— Да. Они обрекли меня на гибель! — всё тем же бесстрастным голосом отозвалась Ксения. — Это был адекватный ответ.

— Каким образом они обрекли вас на гибель?! — изумился репортёр.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, — прошептала Ксения. Её кожа не отличалась по цвету от голубоватых фарфоровых тарелок, украшающих стены комнаты. — Скажу только, что они вступили в сговор против меня.

Кобылянская и Гаджиев переглянулись, и по их спинам пробежали мурашки. Получается, Ксения про всё узнала, и теперь может дать соответствующие показания. Но откуда?! Раскололся Казанок? Зачем ему это потребовалось? Неужели перепился до того, что подставил всю контору? Раньше он даже во время семейных скандалов умел держать себя в руках, никогда не болтал лишнего…

— Можете рассказать, как всё произошло? — продолжал допытываться репортёр.

Ксения сняла бриллиантовые серьги и сжала их в кулаке.

— Я позвонила Вербицкому и попросила его приехать. Выясняя отношения, мы поссорились. Вербицкий запустил в меня подсвечником, и я нечаянно выстрелила в него. Я ничуть не сожалею, что всё так вышло. Я и прежде хотела его убить. И мужа тоже, потому что не смогла бы его простить.

— Неужели Серёга?.. — пробормотала Кобылянская, кусая губы. — О чём она его спрашивала, теперь уже не узнаешь. Но он, видимо, подтвердил…

— Ваш муж прилетел из Мадрида ночью, домой приехал рано утром. Вы, дожидаясь его, уже задумали убийство?

— Да, но мне пришлось ждать его пять часов. Когда муж вошёл в квартиру, я притаилась в спальне. Вот здесь! — Ксения обвела взглядом комнату. — Он вошёл, позвал меня. Я расплакалась, вскочила с постели. Пистолет был под подушкой, и я три раза выстрелила мужу в грудь. Я хотела многое ему сказать, но не смогла произнести ни слова.

— Судя по всему, вы — очень меткий стрелок, — сказал репортёр. — И давно у вас в доме находилось оружие?

— Охотничьих ружей у нас было три, а этот пистолет муж подарил мне в прошлом году. Стрелок я никакой, — призналась Ксения. — Совсем немного позанималась в тире. Первый выстрел, в Вербицкого, я сделала во многом случайно. Брошенный им подсвечник больно ударил меня по руке, ну и… А в Казанцева пришлось выстрелить целых три раза. Один — в трёх метров, а два — в упор! — Ксения уже не ёжилась, а вызывающе смотрела в камеру. — И я ни о чём не жалею! Я ещё раз сделала бы то же самое!

— У вас есть дети? — укоризненно спросил репортёр.

— Нашему с Казанцевым сыну Никите два года и семь месяцев.

— А что вы скажете сыну, когда он вырастет и спросит, где его папа? — продолжал репортёр душеспасительную беседу.

— Если доживу до тех пор, что маловероятно, то скажу так: «Твой папа был подлецом и бандитом…»

На экране появились мрачные дядьки, заворачивающие в чёрную плёнку тело Вербицкого. Казанцев так и лежал на персидском ковре, белея подошвами дорогих туфлей. Потом оператор переместился во двор и запечатлел стоянку, на которой рядом скучали занесённые снегом «шестисотый» Казанцева и «Крайслер-Соротога», в котором вчера Сергей Вербицкий отправился на свой последний в жизни вызов.

Носилки с чёрным пластиковым пакетом задвинули в машину «скорой». Потом подогнали вторую такую же и погрузили Казанцева. Сюжет закончился тем, что два милиционера провели по двору Ксению — отрешённую, задумчивую, без шапки, в норковой шубе до пят.

— Ну и что ты скажешь? — Серафима выключила телевизор. — А, Магомед?..

— Надир, выйти! — приказал Гаджиев. Юноша безмолвно повиновался. — А что я могу сказать? Говорил я Казанку, чтобы свою бабу в оборот взял. А он всё хвастался, что она у него молодая и привлекательная, да так её все хотят, а он ею по праву обладает. Лестно, говорил, ощущать, что в твоей коллекции есть такая жемчужина. Змею пригрел…

— Да я не о том! — поморщилась Серафима, усаживаясь в вертящееся кресло.

Чтобы успокоить нервы, она несколько раз крутанулась то в одну, то в другую сторону.

— Мёртвых не поднимешь, а до Ксюточки нам сейчас не добраться. Надо думать самим, Мага. И думать над одним вопросом — каким образом она узнала о «заказе» Казанка? Давай действовать методом исключения, — с ходу предложила она, и Гаджиев молча кивнул. — Вы были во время переговоров одни? Вас никто не мог слышать?

— Одни были — я специально в приёмную вышел и посмотрел. Думал, вдруг секретарша там или кто-то из охраны? А потом дверь запер, да ещё и музычку включил…

— Ваша встреча имела место шестнадцатого ноября в семь часов вечера, — продолжала размышлять Серафима. — После первой попытки Казанка Ксюша ни о чём не догадывалась. Но в промежутке между днём вашей встречи с Казанком и вчерашним вечером она сумела пронюхать о планах своего благоверного. Жаль, конечно, что в эти дни за ней не наблюдали. Но Казанок об этом не просил, а сами мы не имели права устанавливать слежку. Если бы мы знали, с кем Ксюша встречалась за последние дни, то смогли бы вычислить канал утечки за одну минуту. Но довольно горевать, попробуем сообразить. Сам Казанок не мог рассказать ей об этом…

— Да что он, больной?! — опешил Гаджиев. — Такого не могло случиться никогда. Для чего он «бабки» платил, если она всё узнает?

— О тебе речи нет, — ласково улыбнулась другу Серафима. — Не сердись, Мага, я пошутила. Но если не вы, то должен быть кто-то ещё. В момент вашего разговора приёмная была пуста. Просто так вас подслушать нельзя. Но есть и другая возможность засечь тему разговоров. Надеюсь, ты меня уже понял.

— Какая возможность?

Гаджиев был так потрясён, что на какое-то время разучился логически мыслить. Он думал только о том, что сказать, если их с Серафимой припечатают на основании показаний Ксении Казанцевой. Она, наверное, всё-таки заразилась, раз всплеск эмоций оказался таким сильным. Получается, заказ Казанка они выполнили…

— Установить подслушивающее устройство, — не моргнув глазом, объяснила Серафима. — По-моему, Магомед, пора пройтись по офису со сканером. По крайней мере, для того, чтобы больше таких казусов не случалось. Мне не очень-то уютно здесь обсуждать важные вопросы, когда поблизости, возможно, стоит «жучок». Давай-ка не ленись!

Кормилица встала с вертящегося кресла, подошла к Гаджиеву сзади и положила руки ему на плечи.

— Позови Вову Ященко, пусть этим займётся. Все служебные помещения нужно обследовать самым тщательным образом. По крайней мере, для того, чтобы спать спокойно. Давненько ты этого не делал. И вот — результат. Да, Магомед, нужно и «тачки» проверить, все без исключения. Но особенно твою и мою!

Серафима видела, что Гаджиев медлит, и потому, встав рядом с креслом шефа на колени, склонила голову на его плечо.

— Дурачок, если Ксюша сейчас даст показания, мы ещё сможем отмазаться. Но если такая история повторится, или кому-то удастся записать наши разговоры, может запахнуть палёным. На высоких покровителей надейся, Мага, а сам не плошай. Они ведь тоже могут нас кинуть в самый ответственный момент. Так позовёшь Ященко?

— Ладно, позову. — Гаджиев взял трубку «соты», набрал номер. — Володя, зайди, дело есть. Как можно быстрее. Ну, порядок! Жду.

— Умница! — Кобылянская с жаром поцеловала любовника в губы. — Вот таким я тебя обожаю! Вот такой ты для меня дороже всех на свете…

Магомед на поцелуй ответил, и к тому времени, когда в дверь постучали, они с Серафимой уже забыли о том, что вызвали шефа службы безопасности. Мгновенно разжав объятия, Кобылянская поправила одежду, причёску, и села за стол напротив Гаджиева, приняв вид измотанной бесконечными авралами бизнес-вумен.

— Заходи! — разрешил Гаджиев, поспешно причёсываясь и прикалывая булавкой галстук к рубашке. — Быстрее, Володя, дело очень срочное.

