– Я так и знала. У Фебы крутой нрав. Им просто не повезло. – Она берет с пола выточенный из кварца кубок, отпивает немного вина, а затем устремляет взгляд на дочь. – Я знаю, что ты убила Киниску.

Клитемнестра молчит. Не похоже, что мать разгневана, просто опечалена. Между ними растягивается молчание, а затем вдруг схлопывается.

– Ты всегда была умной девочкой, – говорит Леда. – Умнее всех остальных. Я думала, ты это понимаешь. Твой ум давал тебе силы быть храброй и говорить открыто. – Она вздыхает и откидывает голову на подушку. Золотые листья, вытисненные на изголовье, обрамляют ее голову как венец. – Но ты не научилась принимать поражение и не поняла, что если хочешь добиться чего-то от мужчин, нужно позволить им поверить в то, что всё решают они.

– Если так должна поступать женщина, то я не хочу ею быть.

Леда глубже оседает в постели. На ее руках появились новые морщины, выпирающие вены тянутся точно реки.

– Но ты женщина. У кого еще есть столько же силы духа, как у тебя? С самого своего рождения ты была любимицей отца. Какой царь предпочтет дочь сыновьям?

– Хороший царь.

Леда берет ее руку в ладони, теплые, почти что жаркие.

– Мы возлагали на тебя большие надежды. Отец слишком сильно давил на тебя, стремясь с помощью твоего брака заключить влиятельный союз. И он тебя уничтожил.

Ее слова колют, точно жало.

– Он не уничтожил меня.

– Но ты несчастна. – Леда отставляет кубок, и ее голова падает на плечо. Она устала. – Мне нужно поспать, – говорит она, пока ее глаза медленно закрываются. Почти сразу же ее дыхание становится громче, а рука безвольно падает.

Клитемнестра еще долго сидит на кровати матери. Леда права. Всё детство она стремилась быть безупречной, одерживать верх во всех состязаниях, одновременно исправляя всё, что было не в порядке. Она делала так, потому что родители приучили ее так поступать. Но той девочки – необузданной и отважной, всегда испытывающей собственную храбрость и оберегающей своих любимых, – давно уже нет.

Как Леда может этого не видеть?



Коридоры смердят воспоминаниями.

Кому-то другому пришлось бы постараться, чтобы уловить запах, погребенный под ароматами масел из купальни и пряных трав из трапезной. Но только не Клитемнестре. Она хочет уйти в свои покои, зарыться лицом в овечьи шкуры и исчезнуть, но мертвые где-то здесь, отчаянно жаждут воззвать к ней.

Стены на ощупь холодные, безжизненные. Старинные темные камни хранят в себе кровь ее Тантала, его последние слова и вздохи. Последние крики и слезы ее сына. Его убили на руках у илотки – Марпесса, так ее звали. Он должен был быть на руках матери.

Ей полагается оплакивать мужа и сына в царской гробнице, где их прах покоится в золоченых урнах. Но там ее ждут лишь тишина и холод, ничего больше.

Воспоминания о них – здесь; в эти стены просочилась их боль – в каждую трещинку, во все угольки факелов.

Тантал и ее сын умерли здесь и останутся замурованы здесь, пока жизнь в Спарте беспощадно и безразлично продолжается без них.



– Ты простила его, перед тем как он умер? – спрашивает Клитемнестра. Она целую ночь скиталась по коридорам, внутри всё горело, воспоминания вонзали в нее свои когти, и теперь она снова в комнате матери, готовая выплакать свое горе.

– Кого? – спрашивает Леда и глядит, как в тумане.

– Отца.

Леда вздыхает.

– Прощать – не наше дело. Прощение всегда в руках богов.

Клитемнестра отворачивается от матери.

– Ты ничего не сделала. Ты знала, что он задумал, и не сделала ничего, чтобы защитить меня. Ты столько лет лгала ради Елены, оберегая ее, но не нашла способа защитить меня.

– Я узнала обо всем, когда было уже поздно, – качает головой Леда. – И ты это знаешь. Я нашла их, когда они были уже мертвы.

– Я говорю не об их смерти, – отвечает Клитемнестра. – Я говорю о моем браке. – Леда закрывает глаза, кажется, что она вот-вот заплачет, но Клитемнестра продолжает говорить. Она слишком долго держала эти слова внутри. – Ты могла предупредить меня, помочь мне. Но ты молчала, а меня в это время продали монстру.

– Это Спарта. Желание царя – закон. Честь каждого мужа, жизнь каждой женщины, – всё принадлежит ему. Да, у меня была власть. Да, я правила вместе с твоим отцом, но я никогда не была свободна. Как и все мы.

– А как же моя честь? – огрызается Клитемнестра. – Ты представить себе не можешь, что я вынесла ради царской прихоти. Нет никакой чести в том, что тебя насилуют и избивают. Так думают только глупцы.

