
— На стол! Лахава!
Ординарец на Герин лоб красную точку навёл. Гера помедлил чуть. И на стол полез.
— Командир, а чем они биться будут? — спросил есаул Дадуй.
— Предлагайте! — Хван усмехнулся.
Предложения ждать себя не заставили:
— Камнями!
— Ножами!
— Дубинами!
— Костями вот пусть дерутся!
— Лучше — мясом! Вон, ещё осталось!
— Котлами, котлами!
— Ложками!
— Мисками!
Эта идея всем заёбанцам очень понравилась:
— Мисками! Мисками пусть дерутся! Точно! Хао, хао!
— А может, мисками с говном?
— Ты что — в нас полетит!
— Ха-ха-ха!
— Дайте им миски! — Хван приказал.
— Я офицер. И унижаться не буду, — твёрдо Гера проговорил. — Кулаками готов биться, мисками — нет. Хотите — стреляйте меня сейчас.
Хван свой непроницаемый взгляд на Геру направил, губами тонкими, жестокими пожевал:
— Пусть бьются кулаками. Только кулаками, ясно?
В укрывище подземном тишина наступила.
Гера и Жека к битве за жизнь приготовились, каждый по-своему. Гера в боксёрскую стойку встал, Жека — кулаки сжал, в стороны развёл и чуть присел угрожающе. У Геры лицо — спокойное, офицерское, как и всегда. Жека рот свой мокрый открыл, ощерился зубами жёлтыми. И прохрипел угрожающе:
— Мы не бьём, а убиваем, маленьких не трогаем!
И пошёл на Геру. Тот стоял не шелохнувшись. Жека стал бить размашисто, нанося удары снизу вверх, на ногах полуприсев, каждый удар выкриком злым сопровождая:
— Ха, бля! Ха, бля! Ха, бля!
Гера молча отражал, на месте стоя. И тоже ударил: мимо, мимо, вскользь лысой башки Жекиной. Наблюдающим быстро понятно стало — если Гера и брал уроки бокса, то немного и недолго. Кулак Жеки попал Гере в ухо, он пошатнулся, но устоял на столе. Из уха пошла кровь.
— Ха, бля! Ха, бля! Ха, бля!
Жека бил, размахиваясь широко, брызгая слюной, глаза пуча, по столу топоча. Гера стал пятиться, отбиваясь, но не попадая. Лицо его с маленькими усиками выражения своего не потеряло, только щёки закраснелись. «Я офицер!» — словно это лицо говорило.
— Ха, бля! Ха, бля! Зэчок вам, бля, не червячок — пальцем не раздавишь!
Отбивался Гера, пятясь. Жека наступал. Заёбанцы на поединок смотрели, Лахава с пистолетом наготове стоял, чтобы упавшего со стола пристрелить.
Жека Гере по скуле заехал хлёстко. Пошатнулся Гера, но устоял.
— Вот так, нах! — задышал Жека хрипло и харкнул на стол смачно. — Зэчок, бля, — не червячок!
И снова вперёд попёр:
— Ха, бля! Ха, бля! Ха, бля!
Его удары размашистые на Геру посыпались. Отбиваясь, Гера кулаком в рот Жеке попал. Отшатнулся Жека, попятился:
— А, сука ёбаная, штабист хуев!
Сплюнул Жека кровь и зуб.
— Ты думаешь, мы, зэки, не люди, бля? Мы мусор? Пыль подножная? Плесень, бля, подзалупная? Нет, нах! Я ещё на твоей могиле просрусь, нах! Сюда иди, нах! Иди, штабист!
Гера пошёл вперёд. И стал бить — неточно, прямолинейно.
Жека отмахивался. И бил снизу вверх, когда получалось. Герин кулак Жеке в глаз ткнулся.
— А, блядь-сука! — тот выругался и на Геру с рёвом бросился:
— На, бля! На, бля! На, бля!
Удары на Геру посыпались. И один — снова в ухо пораненное. Гера ответно Жеке — в голову, в плечо, в голову. Кровь и слюна в стороны полетели.
Отпрянул Жека, на ногах присел, кулаки сжав угрожающе. Он дышал тяжело, хрипло. Гера стоял, стойку боксёрскую держа. Глаз его заплыл слегка, из уха кровь сочилась. У Жеки глаз заплыл сильно, кровь изо рта разбитого на стол капала.
Постояли бьющиеся время некоторое, в себя приходя.
И Жека вперёд кинулся:
— Хы, бля! Хы, бля! Хы, бля!