Начальник службы безопасности интим-империи Магомеда Гаджиева, бывший майор госбезопасности Владимир Ященко — худощавый, лысоватый мужчина, безукоризненно одетый, сверкая модными очками, вошёл в кабинет, отодвинул стул и сел за стол для переговоров рядом с Серафимой.

* * *

— Валюшка, береги себя. Мне так тревожно сегодня…

Тамара Еропкина обняла мужа на пороге, поцеловала его в лоб и перекрестила. Тонкая, черноволосая, с длинными восточными глазами, она прильнула к груди рослого Валентина, словно ища у него защиты.

— Да глупости всё это, перестань.

Еропкин старался не замечать сверкающих Тамариных слёз, её губ, щедро накрашенных алой помадой. Он достал носовой платок и вытер лоб. Следы помады были похожи на кровь.

— С чего ты взяла, что я в опасности? Сколько уж по ночам езжу!

— Да не в том дело, Валюшка.

Тамара взяла руку мужа и прижала её к своей груди. Под полосатым халатом тяжело билось сердце.

— Почему тебя сегодня вызывают на работу днём, если ты должен ехать вечером?

— Сима же сказала — напарник ногу сломал. — Еропкин намотал на шею шарф, взял с вешалки кепку. — Выпей валерьянки — ты просто устала. Сначала наш семейный юбилей, потом у пацанов день рождения, и всё на тебе…

— Ой! — Тамара испуганно прикрыла рот кончиками пальцев. — Ты напомнил про юбилей, и как-то всплыло… Когда тебя в милицию забрали, Магомед звонил. Вот так же хотел, чтобы ты приехал пораньше. Просил тебя позвать, а я ответила — забрали, мол, в милицию…

— Могла бы сказать, что просто дома нет! — буркнул Еропкин. — То-то я заметил, что они с Симой стали от меня прятать ключи. И проверят, трезвый ли я выезжаю по адресам. Так мне и места лишиться недолго…

— Валь, не ругайся! — Тамара поправила мужу шарф и кепку, застегнула кнопки на куртке. — Я же ему всё объяснила. Мол, соседи у нас ненормальные. У всех старческий маразм. После девяти вечера по квартире ходить страшно — в пол палкой стучат. Магомед всё понял и ничуть не рассердился. А что ключи прячет, так это тебе просто кажется.

— Кажется!

Еропкин почувствовал, как немеют его губы. Тамара ничего не знала о задании, выполняемом Валентином, и не должна была знать. Но Серафиме, если она что-то относительно водителя заподозрит, будет вполне достаточно наивной откровенности Тамары. Забрали водилу в милицию, а потом вдруг произошла утечка информации из самого сердца интим-империи.

Юная супруга авторитета Казанцева узнала что-то такое про своего законного, психанула и застрелила его. Да ещё и Серёгу Вербицкого, выпускника Энергетического института, который был оформлен в кафе барменом. Еропкин так и не смог просечь суть дела, но сегодня утром, когда увидел в криминальной хронике сюжет про Казанцева, остолбенел.

Он заранее предупредил Тураева о том, что шестнадцатого ноября в семь вечера к Гаджиеву приедет Казанцев. Безусловно, майор прослушал их трёп и сделал выводы. Речь там шла, разумеется, о Ксении. Ей надо было всё рассказать — факт. Что с ней собирались делать? Мочить? Вероятно. И майор поставил Ксению с курс дела.

Они с Казанком жили плохо, изменяли друг другу напропалую, не стыдясь малолетнего сына. Вроде бы молодуха препятствовала выгодному браку авторитета с испанкой. Казанок слюни пускать не привык, и поэтому решил расправиться с женой. Но неужели Гаджиев послал киллером Серёжку Вербицкого? Он хоть анаболиками и накололся, накачался на тренажёрах, в деле ничего не стоит. Вот и закончилось всё так, как и должно было закончиться.

А под утро вернулся из-за границы Казанок, куда он отбывал для обеспечения алиби, и тоже получил три пули. Девчонку понять можно — не всякий сдержится, увидев перед собой киллера, а уж, тем более, заказчика…

— Валь, ты с работы позвони, всё ли в порядке, — попросила Тамара.

— Ладно, позвоню, только погодя. Пока.

Еропкин вышел из квартиры на лестничную площадку, подвернул правую ногу. Закусил губу, охнул и, не оглядываясь, захромал к лифту. Между прочим, подумал, что это — плохая примета, но постарался избавиться от дурацких мыслей.

Он вывел на Первую Карпатскую улицу свой «Форд-Сьерру», включил автомагнитолу, бездумно послушал лёгкую музыку и сводку новостей, но сразу же всё позабыл. Когда стоял у светофора, яростно растирал больную ногу, а потом снова хватался за руль, убеждая себя быть спокойным.

«У меня нет другого выхода, — твердил сам себе Еропкин. — Я не мог не поставить эти грёбаные микрофоны, потому что мне светил срок. Светил наверняка, а тут, может, всё ещё обойдётся…»

«Форд» повернул с Садового кольца в один из переулков. Валентин увидел около стоянки автомобилей всех водителей, которые обслуживали заведения, принадлежащие Магомеду Гаджиеву. Иномарки набились в переулок, закрыли проход. Старухи, опираясь на палки, скрипучими голосами проклинали и стыдили водил, грозили перебить им стёкла. Значит, речь идёт не о сломанной ноге напарника, тем более что напарник этот преспокойно курит около своего «Опеля»…

Так. Понятно. Водил вызвали вместе с другой обслугой. И, скорее всего, потому, что обнаружили «жучки» в офисах и в машинах…

Еропкин зарулил на парковку, остановил свой «Форд» и вышел, жадно глотнув морозный воздух. Сзади мягко затормозила «Мазда-Фамилия», за рулём которой сидел водитель, обслуживающий салон восточной медицины.

— Привет, Валюн! — Вновь прибывший, щёлкнув замком, открыл дверцу, протянул Еропкину руку. — Слыхал, что делается? Меня из бани вытащили…

— А чего? — Валентин слышал свой голос, будто со стороны.

— Да «жучки» нашли в центральном офисе где — четыре штуки, и в «тачках» Маги с Симой — по одному. Ещё где-то, вроде бы, не понял. Теперь вот весь персонал собрали — Ященко на детекторе лжи будет нас проверять. Это уж наверняка, датчики не обманешь. И быстро отстреляться можно. Присоски поставят на разные места, пару вопросиков зададут — и порядок! Там, если правду скажешь, зелёная лампочка загорается, а соврёшь — красная. К примеру, спросят: «Ты ставил микрофоны?» Я говорю: «Нет». Загорается зелёная лампочка, и меня отпускают. Никаких утюгов на живот — всё интеллигентно… Валюн, стой, ты куда?! Да погоди же, я анекдот рассказать хотел!..

Боковым зрением Валентин увидел, как из дверей центрального офиса вышел Ященко в наброшенном на плечи пальто, окинул собравшихся цепким взглядом. Еропкин понял, что у него остаётся всего несколько секунд, чтобы снова сесть за руль и завести двигатель. Конечно, будет погоня, и сбежать от Ященко не удастся — и не таких ловил бывший чекист. Но лучше, врезавшись в столб, мгновенно погибнуть, чем потом, попавшись на этом проклятом детекторе, держать ответ перед Магомедом и Серафимой. Можно только догадываться, какую казнь они придумают для изменника, нарушившего данную при поступлении на службу клятву верности…

— Эй, Валюн, ты куда намылился? — окликнул Еропкина тот самый сменщик, который якобы сломал ногу. — Ты давай, это, не балуй! Стой!

Еропкин, кажется, прокусил язык — по подбородку потекла кровь. Утюг, может, на задницу и не поставят, но тем или иным способом вытянут из него имя Артура Тураева. Пусть Валюн, придурок, подставился сам, но другого он ни при каких условиях не заложит. Ещё есть время вырваться отсюда. Мало, но есть. Нужно только сейчас всё рассчитать правильно…

Валентин прыгнул за руль, захлопнул дверцу, включил зажигание. «Форд», сбив ограждение парковки, проехал по тротуару, распугивая переходов. Тут же ему наперерез из кустов выехала тёмно-фиолетовая «БМВ». Вовремя её заметив, Еропкин вильнул, чуть не сбил очередную бабульку, которая, пронзительно заверещав, уселась в сугроб. «Форд» на приличной скорости пересёк двор и вернул в соседний переулок, где засады не было. Видимо, от фраера Еропкина никто такого яростного сопротивления не ждал.