Леда тяжело вздыхает. Холод пробирает их до костей, и Клитемнестра ждет, что сейчас мать попросит у нее прощения, хоть и понимает, что этого будет недостаточно.

Но вместо этого Леда говорит:

– Я никогда не рассказывала тебе, как стала женой твоего отца.

«Мне всё равно, – хочет сказать Клитемнестра. – Уже слишком поздно для твоих историй». Но язык во рту тяжел, как камень.

– Помнишь, я рассказывала тебе о Гиппокоонте и о том, как он сверг твоего отца? До того как Геракл помог ему отвоевать обратно трон, Тиндарей бежал вместе с Икарием. Они приходили с мольбами ко многим царям, пока их не приютил Фестий, мой отец. Фестий кормил и принимал Тиндарея как родного, но попросил кое-что взамен.

– Жениться, – говорит Клитемнестра.

– Жениться. Я была молодой, непослушной, но любимой дочерью отца. Я думала, что меня сложно полюбить, но Фестию нравилось, что я вечно бунтовала. Когда он предложил мне выйти замуж за Тиндарея, я согласилась. Я думала, что так он будет счастлив, будет гордиться мной. Пришел наш зимний праздник, когда все девушки танцуют в честь богини Реи. Это было мое самое любимое время года: мы надевали платья, маски из перьев и бегали по лесу, где живут духи. Мы пели звездам, прося тепла зимой и дождей летом. Твой отец наблюдал за мной. У него была такая темная и теплая кожа – мне казалось, что такими же должны быть солнечные земли, из которых он прибыл. Я позволила ему коснуться перьев на моем платье, а он сказал, что я самая красивая девушка из всех, что ему доводилось видеть. Лес его услышал, потому что вскоре запели соловьи. Я пошла на звук их песен и увела Тиндарея прочь от света факелов, в густую, дикую часть леса, где длинные ветви деревьев скрывали любые тайны. На следующее утро он попросил моей руки.

Во время своего рассказа Леда не смотрит на нее, ее взгляд устремлен в окно, в сторону далекого леса, где на ветру покачиваются деревья.

Клитемнестра разглядывает свои руки.

– Твой брак тоже был результатом политического союза, но это не значит, что ты понимаешь, что я чувствовала.

– Это правда. – Она хватает Клитемнестру за запястье, и та чувствует былую силу матери, ее смелость. – Если бы можно было вернуться назад, я бы всё изменила. Я бы встала на твою сторону и воспротивилась твоему отцу. – Взгляд Леды исполнен печали. – Если ты и правда похожа на меня, тебе будет сложно простить, и всё же я надеюсь, что ты поймешь: мне тоже было непросто.

Над ними сгущаются тучи, готовые пролить свои слезы. Клитемнестра смотрит, как птицы срываются с деревьев и танцуют на ветру – как Леда, ища укрытия на время надвигающейся бури.

Артемида Орфия,мы преклоняемся пред тобой!

Клитемнестра стоит у храма, вокруг кружатся и поют женщины. В Спарте наступил день зимнего праздника в честь Артемиды – мальчики и девочки подносят богине дары и танцуют, пока не забрезжит рассвет. В земле укреплены факелы, содрогающиеся от каждого удара ног, а танцующие снуют между светом и тенью, одетые в одни лишь шкуры зверей. Волк. Рысь. Леопард. Лев. Самые маленькие одеты как медведицы, они молятся богине громче всех.

– Я постоянно забываю, это девочка убила медведя или наоборот? – Кастор облизывает губы, у него в руках кувшин с вином. В свете факелов оно чернеет, как кровь.

– Одна девочка дразнила ручного медведя, и зверь выдрал ей глаза, – Клитемнестра повторяет историю, которую помнит наизусть. – Тогда братья девочки убили медведя и этим вызвали гнев Артемиды. И так мы отдаем дань смерти медведя.

– Артемида бывает весьма жестока, – замечает Кастор, размахивая кувшином. Клитемнестра успевает забрать его у брата, пока тот не прикончил всё вино.



Лучница, ловчая,

мы преклоняемся пред тобой!



Богиня, ивами обвязанная [6],

мы преклоняемся пред тобой!



Елена стоит неподалеку, ее плечи покрыты шкурой леопарда, светлые волосы струятся водопадом кос. Клитемнестра смотрит по сторонам, Париса нигде не видно. Сестра не сводит глаз с танцующих. Полидевк стоит, положив руку ей на плечо, словно это единственное место, где она может покоиться.

– Знаешь, я однажды видел, как Тимандра целовала какую-то девочку во время шествия медведиц, – говорит Кастор. – Она тогда так дерзко на меня посмотрела, словно ждала от меня каких-то слов, а потом скрылась во мраке.

– И что же ты ей сказал? – спрашивает Клитемнестра.