Удары его отчаянные, беспорядочные на Геру посыпались. Защищался тот как мог. Попал Жека снова по уху, нос задел и по голове вскользь. Гера ударил ответно — раз, другой, третий. Отпрянул Жека. Стало заметно, что устал он: дышал тяжело ртом разбитым, лицо раскраснелось. Гера высморкал кровь из носа расквашенного. Жека вперёд кинулся, махая руками из последних сил:
— Хи, бля! Хи, бля! Хи, бля!
Увернулся Гера от двух ударов, сам ударил Жеку в челюсть. И попал. Отшатнулся тот, попятился и задницей плоской на стол присел. Гера добивать не стал — замер над севшим, кулаки окровавленные у груди держа. Жека сидел на столе, кровавый рот открыв, дыша тяжело.
Гера ждал.
Хван одобрительно зубом цвиркнул.
— Вставай! — Гера произнёс.
Заворочался Жека, на карачки встал, потом приподнялся. Руки поднял. Но едва занёс руку для удара, как Гера ему точно в лицо врезал — раз, другой, третий. Круглая голова Жеки, как дыня, назад мотнулась. Зашатался Жека и со стола на пол полетел, обрушился:
— Ой, бля!
Точка красная лазерного прицела пистолета Хвана ему в лоб упёрлась.
— Стреляй, падло… — Жека разбитым ртом прохрипел.
Но — Хван руку свою поднял.
Все замерли.
Минуту-другую в пещере тишина висела.
Затем заговорил Хван:
— Вы достойно бились. Не как барсуки и лисицы. Не как уёбанцы. Отпускаю вас обоих. Убирайтесь!
Заёбанцы загудели одобрительно.
— Дайте им одежду, — Хван приказал.
Байрак ватники и шапки Геры и Жеки принёс. Гера со стола спрыгнул, оделся, вынул платок, женой расшитый, громко кровью высморкался, лицо обтёр, платок к уху пораненному приложил. И пошёл сквозь толпу заёбанскую к двери. Жека на полу заворочался, глазами вокруг шаря, словно не веря. И снова лёг на спину.
— Встать! — Лахава Жеку сапогом ткнул.
Тот встал с трудом, за локоть от падения разбитый схватился, застонал:
— Ёб твою…
— Пошёл отсюда! — Лахава пистолетом махнул.
Жека приподнялся с трудом. Встал. Лицо его побагровело, глаз заплыл, рот кровью блестел. Нахлобучил шапку свою. Морщась, за локоть держась, накинул ватник на спину. И побрёл, шатаясь, за Герой.
Заёбанцы расступились.
Пошли сквозь них Гера с Жекой. И вышли сквозь дверной пролом на волю.
Хван свой прищур на женщин устремил:
— А теперь — смертельная бабья пляска!
Женщины переглянулись напряжённо.
— А перед пляской скажу я пару слов о вашем роде. Что есть баба? Второй номер. Из ребра мужика создана. Полна слабостей. Вместо мышц — сиськи. Вместо ума — хитрость кошачья. Или лисья. Вместо героизма — змеиная повадка. Вместо хуя — пизда. Что есть пизда? Рана на теле. В эту рану слабые мужики хуй свой засовывают. И становятся бабьими рабами. И прилепляются к ним. И теряют себя. А мы, заёбанцы, — не бабьи рабы. Мы сами по себе. А вы — помеха. И слабость. А слабость, которая ещё и помеха, — мы давим. Беспощадно. Но я дам вам шанс. Сейчас каждая из вас разденется догола, влезет вот на этот стол. И спляшет нам танец победителей. А мы его оценим. Если плохой танец будет — пуля в лоб от Лахавы. Спляшет хорошо, по-победному — свобода.
В укрывище напротив толпы заёбанцев стояли четверо женщин — полногрудая, дородная Анфиса-повариха, Тьян субтильная, старуха Марефа и Аля.
— Первая — на стол! — Хван на Анфису указал.
Анфиса с другими женщинами переглянулась и стала раздеваться нехотя. Раздевшись донага, на стол влезла, встала. У неё было тело полное, белое: большая грудь, крутые бёдра розовые, ноги полные, ступи крепкие.
Хван плеткой по столу ударил. И все набившиеся в укрывище заёбанцы стали ритмично в ладоши хлопать. Озираясь по сторонам напряжённо, Анфиса начала на столе пританцовывать. Хлопки партизан в гул слились. Наполнил он пещеру. Анфиса приплясывала под этот рокот всё сильнее, ногами полными по столу притопывала, руками разводя. Пляска её была русской. Груди её большие в такт танцу качались, зад объёмистый колыхался.
Заёбанцы хлопали.