Садовое кольцо осталось позади, и «Форд» поехал по Долгоруковской. «БМВ» шла следом, пока не предпринимая никаких попыток блокировать машину Еропкина. Скорее всего, по мобиле преследователи связались с какими-то другими людьми, которые должны были встретить беглеца ближе к окраине города. В центре устраивать свалку не хотели. Еропкин, в свою очередь, тоже не мог обратиться в милицию. То, что его преследуют, нужно было ещё доказать, но такими доказательствами Валентин не располагал. Он только знал, что уже выдал себя, и дороги назад нет. С другими водилами теперь можно не возиться — всё и так ясно.

Облизывая пересохшие губы, то и дело вытирая блестящий от проливного пота лоб, Еропкин вёл «Форд» к станции метро «Новослободская». Он уже видел нескольких гаишников, обгоняла «Форд» и патрульная машина, но обратиться к стражам порядка не было возможности. Те, в «бумере», оружия с собой сейчас не имеют, и уличить их в чём-то будет невозможно. Преследователей отпустят, и они всё равно доберутся до отступника. Пусть не сегодня, пусть через неделю или месяц, когда всё уляжется. Но доберутся, а до этого придётся жить в постоянном страхе.

Тамарку жаль, думал Валентин, проезжая Савеловский вокзал. Всё будет, как прежде. Закончился день, наступит вечер, а она одна-одинёшенька будет сидеть на кухоньке. Вряд кусок ей полезет в горло, и не включит она маленький телевизор, бормотание которого сопровождало все их трапезы. Тамарка будет сидеть за столом, курить, метаться по квартире, хвататься за телефонную трубку.

А потом ей позвонят и скажут, что с мужем случилась беда. Только бы сразу погибнуть, не остаться инвалидом, не сделаться обузой, которую Тамарке уже не потянуть. Жаль только, что он не сможет всё объяснить жене. Доказать, что не оставалось у него, придурка, другого выхода. Только бы не пришлось семье отвечать за проступки Валюна перед Магомедом и Симой! Должны же хозяева понять, что водила, даже если и спелся с легавыми, с женой на эту тему не откровенничал…

По обеим сторонам Дмитровского шоссе мелькали дома и деревья. Валентин увеличивал скорость, совершенно обезумев, и не представлял, что из создавшегося положения может быть какой-то иной выход, кроме панического бегства. Он жал на акселератор, оглядываясь, втягивая голову в плечи, словно ожидая выстрела в спину. Из-под колёс во все стороны летела снежно-соляная каша. Прохожие, обрызганные Еропкиным, грозили вслед «Форду» кулаками, и Валентин чувствовал, что окончательно теряет рассудок.

Ему казалось, что страшный сон вот-вот кончится, Тамарка разбудит его, и окажется, что на самом деле ничего не произошло. Они с женой в спальне, лежат под одним огромным ватным одеялом, кругом тихо и тепло. Валентин старался шире открыть глаза и проснуться, но понимал, что это невозможно. Всё происходит наяву, и спасения нет.

Серебристый «Форд-Сьерра» уже летел, как стрела. «Бумер» также увеличивал скорость. Светофоры на пути следования ни разу не включили красный. Получалось так, что они давали зелёную улицу и Еропкину, и его преследователям. Обе машины мчались по Дмитровскому шоссе к Кольцевой. И где-то в Бескудниково наперерез «Форду» выехал джип «Шевроле».

Непослушными руками Еропкин развернул руль влево, выехал на полосу встречного движения, чудом не зацепив рейсовый автобус. «Форд-Сьерру» закрутило на мокром асфальте, юзом протащило ещё несколько метров. Последнее, что увидел расширенными от ужаса глазами Еропкин, был фонарный столб. Люди шарахались во все стороны, падали, кричали, а неуправляемый «Форд» тащило к тому самому месту, где для Еропкина всё должно было закончиться. Раздался глухой удар. Столб наклонился, и перед глазами Валентина всё померкло. От смерти его спасли исправно сработавшие подушки безопасности, но он узнал об этом нескоро.

Не сказав друг другу ни слова, Гаджиев, Серафима и их водитель выяснили отношения, и Тамаре действительно позвонили ранним вечером. Позвонили и сказали, что с её мужем Валентином Дмитриевичем Еропкиным случилось несчастье. Он тяжело ранен и находится в реанимации «Склифа», потому что произошла автоавария.

Глава 5

В этом зале все люди были чем-то похожи друг на друга — кожаные жилеты, белые одноразовые носки, пронумерованные клубные кроссовки. Ирина Рыцарева привычно переоделась, закрутила на затылке косу, взяла шары, изготовленные классным мастером с учётом её роста и веса, а также привычек и особенностей поведения в игре.

Сначала она не могла сбить ни одной кегли. Потом всё чаще слышала желанное слово инструктора «Страйк!», что означало «Сбито!» Некоторое время спустя Ирина уяснила, что целиться нужно в главную кеглю справа, то есть в «карман». Она научилась получать удовольствие от катания шара по дорожкам, искренне радоваться полученным результатам.

Ирина приходила играть утром, когда дорожка стоила дешевле всего, и познакомилась уже со многими завсегдатаями — спортсменами, студентами, зажиточными домохозяйками. Ночью же, в пору пьянок, гулянок и драк, играла в боулинг мать Маши и Вани Кобылянских Серафима, несколько месяцев назад взявшая Ирину в гувернантки. Серафима поставила Ирине удар, что не получалось даже у бывалого инструктора. Семикилограммовый шар Ирина катала легко, пританцовывая в ритме «экстрим».

Сегодня Ирина приехала сюда лишь для того, чтобы не быть утром дома и не общаться с матерью-психопаткой. Понимая, что суббота в очередной раз начнётся с битья бутылок в мойке, а закончится воплями на лестничной площадке, Ирина ещё затемно, на цыпочках прокравшись к двери, выскользнула из квартиры и направилась в боулинг-клуб.

Но полностью переключиться на игру не могла, то и дело мысленно возвращаясь к страшной аварии на Дмитровском шоссе. Тогда лучший водитель фирмы её хозяйки Валентин Еропкин получил тяжёлую травму головы и полностью потерял способность говорить — у него оказался повреждён речевой центр. Ирина Еропкина хорошо знала — он часто возил детей с гувернанткой по Москве и области. Знала и искренне жалела этого неуклюжего, некрасивого, но очень доброго мужика.

В зале погас свет, включились галогенные лампы. Края каждой дорожки обозначились бегущими огнями. Тамтамы начали отбивать чёткий ритм, который постепенно нарастал, заставляя игроков непроизвольно танцевать. В таком состоянии удавалось чаще попадать в цель, меньше оставалось «рогов», то есть не упавших после первого удара кеглей.

Ирина играла на четвёртом дорожке, а на пятой катал шары доселе не знакомый парень, вернее, молодой мужчина. В отличие от других представителей сильного пола он вёл себя тихо — не орал, не дурачился, не пил пиво пополам с водкой и не швырял в кегли кроссовками или сумкой из-под шара.

Несмотря на то, что в этом клубе он был новичком, Ирин сосед владел навыками игры в боулинг и принадлежал к бомонду. Он знал, как вести себя в подобном заведении, а окружающая публика не вызывала у него ни интереса, ни раздражения. Это была его жизнь, и другой. Похоже, парень не знал.

Когда получив отличный результат, молчаливый игрок попросил принести из бара текилу с лимоном и солью, как обычно поступали корейцы, Ирина совершенно заинтересовалась им. Корейцем её сосед по дорожке не был — его глаза, большие, почти круглые, выдавали европейское происхождение. Всё же остальное — жёсткие чёрные волосы, смуглая кожа, невысокий рост, худощавое телосложение — делало его похожим на гостя с дальнего-дальнего Востока. Но когда незнакомец сделал заказ, Ирина услышала, что говорит он без акцента.

Через некоторое время Ира поняла, что сегодня уже в кегли не попадёт, и нужно уходить. Таинственный игрок откровенно интересовался ею, и в то же время прямо не смотрел на неё, не подмигивал, не делал никаких знаков. Он даже не пытался привлечь к себе внимание объекта страсти. В то же время Ирина чувствовала его желание заговорить и не знала, как вести себя в этой ситуации. Чтобы покончить с наваждением, она завершила игру и, попрощавшись со всеми, отправилась в раздевалку.