– Ничего. Рано или поздно отец всё равно узнал бы об этом и приказал ее высечь. Не то чтобы Тимандру это сильно беспокоило. Она всегда была неуправляемой.

Поднимается холодный ветерок, и Клитемнестра поплотнее закутывается в свою львиную шкуру.

– Я скучаю по ней, – говорит она. – Ей не стоило выходить замуж. Она никогда не хотела такой жизни.

– А ты получила ту жизнь, какой хотела? – усмехается Кастор. – А я?

Матерь леса,мы преклоняемся пред тобой!

Теперь пение девочек напоминает скорее крики птиц. Их танец становится яростнее. Они двигаются по кругу: руки, груди, волосы, ноги мелькают в свете факелов, разрисованная статуя Артемиды взирает на них с высоты. Из тени храма появляются мальчишки. Стройные, обнаженные тела, головы украшают маски и рога – все они присоединяются к пению, а затем уносятся в лес. На рассвете они вернутся в пятнах крови и поднесут богине свои дары.

– Я хотела править, – отвечает Клитемнестра. – А ты искал приключений.

– Ты не хотела выходить замуж за чудовище, – мирно говорит Кастор. Нет и тени того задора, который когда-то не сходил с его лица.

Деревья позади них так темны, что сливаются с ночным небом. Она отворачивается от маленьких медведиц и обхватывает лицо брата ладонями.

– Это не имеет значения, – говорит она. – Я не буду за ним замужем вечно.

22. Тайна Елены

Время, проведенное с сестрой, и ужины в компании братьев скрашивают ее пребывание в Спарте. Она прогуливается верхом по скованным морозом холмам вместе с Кастором и бродит по улицам города с Фебой и Гилайерой. Они проходят мимо садов и деревенских домов по дорожкам, исполосованным тенями от зданий и солнечным светом, пробивающимся между ними. По пути они рассказывают друг другу истории.

Может, девочки в Мессении и не учатся сражаться, говорит Клитемнестре Феба, но они сведущи во многом другом. Они знают тайны леса; знают, где растут грибы и прячутся олени. Им известны названия деревьев и кустов, ягод и фруктов. И еще они умеют обращаться с лошадьми. Мальчики и девочки в Мессении учатся ездить верхом еще до того, как начинают ходить, и превыше всего дорожат своими лошадьми.

– Вы скучаете по дому? – спрашивает Клитемнестра, когда они проходят между розовых кустов. Говорит обычно Феба, в ее глазах никогда не гаснет огонь, а с лица не сходит выражение непокорности, но на сей раз голос подает Гилайера.

– В Мессении нас больше ничего не ждет, – произносит она резко и отчетливо. Ее безупречные черты словно выточены из камня, но в мягком взгляде поблескивает что-то таинственное.

По вечерам после ужина они собираются у очага: Клитемнестра и Елена, Кастор и Полидевк, Феба и Гилайера. И Леон, он всегда держится рядом со своей госпожой, и троянский царевич. Вокруг в тени колонн слуги украдкой вертят головами, с любопытством вслушиваясь в их беседу.

Парис рассказывает истории одну за другой: о красотах Трои, о своем детстве на горе Иде, о своей первой жене и о том, как она любила играть на лире. Каждый вечер, когда огонь в очаге начинает угасать, Гермиона засыпает у матери на коленях, пока та гладит ее по голове, слушая рассказы царевича. Это время, которое они проводят все вместе, дарит умиротворение, как теплое покрывало, под которым можно спрятаться, когда снаружи идет дождь.

Однажды к ним присоединяется Леда. Феба рассказывает забавную историю о похотливых богах и ревнивых богинях. Все смеются, домашние псы трутся о ноги, выпрашивая еды и ласки. Клитемнестра улыбается матери, и лицо Леды озаряется. «Посмотри, мама, – думает Клитемнестра. – Посмотри, как я счастлива».

И всё же, даже купаясь в этой легкости и безмятежности, Клитемнестра чувствует, что где-то вдалеке рокочет надвигающаяся буря. Как на море во время отлива. Кругом затишье, но все понимают, что рано или поздно вода поднимется снова.



И вот на десятый день она поднимается так же стремительно, как обрушивается зимняя буря.

Они все собрались в мегароне: Кастор и Полидевк стоят в сторонке, Елена сидит на своем троне, а Клитемнестра – на троне Менелая. Когда она попыталась убедить сестру, что на троне должна сидеть она, Елена замотала головой.

– Тебя позвали сюда не просто так, а чтобы ты позаботилась о семейных делах. Так сделай это. – Клитемнестра никогда не видела во взгляде сестры такой настойчивости. – К тому же, – добавляет Елена, – я слышала об этих наших кузенах и уже их боюсь.

Клитемнестра не успевает спросить у нее, что говорят люди о царевичах из Мессении, потому что в ту самую секунду Леон сообщает о прибытии Линкея и Идаса.