И вдруг Хван руку поднял. Хлопки стихли. Анфиса плясать перестала. Хван усмехнулся. По толпе гудение разочарования прошло. Анфиса стояла на столе, растерянно руки разведя. Глянул Хван на своих: как?
Замотали головами, рты подковами выгнули: никак!
Хван двумя пальцами соединёнными показал «О» Анфисе.
Точка красная лазерная на лоб её смертельной мухой легла. Выстрел.
Пуля в голову впилась.
Анфиса назад отшатнулась, как от толчка по лбу, и повалилась на стол навзничь. Загудел стол от веса её.
— Не вышло у ней победной пляски! — громко Хван объявил.
Труп Анфисы со стола стянули.
— Ты! — Хван на Тьян указал.
Та тут же проворно с себя одежду скинула, легко на стол вскочила. Её тело худое с маленькой грудью и узкими плечами-бёдрами на столе замерло.
Хван плеткой ударил. Захлопала толпа партизанская.
Тьян словно ждала того: затанцевала, завертелась, замахала руками. Танец её был китайским. Прыгала она, ногами быстрыми воздух пещерный простригая, руками над собой чертила, прогибаясь и на колени падая, вскакивала, семенила по столу, как трясогузка, подпрыгивала, прогнувшись, припадала к столу по-тигриному, извивалась змейкой, веретеном крутилась.
Хлопали и хлопали заёбанцы.
Глядел и глядел Хван на пляску Тьян. И вдруг руку поднял.
Стихли хлопки.
Но Тьян умная продолжала.
Три сотни глаз за её пляской следили.
А она танцевала, танцевала не останавливаясь, движения убыстряя. Пляска длилась и длилась. Голое худое тело извивалось на столе, вертелось, прыгало, падало, восставая снова и снова. Это продолжалось и продолжалось.
Стали переглядываться заёбанцы.
Командир с их глазами встретился своими.
И выгнулись подковами лица небритые, зимними ветрами обсосанные.
Хван «О» из пальцев сложил. Но Тьян его не различила — в танец погружена была.
Зато Лахава понял.
Выстрел.
Крутясь вокруг оси своей, Тьян на стол осела. Тело её быстрое сложилось, тельцем бессильным становясь. И обездвижилось. Сдёрнули китаянку мёртвую со стола, как куклу тряпичную.
— Ты! — Палец Хвана на старуху указал.
Запела Марефа на языке шаманском — глухо, хрипло, — слова русские, китайские и якутские, перемешивая, словно в котле — варево. Стащила с себя одежду засаленную, протёртую. На стол с трудом вскарабкалась.
Тело её — старческое, с грудями и задом обвислыми, с рёбрами, сквозь кожу дряблую проступающими, с ногами, подагрой обезображенными, с длинными ногтями жёлтыми на руках-ногах. Захлопали ей.
— Яха моро хьен варо, яха моро шьян дары, яха моро шан мараф! — запела на столе Марефа и небыстро закрутилась на месте, ногами уродливыми по столу притоптывая.
Руки в стороны развела, локти — вверх. Словно ворона старая. Хван зубом цвиркнул. Губы выгнул презрительно.
Лахава сразу командира понял.
Выстрел.
Марефа вскрикнула хрипло, словно каркнула. И со стола на пол повалилась, кости старческие ломая.
Смолкли хлопки.
— Не победный танец! — Хван произнёс жёстко.
И тут же — палец на Алю:
— Ты!
Аля разделась спокойно, словно и не приказывали ей. На стол влезла. Встала. Руки на груди скрестила. И лицо своё красивое вверх подняла.
Хван по столу плёткой стеганул. Захлопали все.
Но Аля не пошевелилась. Хлопать стали сильней. И ещё сильней. Гул хлопковый по пещере волной пошёл.
Аля стояла, глазами в потолок земляной вперившись.
Хлопали заёбанцы. Сильней! Сильней!
Аля стояла, как скала маленькая, под волной хлопков.
Длилось это и длилось.
Хван руку поднял. Смолкло.
Тишина мёртвая в пещере повисла.
Вдруг Аля ногой в стол топнула, руки вверх вскинула и возопила изо всех сил:
— Побед!!!
Открылись рты у заёбанцев.
Лицо Хвана словно застыло. Но ненадолго. Губы жестокие разошлись. И рассмеялся довольно командир партизанского отряда ЗАЁ.
И засмеялись все, захлопали: победа!
Аля на столе стоит. А вокруг — гул и шум победный.
Стали скандировать:
— Победа! Победа!
Доволен Хван, довольны партизаны.
Поднял командир руку. Стихло всё.
— Сплясала нам эта девка танец победный, — Хван произнёс. — За это — жизнь и свободу ей дарим. Слезай!