Осторожно глянув через плечо, она вздрогнула — тот человек, непринуждённо оставив игру, проследовал за ней. Всё-таки оплаченный час прошёл, и триста рублей были потрачены не зря. Ирина натягивала джинсы и свитер, застёгивала модельные сапожки на высоких каблуках, совершенно излишних при её росте. Ей было приятно развлекаться, как настоящей светской даме, в модных боулинг-клубах и на теннисных кортах.

Положив в корзину казённые кроссовки и форму, Ирина распустила по плечам длинные волосы, похожие на светло-русый водопад. Вытащила из футляра другие очки, от которых глаза делались ярко-голубыми, и вышла на парковку, где её дожидался маленький, но удобный «Пежо».

Ирина отлично знала, что при своей модельной стати она броско выглядит в американском лисьем полушубке и отделанной атласом чалме. Перед тем, как покинуть клуб, она подкрасила губы перед огромным, во всю стену, зеркалом. Тамтамы уже смолкли, и из зала доносилась приятная музыка. Ирина пожалела, что не пошла сегодня в бар, но возвращаться туда уже не захотела.

Плохо понимая, что будет делать дальше, когда впереди такой длинный, скучный день, она обметала свою любимую машину цветной метёлкой. Жаль, что Серафима с детьми уехала на выходные в Финляндию, а гувернантку не взяла с собой — решила дать ей отдохнуть. Ирина же чувствовала, что после происшествия с Еропкиным хозяйка перестала доверять прислуге.

Кругом шептались, что Еропкин установил в кабинетах и в автомобилях подслушивающие устройства, но по чьему именно заданию, никто не знал. Странно, что Валентин вообще отважился на это — он получал хорошие деньги, имел семью и был своей участью вполне доволен.

То, что у реанимационной палаты, где лежал Валентин, сразу поставили охрану, подтверждало версию о причастности к неприятной истории официальных правоохранительных структур, которые опасались за жизнь своего агента. Серафима не могла понять одного — кто и когда завербовал Валентина, и почему тот всё-таки согласился поставить «жучки».

Ира закончила обметать лобовое текло своей машины и увидела рядом алый джип «Мерседес-Гелендваген», почему-то очень знакомый. Да, сегодня утром он уже был тут, на парковке, и тогда уже Ирина подумала, что машину эту видела и раньше. Кажется, ещё в студенческие годы, лет семь назад.

Что-то связанное с Университетом, с морозной зимой, с Татьяниным днём, началом долгожданных каникул и дружеской пирушкой однокурсников, наконец-то сдавших зимнюю сессию, всплыло в её памяти и тут же угасло. А джип этот был предметом зависти многих парней, которых знала Ира Валитова. Говорили, что иномарка принадлежит студенту юрфака, сыну известного политика от предыдущего брака.

Парень этот как раз оканчивал пятый курс, но уже имел трёхкомнатную квартиру в центре Москвы, где проживал с юной женой-блондинкой и крохотным сыном. Свободные вечера он коротал в казино, обежал изысканно «клубиться» и проводить каникулы на Красном море или даже в Новой Зеландии.

— Вас, случайно, не Ириной зовут? — услышала она довольно-таки банальный вопрос.

И только потом поняла, в чём тут фишка — её имя верно назвал тот самый мужчина, который катал шары рядом на дорожке. Он как раз появился из-за стеклянных дверей боулинг-клуба, достал из кармана кожаного пальто брелок с ключами и открыл дверцу алого джипа. Наверное, это другая машина, только похожая на ту. Или случилось чудо, и через несколько лет произошла встреча с обласканным судьбой юристом.

— Да, а в чём дело? Мы разве знакомы? — Рыцарева изо всех сил пыталась казаться равнодушной.

И в то же время она чувствовала, что этот день уже точно не будет таким, как другие. Произойдёт нечто очень важное, которое изменит всю её жизнь. С преувеличенным вниманием Ирина разглядывала разноцветную метёлку, боясь, что волшебство рассеется, как дым.

— Помните «Татьянин день» в МГУ? — Брюнет в кожаном пальто смотрел на Иру с надеждой. — Речь ректора, концерт, дискотеку? Мы даже танцевали с вами, не так ли? Меня зовут Артур Тураев, я учился на юрфаке…

Ирина едва не выронила щётку, близоруко прищурилась, потом радостно улыбнулась. Точно, именно так и звали того самого «звёздного мальчика», одного благосклонного взора которого домогался весь Университет. Но от прежнего высокомерного спокойствия не осталось и следа. Тураев повзрослел и погрустнел, у глаз появились морщинки, голос стал вкрадчивее и ласковее.

— А я играю и думаю — где-то вас видела! — Ирина протянула руку. — Вот уж не ждала встречи через столько лет! Вы впервые здесь? Я ведь почти каждую неделю приезжаю, но вас никогда не замечала…

— Да, я раньше посещал другой клуб. — Артур осмотрел Ирину, её машину. Потом спросил: — Вы спешите по делам? Тогда не стану задерживать.

— Да какие там дела! — Рыцарева горестно вздохнула, плотнее завернулась в полушубок. — Каждый уик-энд не знаю, куда себя девать. Это вы, наверное, очень занятый господин. И тогда ведь нас своим присутствием не баловали. Вы нам казались таким взрослым, опытным…

— Весь мой тогдашний опыт гроша ломаного не стоил, — признался Артур, закидывая спортивную сумку на заднее сидение джипа. — Мне казалось, что мир у моих ног, но всё хорошее быстро кончается. Жаловаться на нынешнюю жизнь грех, но и похвастаться особенно нечем. Точно так же, как и вы, по выходным не знаю, куда поехать, с кем поговорить. Нет, конечно, выбор велик, а Москва — город не маленький. Но хочется ведь душевного, непринуждённого общения…

— А семья, друзья? — изумилась Ирина.

Она никак не ожидала встретить в престижном клубе товарища по несчастью, да ещё давно знакомого. Невероятно, но пресыщенный красивой жизнью Артур обратил тогда внимание на никому не известную филологиню. На её невыразительной физиономии выделялись разве что очки с толстыми стёклами.

— Вашу жену Мариной зовут, правда? И мальчик у вас был, я помню.

— Они и сейчас есть, но живут в Германии, — неохотно ответил Артур, прикидывая, созрела ли гувернантка Кобылянской для того, чтобы поехать к нему домой. Появляться в её обществе на людях, особенно после истории с Валентином Еропкиным, он не хотел. — Мы развелись в девяносто третьем.

— Ой, какая жалость! — Ирина искренне опечалилась. Как многие женщины, она любила слушать пленительные сказки о чужом счастье и тем самым восполнять отсутствие своего собственного. — Она вышла замуж?

— Да, за немецкого финансиста. Пишет своей матери, что очень довольна. И новый папа моего Амира любит, как родного.

— Ну а вы?.. — Рыцарева помялась, кусая губы. — Неужели не попробовали ещё раз попытать счастья? Или стали женоненавистником? Безусловно, отдельные люди способны на подлость, но нельзя из-за них делать своим врагом весь род человеческий. Я уверена, что претендентки были.

— Были-то были, — согласился Тураев, — только нужно спросить и меня.

Он не помнил, танцевал ли в действительности с очкастой девицей с филфака, сказал наобум. И, оказалось, попал в точку. Они тряслись на дискотеке всю ночь, и Артур успел подёргаться в обществе по крайней мере двадцати девчонок, одной из которых и оказалась Ирина.

Ему опять повезло — у майора милиции и гувернантки детей Кормилицы оказалась одна и та же альма-матер. Услышав от Валентина Еропкина имя Ирины Рыцаревой, Артур через некоторое время изучил её биографию вдоль и поперёк. На основании добытых сведений он и выстроил линию поведения.

— Но ведь плохо жить в одиночестве, — посочувствовала Ирина.

— Гораздо хуже жить с чужим человеком. Как говорится, ты не один и не вдвоём. — Посмотрев на высоченные каблуки Ирины, Тураев понял, что можно приступать к следующему этапу операции. Сделав свой голос робким, он спросил: — Вы не обидитесь?

— Смотря на что! — Ирина игриво повела глазами.

— Если уж встретились два одиночества, то почему бы им не развлечь друг друга? Мы свободны, впереди целый день. Наши возможности не ограничены. Я готов выполнить любое ваше желание. Хотите пообедать в ресторане?

— Что вы! — Ирина замахала руками. — Нужно домой заезжать, переодеваться. Вы даже нее представляете, какая у меня ужасная мама! Она немедленно закатит скандал, и тогда я уже никуда не поеду. Лучше всего было бы посидеть здесь, в баре, или поехать в какой-нибудь парк. Там в забегаловках кормят без церемоний. Я часто катаюсь за лыжах и пользуюсь гостеприимством тамошних точек общепита.