Когда гости предстают перед ней, Клитемнестра понимает, что имела в виду ее сестра. Линкей совсем не похож на царевича, он выглядит как крестьянин, умело орудующий топором. У него густая борода, на плечи наброшена волчья шкура. Лицо Идаса гладко выбрито, и ничто не скрывает ровный порез на левой щеке и зловещую ухмылку. У него на поясе висят три кинжала: лезвия короткие и тонкие, такими впору перерезать глотки. Хоть Идас и младший, он заговаривает первым.

– Дорогие братья и сестры, – произносит он, – как приятно вас видеть. – Он осматривается, окидывает взглядом фрески на стенах и широко разводит руки. Глаза цвета засохшей грязи глядят холодно и бесстрастно. Они напоминают Клитемнестре замерзшие лужи. – И как изменился этот дворец! Вы никогда не гонялись за роскошью, но теперь, похоже, золота и оружия у вас поболее, чем на могучем Крите.

Клитемнестра чувствует, как ежится Елена, но сама не делает ни единого движения. Она уверенно смотрит в глаза Идасу, вспоминая, как отец говорил, что чем больше царь шевелится и ерзает, принимая гостя, тем более напуганным выглядит.

– Добро пожаловать в Спарту, – невозмутимо отвечает она.

Улыбка Идаса, похожая на оскал ядовитой змеи, не меркнет ни на секунду.

– Признаться, я в растерянности. Я ожидал, что когда мы прибудем, нас встретят распростертыми объятиями наши женщины, а вместо этого мы оказались перед царицей Микен.

Он направляется к трону, но Леон преграждает ему путь. Идас окидывает его взглядом и, усмехнувшись, делает шаг назад.

– Нам всем известно, зачем мы здесь, – радостно продолжает Идас. – Отдайте нам с Линкеем девиц, и мы простим вашим братьям их похищение. Мы не станем поступать с вами как с предателями и ворами, а просто забудем обо всем этом. – Его улыбка расползается шире и выглядит еще более устрашающей.

– Фебу и Гилайеру никто не похищал, – отвечает Кастор. – Они пошли с нами по своей воле.

Идас поворачивается к Кастору:

– Ты говоришь, брат, но тебе даже трона не досталось. Не лишился ли ты, часом, своих причиндалов?

Елена тихо вскрикивает. Кастор разражается смехом. Его хохот отскакивает от стен эхом, а когда затихает, в зале повисает его зловещий призрак.

– Скажи так о моем брате еще раз, и я перережу тебе глотку, – говорит Полидевк.

Идас встречается с Полидевком взглядом и скалится.

– Надеюсь, что нет, губитель ящеров. Так ведь тебя называют? Уверен, ты заслужил это прозвище не за свое милосердие. – В его голосе звучит явная издевка. – Но ты производишь впечатление достойного мужа, который не убьет двоюродного брата в своем дворце, особенно если сам украл его невесту.

– Твою невесту никто не крал, – вставляет Кастор.

– Ты прав, Идас, – вмешивается Клитемнестра. – В этом доме вас не убьют. Мы можем предложить вам кров, пищу и вино, но не этих девушек.

На лице Идаса снова появляется улыбка. У него не хватает частички переднего зуба.

– Что ж, похоже, мы зашли в тупик. Без девиц мы не уедем.

Клитемнестра делает глубокий вдох. Она видит, как стоящий подле трона Леон вытягивается в струну и крепко сжимает рукоять своего меча. Неверный шаг. Идас совсем не кажется силачом, но он наверняка быстр. В его неподвижности есть что-то звериное – когда атакуют прежде, чем ты успеваешь понять, что происходит.

– И ты заберешь женщину, которая ждет ребенка от другого мужа? – спрашивает она после долгого молчания.

Улыбка Идаса увядает. Линкей кладет руку на плечо брата, словно готовясь остановить его, но Идас не двигается.

– Значит, вы с ними спали, – тихо произносит он. Его глаза сверкают не то от ярости, не то от злорадства. – Линкей говорил мне, что так и будет. Правда, брат?

Линкей кивает. Маленькие злобные глазки делают его похожим на быка.

– Он говорил мне: «Не доверяй ублюдкам, они возлягут с нашими женщинами при первой же возможности». И он был прав.

Клитемнестре нечего ему ответить, поэтому она молчит. Ей встречались жестокие мужи, один из них даже стал ее мужем, но Идас явно похож на того, кто может истязать людей просто ради забавы.

– Полагаю, вы получили удовольствие, – говорит Идас, широко распахнув глаза. – Феба особенно хороша, резвая девица. Она рассказывала тебе о ночах, что провела со мной? – спрашивает он Кастора.

Лицо Кастора непроницаемо, как металл.

– Рассказывала.

– Неужели? Но она не вдавалась в подробности? Не рассказывала, как визжала, когда я брал ее?

– Ты больше никогда ее не возьмешь.

Улыбка на лице Идаса скисает, как молоко.

– Мы пришли с просьбой. Если вы не отдадите девиц, мы сами их заберем, и так будет хуже для всех.

– Спарта гораздо могущественнее, чем царство вашего отца, – говорит Клитемнестра. – Оскорбите Менелая, и это плохо для вас закончится. Ему предана половина греческих городов, ему и моему мужу.

– Я уверен, спартанский царь будет счастлив вернуть то, что принадлежит нам.

– Но его здесь нет, – отвечает Клитемнестра. – И решать нам.

Идаса захлестывает ярость.

– Будь ты моей женой, я бы вырвал тебе язык.

Леон, Кастор и Полидевк одновременно делают шаг вперед, но Клитемнестра поднимает руку, приказывая им остановиться.

– Это вряд ли, – говорит она. – Будь я твоей женой, я бы убила тебя во сне.

Губы Идаса снова кривятся в ухмылке.

– Да неужто? Ты же не убила своего мужа, а он, я слышал, зарезал твое дитя. Так что, – Идас облизывает губы, – возможно, ты не так сильна, как думаешь.

– Убирайтесь, – приказывает Клитемнестра. – Или я прикажу порубить вас на куски прямо здесь.

Идас оглядывается по сторонам, и на мгновение Клитемнестре кажется, что у него достанет безрассудства вступить в бой. Но в этот момент Линкей хватает его за руку, и братья обмениваются взглядами.

– Благодарю за гостеприимство, – говорит Идас. – Уверен, что скоро мы увидимся снова и отлично развлечемся.

Развернувшись, он покидает мегарон, брат следует за ним. Клинки на поясе Идаса посверкивают в коридоре.

Когда звуки их шагов стихают, Леон спрашивает:

– Пустить им вдогонку пару стрел, когда они уедут, моя госпожа? – Его голос звучит твердо, но Клитемнестра знает, что он напуган так же, как и все они.

– Нет, – отвечает Клитемнестра. Она поворачивается к брату. Ей больно видеть, как его одолевают скорбь и горечь. – Ты знал, что они такие?

– Да, – отвечает Кастор.

– Почему ты меня не предупредил?

– Я не хотел, чтобы ты выдала им женщин, потому что они монстры. Я хотел, чтобы ты не сделала этого, потому что я люблю Фебу, а Полидевк любит Гилайеру.

Она подходит к брату и обнимает его. Кастор обхватывает ее руками, но его тело всё равно остается напряженным, готовым к сражению. Теперь она понимает, почему ее брат так любит Фебу. Поход в Колхиду ожесточил и опустошил его. Но рядом с Фебой у него появилась возможность заботиться о ком-то сломленном, о ком-то, кто заслуживает его любви. Это придает его жизни смысл.

– А если они вернутся? – спрашивает она.

Тело брата каменеет в ее объятиях.

– Тогда мы их убьем.



Позже Феба находит Клитемнестру в саду, полном опавших листьев.

– Вы очень храбро дали отпор Идасу сегодня. – Она подошла так тихо, что Клитемнестра ее не заметила.

– Я поступила так, как должна была. У меня не было другого выхода.

– Вы могли бы отослать нас назад, как просил Менелай.

Клитемнестра чувствует, как от холода у нее краснеет нос.

– Ты говорила, Идас обещал убить твою лошадь, если вы поженитесь, – говорит она. – Он это сделал?

– Да, – отвечает Феба. – И заставил меня смотреть, как она умирала.

– Что еще он делал?

Феба вздергивает подбородок и смотрит будто бы с вызовом.

– Идас творил со мной и моей сестрой жуткие вещи. Никто из нас не жаловался, потому что все его боятся. Он жесток, и у него извращенные вкусы. Смерть забавляет его. – Феба поправляет рукав своего серого платья. Этот цвет ей не к лицу, но Феба не похожа на женщину, которую заботит внешность. – Но я не хочу говорить об этом, – добавляет она. – У каждой из нас свои шрамы, нам с ними жить. Я просто пришла сказать, что благодарна за то, что вы сделали.

Клитемнестра берет девушку за руку.

– А я рада, что моему брату посчастливилось встретить тебя.

Феба кивает, волосы цвета меди падают ей на лицо. Затем она устремляет на Клитемнестру твердый взгляд своих темных глаз.

– Что бы ни случилось, что бы ни сделали Идас и Линкей, я скорее умру, чем вернусь в Мессению. – Каждое ее слово тяжело, как булыжник. – И ваш брат это знает.

Феба разворачивается и уходит обратно во дворец.



– Я всегда думала, что наши братья женятся на каких-нибудь простушках, – говорит Елена.