— Честно говоря, я думал, что дело обстоит серьёзнее! — рассмеялся Артур. — Мама — это не муж и не любовник. Она всегда простит.

— Вы не знаете мою маму! — вздохнула Ирина, лихорадочно соображая, какую культурную программу предложить Артуру.

Судьба послала ей шанс хотя бы сегодняшний день провести в приличном и желанном обществе, и этот шанс ни в коем случае нельзя упускать.

— Когда мне исполнилось двадцать пять, она собиралась выдать меня замуж за нашего водопроводчика-забулдыгу, лишь бы я не считалась старой девой. А через год развела меня с мужем-художником. Саша просто не смог выносить ежедневные безобразные сцены. Когда мама написала заявление в милицию с жалобой на то, что Саша её избил, он не выдержал и ушёл. А мне пришлось остаться с ней…

— История грустная, но банальная. Мои родители развелись потому, что бабушка по отцу хотела видеть в своих невестках безгласное существо, а не амбициозную пианистку. Что поделаешь, Ира! Родителям никогда не угодишь. Им всегда кажется, что ребёнок дёшево себя продаёт, — посетовал Тураев. — Но если дело действительно обстоит так серьёзно, позвольте пригласить вас ко мне домой. Купим по дороге продукты, вино и всё остальное, что может понадобиться для счастья. Вы ничего не имеете против?

— Вы так богаты, что можете купить всё? — хихикнула Ирина и пару раз хлопнула в ладоши. — Если не секрет, кем вы работаете?

— Я адвокат, — соврал Тураев. — Имею частную практику. А вы?

— Пришлось устроиться гувернанткой к детишкам одной преуспевающей дамы. — Ирина немного стеснялась своей нынешней профессии. — Обидно сознавать, что учить пять языков и ездить на стажировку в Соединённые Штаты нужно было ради того, чтобы стать обыкновенной прислугой. Пусть и с изыском…

— Ладно, не будем о грустном, — перебил Артур. — Если вы принимаете моё предложение, то садитесь за руль своей прелестной крошки «Пежо» и поезжайте следом за мной. Я живу, к сожалению, не так уж близко, на Красной Пресне. Надеюсь, бензина у вас хватит.

— Я заправилась по дороге в клуб, — успокоила Ирина.

— Значит, вы согласны? — обрадовался Тураев. — Тогда вперёд! Я сделаю всё для того, чтобы этот вечер прошёл для вас интересно. Приятно встретить свою молодость, верно? Уверяю, вы не пожалеете, что согласились…

— Думаю, что не пожалею, Артур.

Ирина еле сдерживала дрожь в запястьях и коленях. Волнение душило её, сердце выпрыгивало из груди.

— Я понимаю, что поступаю, как последняя идиотка. Но уж больно не хочется лететь под материнское крыло!..

— Вы говорите глупости, Ира, но милые глупости. — Артур смахнул с волос снежинки, открыл дверцу джипа и сел за руль. — Не отставайте.

— Постараюсь, — неожиданно хрипло сказала Ирина.

Через некоторое время алый джип выехал со стоянки. За ним, как привязанная, следовала тёмно-розовая «Пежо». Около первой же станции метро Артур затормозил, притёр «Мерс» к обочине, и удивлённая Ирина тоже остановилась. А в следующую секунду её сердце облилось тёплой кровью от бурной радости. Она увидела, что Тураев покупает розы.

Расплатившись, Артур вернулся к машинам и вручил онемевшей от восторга Ирине пять чайных, с оранжевыми прожилками, роз в подарочной упаковке, молча улыбнулся и снова сел за руль джипа.

* * *

На обоях трепетал от сквозняка сушёными крылышками баттерфляй-гарден — самая настоящая выставка всевозможных бабочек, которых ловили, сушили и приклеивали к стенкам несколько поколений семейства Говешей. Когда Отцу Нолика стало негде размещать новые поступления, брат уговорил Артура забрать кое-какие экспонаты к себе и украсить ими спальню.

Ирина полдня восхищалась потрясающими узорами на крыльях существ, к которым хозяин квартиры всегда был равнодушен. А вот гипсовые маски всё же пришлось снять — Ирина заявила, что в присутствии белеющих среди ночного мрака ликов смерти она ни за что не заснёт.

Гувернантка Кобылянской свалилась в объятия Артура, как перезрелая груша, едва выпив бокал шампанского. И ему ничего не оставалось делать, кроме как принять этот бесценный дар. В противном случае Ирина ушла бы обиженная, и время, затраченное на подготовку операции, оказалось бы потраченным впустую.

Впрочем, Тураеву не пришлось долго бороться с собой. Впервые за долгое время у него осталась на ночь молодая симпатичная женщина с русалочьими волосами, которой кроме тепла и участия от Артура ничего не было нужно. Весь день Ира готовила, стирала и убирала, будучи не в силах дождаться их единственного и неповторимого вечера. Перед тем, как сесть за стол, уставленный закусками и вазами с фруктами, она всё-таки позвонила перепуганной матери и сообщила, что заночует у подруги.

Тураев лежал рядом с Ириной под атласным простёганным одеялом, слушал её сонное дыхание и не шевелился. Боясь разбудить любовницу, глядя в потолок и борясь с желанием закурить, Артур удивлённо думал о том, что полиглотка и умница оказалась столь же доступной, как бесшабашная пэтэушница, к которой он, школьник, когда-то бегал из приличного и богатого дома Говешева. Похоже, что Ира действительно очень одинока, хотя постоянно вращается в обществе, увлечённо работает и живёт вместе с матерью.

Ирина улыбалась во сне, и Артур чувствовал, как напряжение, стиснувшее её сердце, ослабевает. Горький аромат духов властно вытеснял из спальни запах табака и убежавшего на конфорку турецкого кофе.

— Который час? — прошептала Ирина, открывая глаза. И словно в ответ напольные часы пробили три раза. — Неужели? Почти утро…

— Нет, ещё ночь. — Тураев всё-таки освободил руку и помассировал её. — Спи, я сейчас вернусь. — И сел в постели, нашаривая где-то в ногах халат. Ему хотелось побыть одному и всё обдумать.

— Не уходи!

Ирина, перекатившись на живот, отыскала в складках шёлкового синего постельного белья руку Артура, прижала его ладонь к своим губам и всхлипнула.

— Я не понимаю, как всё случилось! Ведь сутки назад я лежала без сна на старенькой тахте. Давно могла купить новый диван, даже целую спальню, а зачем?.. Мужчина в моём доме не появится уже никогда — это точно. Для меня одной сойдёт и ветхая мебель. Я одеваюсь только потому, что должна хорошо выглядеть на работе, но на самом деле не выношу роскошь. Не будь необходимости держать марку, опустилась бы в два счёта. Для себя я не буду ни краситься, ни причёсываться. И вдруг — о, сказка! Появился ты и подарил мне розы. Шампанское, наше чудесное пиршество, возможность сделать тебе приятное, помочь по хозяйству… Я понимаю, что женщины у тебя были, есть и будут. Каждая сделает что-то в этой квартире, оставив память о себе. Я уйду вечером и не вернусь никогда. Исчезну из твоей жизни — обещаю! Но ещё несколько часов, умоляю, побудь со мной! Теперь мне будет достаточно прийти в боулинг-клуб для того, чтобы снова стать счастливой. Всё там будет напоминать о тебе. Я понимаю, что ты не можешь любить меня, и это нечаянное приключение забудешь очень быстро. Но я-то буду этим жить, понимаешь? Давай расстанемся ровно через сутки после того, как встретились… Нет, я ведь собиралась уйти вечером, значит, получится больше суток… Господи, какую чушь я говорю, но молчать не могу! Время, проведённое рядом с тобой, для меня священно. Даже если мне суждено всю жизнь прожить с сумасшедшей мамой, без всяких перспектив, я не погибну…

— Будет так, как ты хочешь. — Артур надел халат, перетянул его поясом. — Я покурю, если позволишь. — И направился к двери.

— Постой! — Ирина сорвалась с постели, принялась в темноте искать разбросанную по креслам и стульям одежду. — Я тоже закурю.

— Отлично. Значит, мы поймём друг друга. — Артур не хотелось обижать это несчастное существо. — Пойдём. Можем выпить кофе. Я часто по ночам вот так сижу на кухне и думаю. Только не нужно суетиться — я всё сделаю сам.

Потом они долго сидели за столом, курили, пили кофе и слушали, как за окном посвистывает ветер. Ночью разыгралась пурга, и уютный светлый мирок казался таким надёжным и желанным убежищем.

— Понимаешь, со мной никогда такого не было. Меня словно затягивает в омут. И в постели, и сейчас, когда я смотрю в твои глаза. С Сашкой этого не получалось. Он хороший мужик был, добрый, пусть и пьяница. Общаться с ним было интересно, даже весело. Но он — обыкновенный, таких много. А ты — эксклюзивный экземпляр, штучный. Я чувствую, как почва уходит из-под ног, и повисаю в трясине…

Ирина то и дело отводила от щёк волосы, а они скользили обратно, рассыпались по плечам, шуршали по шёлку халата.

— Можно быть пробивной и хваткой, можно добиться очень многого, как моя хозяйка. Глядя на неё, я ощущаю себя ничтожеством. Но, ни за какие деньги она не может купить себе любовь. Связалась с кавказцем, который и в подмётки ей не годится. У него от силы среднее образование, а Серафима Ивановна — врач-хирург. У неё истинно мужской характер. В бизнесе она смогла играть по правилам, установленным для сильного пола. Но даже она не раз признавалась мне на девичниках, что воет ночами от тоски. Порой ей становится отвратительным собственный успех. Из-за того, что хронически отсутствовала дома, она лишилась старшей дочери. Девушка покончила с собой, как ей приказали в тоталитарной секте. Ещё раньше от Серафимы ушёл муж…

Тураев молча курил, пил кофе, гладил Ирины волосы. А сам про себя повторял одно слово — врач… Врач! Это — её идея. Использовать биологических киллеров не пришло бы в голову никакому Маге Гаджиеву. На кассетах не оказалось интересных для Тураева переговоров, кроме беседы Магомеда с Казанцевым. Но перед тем как «жучки» были обнаружены, Кобылянская и Гаджиев говорили об Арнольде.

Пока его не «заказали», но вполне могут, если с ним не удастся столковаться. Нолик никогда не пойдёт на то, чтобы работать в интересах бандитов, промышляющих торговлей антиквариатов. Чтобы его спасти, нужно поскорее уничтожить эту банду.

Ирино лицо осунулось, чётче выступили скулы, и Артуру стало жаль случайную подружку. Она ведь не догадывается, что нужна ему только как гувернантка детей Кобылянской. Майору Тураеву требуется знать о своём противнике как можно больше, чтобы найти слабое место в обороне этой умнейшей стервы. Он совершает сложный манёвр, заходя с тыла, и при этом ранит душу тонкого, страдающего человека.

— Ушёл муж?.. — переспросил Артур, наливая себе ещё кофе.

— Да. Он держал несколько ателье. Антон Кобылянский преуспел и решил, что ему всё дозволено. Он завёл любовницу, а когда Серафима предъявила по этому поводу претензии, просто сбежал из семьи. Отнял у жены квартиру и машину. Она осталась с двумя дочками. Через некоторое время выяснилось, что будет и третий ребёнок. Кобылянский сказал, что проблемы бывшей супруги его не волнуют. Ваня родился у бедной женщины…

Ирина сцепила пальцы под подбородком, сияющими глазами глядя на Артура. Она чувствовала, что ему интересно слушать про Кобылянскую, но не знала, почему именно.

— Некоторое время Серафима жила у отца, Ивана Илларионовича Шлыкова, в дальнем Подмосковье. Бывший муж получал удовольствие, лишая её и жилья, и денег, и работы по специальности. Когда Ванечка был грудной, Серафиме пришлось кормить ещё и сына эмиссара колумбийской наркомафии в России. Он отмывал здесь деньги, скупая недвижимость на курортах Кавказа и Крыма. Поэтому её и прозвали Кормилицей. Ради троих детей приходилось браться за любую работу. Сима была, как и я, гувернанткой, но не сложилось. Самолюбие не позволило терпеливо сносить нападки родителей и капризы недорослей. Может, потому она меня так понимает, не разрешает своим детям выходить за рамки. Челночный бизнес тоже не заладился, и в результате остались только долги. Когда Симу поставили на счётчик, она ещё раз попыталась обратиться к Кобылянскому, а тот спустил на неё собаку. Это было в дачном элитном посёлке, где Антон проживал с новой женой. Гаджиев проезжал мимо на джипе, выскочил и пристрелил мастино-неаполитано. Так они и познакомились с Серафимой. Потом начали совместный бизнес. Организовали несколько кафе, ещё какие-то заведения. Я не вникаю в хозяйские дела — мне с детьми забот хватает. Гаджиев заплатил все её долги. Сима сделала пластическую операцию — собака здорово попортила ей лицо. Я понимаю, что она благодарна Магомеду, но не любит его. И до сих пор переживает, что первая её любовь, Антон, так поступил. Хотя его уже и нет на свете…

— Нет? — Тураев, доселе слушавший спокойно, встрепенулся.

— Он умер от какой-то особой, очень опасной формы гепатита. Кстати, заразил и свою жену. Не секрет, что Кобылянский любил с шиком провести время. Видимо, одна из многочисленных любовниц наградила его, кроме всего прочего, ещё и этой гадостью. До тех пор он был здоров, как бык, к врачам не обращался, кровь не переливал. Сима считает, что его наказал Бог. — Ирина положила Артуру голову на плечо, потёрлась щекой об его щёку. — Я всё это говорю для того, чтобы ты понял, как редко женщинам выпадает счастье. И не судил меня слишком строго…

— А когда умер Антон Кобылянский? — неожиданно сухо, официально спросил Тураев.

Ирина опрокинула на скатерть чашечку кофе. На счастье, оставался только осадок, который и брызнул веером. Она столкнулась с совершенно другим взглядом — настырным, давящим. В зрачках Тураева горели две электрические точки. Но через миг наваждение исчезло — перед Ириной снова сидел прежний Артур.

— В прошлом году осенью. Всё произошло так быстро… А жена его жива, но еле-еле. Ей пересадили печень, но началась реакция отторжения. По всем прикидкам ей мало осталось. Это всё ужасно, ужасно… — Ирина встала с табуретки, села к Артуру на колени, обвила его шею руками. — Пойдём, пойдём отсюда! Я хочу в постель, в тепло. Я не могу больше терять эти драгоценные минуты, зная, что они не повторятся. Я надоела тебе, понимаю. Повесилась на шею, как последняя шлюха. Я противна сама себе, потому что невольно воображаю себя твоей женой. Мне кажется, я смогла бы. Я так мало тебя знаю, но всё равно чувствую, что мы похожи. Признаюсь тебе, что ненавижу Марину за её предательство. Лично я ни за что не поступила бы так. Она не понимала своего счастья, а я понимаю, и мечтаю немного подлечить тебя. Пусть главное для мужчин — работа, но всё-таки их дома должны ждать. Ждать и любить, создавать условия для этой самой работы. Мы не зря встретились вчера — это какая-то мистика. Я в студенческие годы даже не мечтала обратить на себя твое внимание. Гадкий утёнок в очках не имел права претендовать на это. Весь наш курс, самые красивые девчонки, были влюблены в тебя. А достался ты мне. Судьба для чего-то свела нас. Или ты не согласен?

Фарфоровые щёки Ирины робко порозовели. Глаза без очков казались огромными, кукольными. Впечатление усиливали длинные, будто приклеенные, ресницы. Сейчас при всём желании её нельзя было назвать гадким утёнком.

— Я согласен. Это вышло отнюдь не случайно.

Тураев говорил правду. Разве можно назвать случайной встречу, к которой он тщательно готовился целых три недели? Встречу, итогом которой стало решение — нужно действовать через семью Антона Кобылянского или его несчастной супруги. Без разговора с Ириной Рыцаревой Артур никогда не узнал бы о том, что случилось с Серафимой и её мужем, и что в результате изощрённой мести отвергнутой жены пострадала её соперница. Своё первое убийство Кормилица совершила совершенно бескорыстно…

Поняв, чего от него ждёт Ирина, Артур встал с табуретки и медленно, глядя ей в глаза, развязал пояс халата. Ирина, оторопев поначалу, поднялась и сделала то же самое. Лёгкий шёлк соскользнул на пол, и Ирина осталась стоять в ярком электрическом свете, обнажённая, беззащитная, как белая берёзка в степи. Длинные ноги, сильные плечи пловчихи и по-детски открытый взгляд моментально возбудили Тураева, и его халат мягко упал на Иринин.