Они одни в купальне. Елена откинула голову на бортик расписной ванны. Клитемнестра разглядывает лицо сестры в пляшущих отсветах факела.

– С чего ты так решила?

– Мужчины обычно так зациклены на себе, особенно выдающиеся. А Кастор и Полидевк по-настоящему выдающиеся мужи. Я думала, они захотят видеть рядом с собой кого-нибудь попроще.

– Ты никогда не была простушкой, но Полидевк любил тебя когда-то.

Елена садится.

– Мы были детьми. Он не знал, что неправильно испытывать подобные чувства к сестре.

Клитемнестра чувствует, как вода плещется у шеи.

– Так ты думаешь, что он изменил свое мнение?

– Человек может изменить свое мнение, но не может изменить свои чувства. Я думаю, что он просто научился различать, что правильно, а что нет, и поступает соответствующе. – Ее щеки раскраснелись от тепла, а поднимающийся от воды пар размывает ее черты.

Клитемнестра нащупывает рукой шрам на затылке, проводит пальцами по его рваным краям. Когда она поднимает взгляд, Елена смотрит на нее, многозначительно вытаращив глаза.

– Что такое?

– Я должна тебе признаться, – выпаливает Елена.

Клитемнестру так и подмывает рассмеяться. В детстве, когда Елена говорила, что хочет в чем-то признаться, обычно это был какой-то пустяк вроде того, что она украла смокву или прячется от отца. Клитемнестра всегда смеялась над ней из-за этого.

– Я была с троянским царевичем. – Свет, сочащийся из светильника, внезапно блекнет и становится холоднее. Мокрые волосы Елены завиваются и липнут к ее лицу. – Тебе нечего сказать? – дрожащим голосом спрашивает она.

Клитемнестра глубже погружается в ванну, хотя вода уже начала остывать.

– Нет.

– Неправда. Тебе всегда есть что сказать.

– Ты счастлива? – спрашивает она. Из ее уст этот вопрос звучит странно, и она понимает, что это не то, о чем она обычно спрашивает.

– Да.

– Ты ведь знаешь, что он скоро уедет?

– Да. – Голос Елены звучит встревоженно, она говорит торопливо, отрывисто.

Клитемнестре интересно, знает ли секрет еще кто-нибудь.

– А если Менелай узнает об этом?

– И что с того?

Елена совершенно не боится, что ее муж может обо всем узнать, – это нечто небывалое.

– Когда ты уехала, я была в растерянности, – говорит Елена. – Пока не вернулся Полидевк, я была так несчастна, но потом родилась Гермиона. Она постоянно плакала, не давала мне спать. Но после того, что случилось с тобой, я никому не могла ее доверить… – Елена поднимает взгляд, и Клитемнестра кивает, хотя сердце ее в этот момент с треском лопается по швам. – А потом, когда она наконец начала спать ночами, я постоянно слушала, как Менелай развлекался с другими женщинами. Он расхаживал с ними по дворцу, и все они меня презирали. Я знала, что они обо мне думали. «Посмотрите, самая красивая женщина в наших землях не может удержать даже собственного мужа. Она ничем не лучше нас».

– Ты лучше, чем они, – говорит Клитемнестра.

Елена пожимает плечами:

– Не знаю, лучше ли. Но потом появился Парис, и все принялись им восхищаться. Богоподобный, так его называют.

Клитемнестре внезапно приходит на ум, что Елена и Парис очень похожи. Обоих отвергли отцы, оба всегда стремятся всем угодить, оба – самые красивые из людей. Затем она вспоминает слова Менелая: «Она просто не может быть счастлива, пока на ней не сосредоточено чье-то внимание. Это так удивительно: она, свет во плоти, постоянно ищет кого-то, кто укажет ей путь».

– Он понимает меня, – говорит Елена. Вдруг она принимается настойчиво ковырять ногти, а затем неуверенно спрашивает: – Ты думаешь, я поступила неправильно?

Клитемнестра смотрит сестре прямо в глаза.

– Нет. Но не стоит это больше обсуждать. Ни со мной, ни с кем-либо еще.

Она почти что ждет, что Елена продолжит говорить о Парисе, будет жаловаться, умолять. Но она встает. Ее тело едва заметно мерцает в рассеянном свете. Елена отжимает волосы и говорит:

– Нам пора. Уже холодает.

Клитемнестра устремляет взор на маленькие округлые груди сестры, ее длинные ноги, мягкий изгиб бедер. Когда-то Елена казалась ей беззащитной – как лампа, за которой нужно постоянно присматривать, чтобы она не перегорела. Но ее сестра больше не такая, а может, она никогда и не была такой.

Этой ночью они спят вместе, повернувшись лицом к лицу, как когда-то в детстве. Елена дышит медленно и безмятежно, из тела ушла тяжесть тайны, которую она хранила. Клитемнестра лежит без сна, прислушиваясь к шелесту веток.