На этот раз они не ушли в спальню. Всё произошло здесь же, на кухне, в ослепительном свете лампы, кофейных парах и табачном дыму.

* * *

Высокий худой старик поправил тёплую шапочку на подстриженной ёжиком голове, пощипал седые усы и, поближе придвинувшись к камину, помешал угли короткой тяжёлой кочергой. Печь в мраморных плитах, украшенная скульптурами, давно не согревала его, но старик каждый вечер растапливал камин. Делал это для того, чтобы хоть чем-нибудь заняться.

Сегодня он ужинал в круглом здании ресторана «Шахерезада», похожем на распустившийся цветок. Сердцевиной его была зеркальная эстрада, а лепестками — четыре разноцветных сектора. Сидя за своим столиком, старик смотрел, как танцуют молодые, и вспоминал свою обожаемую внучку Полину, которую похоронил десять дней назад.

Она просила дедушку не плакать, поминать её спокойно, без надрыва. Например, ходить в «Шахерезаду», на Новый Арбат, где они по торжественным дням ужинали с мужем Антоном. Персидские и индийские миниатюры на стенах, тёмно-красные, в золотых звёздах, стулья, уют и покой, салат с артишоками и креветки по-царски — всё это появилось в Полининой жизни вместе с Антоном Кобылянским, хозяином нескольких дорогих ателье.

В одно из них поступила работать приёмщицей заказов Полина Шугалей, и ей посчастливилось обратить на себя внимание господина Кобылянского. Далее произошло невероятное — Антон не только сделал Полину своей любовницей; он развёлся с женой, оставил двух дочерей. И даже беременность бывшей супруги мальчиком не поколебала решимости быть с Полиной.

Разбивая кочергой угли, старик думал о том, что жить в этом доме не сможет. Унаследовав виллу от скончавшегося в прошлом году супруга, Полина незадолго до собственной кончины подарила её дедушке. Он и бабка вырастили девчонку, которая стала не нужна родителям.

Отец и мать Полины здравствовали поныне, но старик Шугалей не сообщил им о трагедии. Понимал, что для двух самых близких людей Поленька скончалась уже давно, а вот на наследство они набросятся, как голодные звери. Внучка сумела стать богатой женщиной без чьей-либо помощи; наоборот, старалась больше отдавать, чем брать.

Старики не могли и помыслить, что им придётся жить в престижном посёлке на Рублёво-Успенском шоссе под охраной, ездить на «Ауди» с водителем. Поленька ушла от них, оставив несметное богатство, а дедушка с бабушкой предпочли бы жить в панельном доме и ездить на метро, но каждый день видеть внучку рядом, значить, что она жива и здорова.

Неприметная с виду, но светящаяся изнутри, жертвенная и отзывчивая, Поленька так и не привыкла к своему новому статусу. А когда узнала, что тяжело больна, посетовала на самое себя. Увела, мол, отца от детей, за то и страдает. Старики же считали, что Полинка зря смотрела сквозь пальцы на бесконечные загулы мужа, который в результате заразился неизлечимой болезнью. Погубил себя, да заодно ни в чём не повинную жену.

Их обоих не спасла пересадка печени. На две операции ушло очень много средств, но дед жалел не десятки тысяч долларов, а людей. Они не заслужили такой жестокой кары. Жён и детей бросают многие, но почему-то не умирают через год после этого. Тем более что первая жена Антона далеко не бедствует — рассекает на дорогой иномарке в обнимку с увешанным золотом кавказцем. Дочка Кобылянского Машенька учится в элитарном лицее «Ступени». Правда, Катериной, старшей, случилось несчастье. Она ушла из дома в шестнадцать лет, но не от бедности; скорее, наоборот, зажралась. Вступила в какую-то секту, ожидавшую в августе этого года конца света. Солнечное затмение прошло в августе, всё осталось по-прежнему, а десятки зомбированных детей и подростков, причём из богатых семей, наложили на себя руки.

Полинка и в этом видела свой грех, не знала, как искупить его. Она оправдывала всех, кроме самой себя. Но кто-то злой и жестокий там, наверху, не оценил искреннего самобичевания, не принял его и послал кару…

Очень страшно сознавать, что враг твой всемогущ и невидим — Бог, судьба, Провидение. Когда имеешь противника в плоти, его всегда можно убить. Старик отдал бы все случайно обретённые деньги за возможность отомстить. Но кому мстить сейчас, когда никто, вроде, и не виноват? Внезапно уверовавшая жена считала, что они, подлые черви, не смеют противиться воле Господа. А Шугалей не мог найти утешение в церкви. Наоборот, когда он находился там, выстаивая службы, к горлу подступал ком, и хотелось выть от непрекращающейся, выматывающей душевной боли.

Он так просил у небес для внучки здоровья, потом — просто жизни, но ничего не выпросил. И замкнулся в горькой, недоумённой обиде.

— А если бы Антон не к Полинке, а к другой ушёл, с ней то же самое случилось бы? Или всем дозволено то, что нам заказано?..

Шугалей дремал в кресле, и перед мутнеющим взором его плясало пламя. Оно то вытягивалось вверх, к дымоходу, то стреляло искрами, то расцветало оранжевым лотосом — как там, в ресторане, на стенках.

Внезапно старику почудилось, что из пламени выросла зыбкая человеческая фигура. Шугалей отчётливо разглядел лицо — незнакомое, но притягательное. Он не испугался, даже не удивился, понимая, что просто видит сон. Старуха в больнице с сердцем, слегла после похорон внучки. Он дома один, да ещё в ресторане выпил больше, чем можно. Вот и мерещится всякое…

Огненный человек пропал, и Шугалей открыл глаза. Всё оставалось по-прежнему, и в то же время комната стала другой. В одном из окон открылась форточка, и по гостиной загулял сквозняк, полетела снежная крупа.

Шугалею стало страшно от мысли о том, что придётся подняться в спальню, лечь в ледяную постель, которую он не в силах согреть даже электрический плед. А с портрета на него будет смотреть Полина, о чём-то немо умоляя. В гробу она лежала с полуприкрытыми глазами и, сколько ни бились в морге, сомкнуть веки не смогли. «Врага своего высматривает», — шептались кладбищенские старухи, когда Полину привезли отпевать. Значит, есть этот враг, есть! Нужно только узнать его имя…

Внезапно тишину разорвал телефонный звонок, и старик даже сразу не поверил, что слышит его. Ни разу за эти десять дней не ожил телефон, потому что детские Полинины друзья ничего не знали об её кончине, а люди из высшего общества не находили в безутешных родственниках Кобылянских ничего для себя интересного. Скорее всего, ошиблись номером, или старуха решила узнать, как там дед без неё коротает зимний вечер.

— Слушаю! — Старик прокашлялся, прикрывая ладонью трубку.

— Шугалей Пётр Павлович? — спросил незнакомый мужской голос.

— Он самый. С кем имею честь? — Старик пока ничего не понимал.

— Я из милиции, майор Тураев. Моя фамилия вам ни о чём не скажет. Но о внучке Полине вы, надеюсь, хотите поговорить?

— О Полине?.. — Шугалей схватился за сердце — грудь пронзила острая боль. — Из милиции?.. Что вы знаете о ней?! Как мы сможем встретиться?..

— Я могу подъехать к вам тотчас же. Вы только предупредите охрану, чтобы меня пропустили. Дело очень срочное, хотя Полине уже ничем не поможешь. Но, в отличие от многих, я верю, что мёртвые слышат истину. И надеюсь, что вы найдёте в себе силы принять меня.

— Конечно, я готов немедленно встретиться!

Пётр Павлович не верил своим ушам. Он только что думал о внучке, о её неведомой тайне, которую, казалось, уже не узнать. И вдруг такая удача! Невероятно!

— Я сейчас нахожусь в Москве, — сказал Тураев, прервав бессвязные восклицания безутешного старика. — Через час буду у вас. Лучше всего, если вы встретите меня у въезда в посёлок.

— Договорились! — Шугалей не раздумывал ни секунды. — Я сделаю всё, что вы просите. Простите, как ваше имя?

— Меня зовут Артур, — запоздало представила Тураев. — И давайте без церемоний, дело не в именах и званиях. Мы должны побеседовать вдумчиво и серьёзно, как люди, озабоченные одной и той же проблемой. Проблемой поиски справедливости в этой жизни…

— Милый мой, приезжайте скорее! — почти простонал Пётр Павлович. — Я не знаю, как проживу этот час. Скажите только, не совершила ли Полина что-то противозаконное? Не её муж, а именно она!..