Много лет назад она пообещала: «Однажды мы снова будем вместе». И вот они вместе. Но они уже не те девочки, которыми были когда-то. Да и как бы они могут быть ими? Те девочки были юны и полны надежд, они напоминали деревья с общими корнями, чьи стволы и ветви переплетены так тесно, что они кажутся одним растением.

Но теперь они так привыкли быть поодиночке, что уже и не помнят, каково это – быть рядом. Иногда между ними вспыхивают проблески любви и гармонии, как сейчас, когда их легкие работают в унисон, пока за окном крадется ночь. И всё же у них нет ни малейшей надежды вернуться к былой жизни, и в глубине души Клитемнестра знает, почему.

Эта мысль пробирается в комнату, скользкая и бестелесная. Трагедия, которая обрушилась на их семью, зародилась в тот день, когда Елена предпочла Менелая всем остальным женихам. Ее выбор привел всё в действие, каждое событие влекло за собой другое, как звено в цепи тянет за собой следующее. Именно эта цепь – и та боль, что она принесла, разрубила корень, который их связывал. Теперь им остается лишь продолжать любить друг друга, неся в себе гнев и горечь за тот выбор, который невозможно изменить.



Кастор – последний, с кем она видится перед отъездом в Микены. На рассвете она пробирается в мегарон, чтобы в последний раз взглянуть на фрески с охотниками, а он там – стоит, прислонившись головой к колонне. Клитемнестра подходит к нему и берет за руку. Кастор открывает глаза – заспанные, но настороженные.

– Я уезжаю, – говорит она, – и я не знаю, когда теперь вернусь.

Кастор улыбается ей.

– Когда-то это я был тем, кто вечно прощается.

Он подходит к трону Елены, задрапированному коровьими шкурами, и трет их в ладонях.

– Ты помнишь, как часто мы оставались здесь, когда Тиндарей заканчивал принимать гонцов? – спрашивает она.

Усталость улетучивается с лица Кастора. Ее сменяют оживление и интерес.

– Мы задавали ему вопросы, а он отвечал, хоть был не очень-то терпелив.

– Иногда бывал.

– Только с тобой.

Ей приятно, она словно добралась до источника после долгого подъема в гору. Но внутрь прокрадывается знакомый страх.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – говорит она.

– Это касается Елены? – спрашивает Кастор, склонив голову.

– Так, значит, ты знаешь.

– Да. Я видел ее.

Клитемнестра качает головой:

– Она была настолько неосторожна?

– О нет, она была осторожна, – отвечает Кастор. – Но ты же знаешь меня. Вечно охочусь за приключениями и чьими-нибудь секретами.

– Я думала, ты изменился.

– Иные вещи никогда не меняются.

Клитемнестра молча наблюдает за братом. Он теребит шкуру, а затем поднимает на сестру глаза.

– Итак, Менелай возвращается домой и узнает, что жена изменила ему с троянским царевичем, – говорит он. – Он в ярости и хочет разорвать Париса на куски. Но в отличие от Париса, он здравомыслящий человек и понимает, что союз с Троей должен быть сохранен любой ценой. Также он понимает, что если убьет царевича, к нам в двери тут же ворвется троянская армия. Поэтому он его отсылает.

– И вымещает гнев на Елене, – говорит Клитемнестра.

– Ты правда веришь, что Полидевк позволит ему причинить вред нашей сестре? – смеется Кастор. – Однажды я видел, как он покалечил одного мужа за слова о том, что он с удовольствием взял бы ее.

Раздается стук в дверь, Клитемнестра оборачивается. В дверях стоит Леон, по его лицу видно, что он еще не до конца проснулся.

– Пора, моя госпожа, – сообщает он. – Лошади готовы.

Она выглядывает в окно, небо пронизано алыми лучами восходящего солнца. Она уже чувствует, как холод льнет к ее коже, пробирая до костей.

Кастор подходит к ней ближе.

– И вот ты снова уезжаешь.

Она знает, брат ждет, что она развернется и уйдет, но она стоит, не в силах сделать шаг.

– Не волнуйся, сестра, – говорит Кастор, видя ее беспокойство. – Мы выживем без тебя.

Он улыбается, но она видит, как мрачные мысли тенями расползаются по его лицу, точно сорная трава. Что, если Идас вернется вырезать всех нас? Что, если Менелай не простит измену нашей сестры? Что тогда с нами станет?

Она в последний раз заключает брата в объятия.

– Я в этом уверена.

23. Война, что грядет

В мегароне темно и тихо, в очаге потрескивает огонь. Клитемнестра наблюдает за искрами, что разлетаются по пустой зале, точно бабочки. Они с Леоном вернулись поздно, когда весь дворец уже погрузился в сон; в залитых лунным светом коридорах ни души, не считая стражников.

Скрипит дверь, и узенькая полоска света разрезает пол мегарона.

– Царя здесь нет. – Голос дружелюбный и приятный, как зимнее солнце.

– Я и не искала царя, – отвечает Клитемнестра. Мужчина идет ей навстречу, ступая босыми ногами по расписному полу. Когда он подходит к очагу, ему на лицо падает свет, и Клитемнестра замирает. Она ожидала увидеть благодушного, набожного мужа, но никак не эту фигуру, закутанную в накидку с капюшоном, – бледная кожа испещрена морщинами и шрамами, запавшие глаза, тонкие кроваво-красные губы. Клитемнестра чувствует, как ее тело холодеет в тех местах, куда падает его взгляд.

– Вы знаете, кто приказал расписать этот зал? – спрашивает муж. В его дружелюбном тоне сквозит что-то отталкивающее, жуткое.

Клитемнестра старается, чтобы голос не выдал ее чувств.

– Я полагаю, тот царь, что правил здесь до того, как Атрей захватил город.

Губы ее собеседника растягиваются в улыбке, обнажая плохие зубы.

– Когда здесь правил Еврисфей, стены тут были голые. Ни фресок, ни золота, ни оружия. Микены можно было запросто принять за любой другой греческий город. А затем здесь поселился Атрей и покрыл все стены этим. – Он указывает рукой на спрятавшиеся в тени изображения. – Иногда самые жестокие люди на свете способны создавать прекраснейшие вещи.

Он не сводит с нее глаз, точно змея.

– Вы не из этих мест, – осторожно произносит Клитемнестра.

– Я прибыл из Мегары по просьбе царя. Он пригласил меня стать его новым советником.

– У моего мужа полным-полно советников.

– Но никто из них не может сообщить волю богов.

Так вот кто это. Прорицатель. Человек, сведущий в пророчествах, который прозревает будущее в полете птицы и звериных следах. Ее народ зовет их птицегадателями. Тиндарей всегда насмехался над царями, полагающимися на такие советы. «Что такого может сказать мне прорицатель, чего бы я и сам не знал? – говорил отец. – Что боги бывают суровы? Что я скоро умру? Что будет война? Для этого не нужно разглядывать овечью печень».

Клитемнестра вскидывает бровь.

– Агамемнон никогда особенно не интересовался предсказаниями.

– Род Атридов проклят, но микенский царь почитает богов, и боги уважают его в ответ.

Клитемнестра хмыкает.

– Мой муж тщеславный человек. Сильнее всего он жаждет власти и не стремится попусту производить на богов впечатление.

– То же самое он говорит о вас.

Она окидывает его оценивающим взглядом.

– Как ваше имя, прорицатель?

– Калхас. – Имя звучит неприятно, как лопнувший перезрелый фрукт. Она молча оставляет этот звук гнить в воздухе, пока ее не накрывает волной дурноты.

– Что ж, должно быть, вы очень убедительны, раз смогли уговорить царя, который не верит в прорицания, выслушать вас. – И очень опасны. – Доброй ночи, провидец.



Воздух стал мягче, в нем уже различимы ароматы весны. На улицах акрополя кто-то завел песню, стихают крики торговцев, заключивших последние на сегодняшний вечер сделки.

– Мама, я хочу есть, – говорит Хрисофемида, маршируя по комнате с деревянной жрицей в руке. Волосы куклы выкрашены в черный цвет, на ней багряно-золотое одеяние, а в руках две змеи – символы критской богини. – Скоро ужин?

Они находятся в комнате Ифигении, залитой светом из высоких окон. Нарисованная на стене богиня потускнела, а у ее ног появились цветы и пчелы, которых Ифигения нарисовала, когда была маленькой. Уже подошло время ужина, и им слышно, как за дверью снуют слуги.

– Потерпи, – опережает Клитемнестру Электра. – Сначала надо закончить с этим. – Они с Ифигенией сидят на полу и раскрашивают красной краской деревянные игрушки младшей сестры: лошадку, колесницу и несколько волчков. Леон вырезал их на обратном пути в Микены.

– Мы пойдем в трапезную, когда ваш отец позовет, – говорит Клитемнестра. – Если, конечно, вы не хотите побольше времени провести с прорицателем.

– Нет, пожалуйста! – взвизгивает Хрисофемида. Она бежит в угол и усаживается у столика, на котором разложены украшения Ифигении. Эйлин опускается на колени позади нее, пытаясь привести в порядок растрепавшуюся косу.

Клитемнестра усмехается. Разумеется, ее дочь боится прорицателя, кто же его не боится?

– Тебе не нравится провидец, – замечает Электра. Лошадка у нее в руках черная, с золотой гривой.

– К нему сложно испытывать симпатию, – отвечает Клитемнестра.

– Мне он тоже не нравится. Он говорит, что передает волю богов, но к нему самому боги были не слишком щедры.