— Полина Кобылянская скончалась, вообще не сделав ничего дурного. Мне кажется, что она даже ни о ком не подумала плохо. И потому особенно обидно, что она так дорого заплатила по чужим счетам. — Тураев помолчал, слушая тяжёлое дыхание старика в трубке. — Вы удивлены? Да, я знаю о вашей внучке гораздо больше, чем вы думаете. Она меня интересует ещё и потому, что стала первой жертвой в череде многих. Вернее, второй, потому что первым стал её муж Антон.

— Если бы вы только знали, как я хочу вас увидеть!

Шугалей заплакал. Он плохо помнил, как положил трубку и чем занимался в этот бесконечный час.

— Ну, когда же, когда?.. — бормотал он, хромая по лесенкам и коридорчикам особняка, разыскивая полушубок, шапку и валенки.

И только выйдя на крыльцо, вспомнил, что не предупредил охрану о позднем визите своего гостя. Чувствуя, как больно бьётся в теле каждая жилка, он вернулся к телефону, набрал нужный номер и стал ждать, когда полусонный дежурный возьмёт трубку.

Кажется, этот человек сказал, что приедет на джипе «Мерседес» красного цвета и назвал номер, который Пётр Павлович не потрудился записать. Но ничего страшного, он же лично встретит джип у милицейского пикета. Зимней ночью не так уж много автомобилей въезжает в их посёлок, и потому вряд ли произойдёт ошибка. Лишь бы ничего не случилось по дороге с этим неведомым, но уже таким дорогим человеком, которого Пётр Павлович Шугалей ждал сейчас, как Мессию. Ждал, словно этот разговор мог воскресить внучку…

Старик задул свечи в шандалах, запахнул полушубок и вышел во двор. За позеленевшей решёткой камина, которую в последний раз чистили ещё при жизни Полины, медленно остывали угли.

* * *

Виктор Потёмкин сидел у раскалённой плиты и смотрел, как Юлия жарит блины. Его любимые, пшеничные, с припёком из рыбы и репчатого лука; лучшей закуски и придумать было нельзя. Потёмкин жадно втягивал ноздрями вкусный запах и боролся с желанием поддать пышке Юле под тугой зад, откровенно обтянутый ядовито-фиолетовыми лосинами.

Ему казалось, что при глубоком вздохе Юлькины штаны обязательно лопнут, но этого почему-то не происходило. Шевелилась Юлия медленно, роняла то нож, то сковородку. Время от времени брала бутылку с домашней бражкой и припадала к горлышку.

— Чо возишься, оголодал? — Юлия Железнова досадливо дёрнула плечом. — Кебаб разогреть? А? Ну чего молчишь-то, заснул?

— Не надо, мутит меня от него уже. Второй месяц одни кебабы жаришь.

Потёмкин с трудом поднялся, оттолкнул ногой скамейку. Надел поверх тельника баранью душегрейку, сунул ноги в валенки.

— С блинами управляйся лучше…

— Да уж управлюсь! Смотри, к соседям не ходи водку жрать, а то обратно не пущу! — пригрозила Юлия, подкидывая на сковородке готовый блин.

— Так уж и не пустишь… — проворчал Потёмкин, прекрасно понимая, что хозяйка дачи в Горской не шутит.

Юлия, в отличие от прочих баб, никогда не бросала слова на ветер. Потёмкин знал, на что способна его нынешняя пассия, потому что именно он помогал найти человека, готового осуществить мечту Юлии. Человека этого звали Магомед-Али Гаджиев.

— Под забором будешь дрыхнуть, — беззлобно огрызнулась Железнова.

— Ладно, помолчи.

Потёмкин старался вести себя по-мужски, независимо, хотя не ручался ни за что. Юлия в любой момент могла прогнать его отсюда, донести на него в ментовку, привести нового хахаля, а то и просто сгубить Потёмкина, как своего бывшего законного супруга.

Она всё время помнит, что Виктор в курсе её преступления, и потому чувствует исходящую от него страшную угрозу. Виктор подозревал, что Юлия когда-нибудь его отравит, и потому частенько заставлял её пробовать пищу, первой пить из бутылки. Она усмехалась, но пробовала и выпивала, потому что не хотела раньше времени провоцировать скандал.

Виктор несколько лет назад жил под Москвой и входил в известную коптевскую группировку, контролировавшую центр столицы. Одно время они работали вместе с долгопрудненскими, занимались боксом в одном спортзале. Потёмкин, будучи мастером спорта, неоднократно выезжал на разборки в интересах и тех, и других.

После случайной и досадной перестрелки с рубоповцами у Коптевских бань шесть лет назад арестовали лидеров бригады. Вместе с ними попал и Виктор Потёмкин по кличке Квадрат. Причастность авторитетов к банде доказать тогда не удалось, но Виктора осудили — на нём и ещё нескольких «быках» отыгрались за всех.

Но старые связи сохранились. То один, то другой знакомый помогал выжить, подкидывал деньги, устраивал на работу. Потом, правда, Потёмкин впадал в запой, будучи не в силах выносить жестокие головные боли, и скатывался на дно. Продавал те вещи, которые покупал в лучшие времена, коротал ночи у случайных подружек.

Потёмкин закурил короткую трубку, набитую табаком с марихуаной, присел на корточки у поленницы и задумался. Он пытался понять, что же делать дальше, потому что Юлия Железнова вызывала у него всё меньше доверия. Может, шлёпнуть её, не дожидаясь, пока она нападёт первая? Но в зону идти нет здоровья, а, значит, такой вариант отпадает. Хочется спокойно пожить где-нибудь на берегу Финского залива, помолчать, посидеть у печки, поразмышлять о жизни.

Может, сделать с Юлькой то, что она сотворила со своим Кирюхой? Обратиться к Гаджиеву и попросить по старой дружбе подослать к этой блядище спидоносца? Это ведь не будет преступлением, думал Потёмкин. Она понесёт заслуженное наказание, задастая сука. Сама людей не жалеет, так зачем жалеть её?..

Магомеда Гаджиева Виктор знал давно, уже лет десять. Каким-то образом кавказец помог бригадиру с получением площади под строительство нескольких вещевых рынков, а после изменил профиль работы и занялся интим-бизнесом. Но старых друзей не забывал, по первому требованию присылал к ним на гулянки лучших красоток, шикарно принимал их на загородных виллах, называя дорогими гостями. И однажды, изрядно набравшись, поведал Потёмкину о новом способе сведения счётов с врагами.

Виктор прошёлся по двору, подставив распахнутую грудь метелице. Ночь была безлунная, какая-то мутная, дурная. Все звуки пропадали в ней, как в вате. Такая же хмарь была, когда Гаджиев рассказывал Потёмкину и двум своим «закадычным» о том, как можно ликвидировать намеченное лицо втихую, не подставляясь и ничем не рискуя. За умеренную плату он готов всё это организовать.

Отходы и брак в любом производстве неизбежны. Девочки и мальчики заражаются разными болезнями, в том числе и неизлечимыми. Раньше Мага таких просто прогонял, а после того, как познакомился с Серафимой, изменил отношение к несчастным. Они могут ещё послужить, принести доход и лишь потом исчезнуть навсегда.

Виктор выколотил трубку о бетонный столбик забора, и уже в который раз проклял тот день, когда, остановившись в гостинице Морского порта, познакомился с Юлией Железновой. Она жила с сыном на проспекте КИМа, куда и привела Потёмкина спустя неделю после первой встречи.

— Никто ведь не подумает, что человека загасили специально. Несчастный случай — и все дела. Так что даже минимального риска нет! — вдохновенно ораторствовал Потёмкин, выпив на пару с Юлией три бутылки водки.

Она слушала, подперев щёку кулаком, и кивала, как заведённая. Потом, немного помявшись, спросила:

— Слушай, Витёк, а твой Магомед может таким образом одного козла припечатать? Вдруг для тебя по дружбе скидку сделает?

— Какого козла?! — опешил Потёмкин.

Он не ожидал, что занимательный трёп произведёт на Юлия такое сильное впечатление.

— Благоверного моего бывшего. Он печник у меня, золотые руки… Квартиру вот эту построил, кооперативную. Жили мы с ним, как люди, а однажды отправился Кирюха в Калининград на заработки. Познакомился с почтальонкой тамошней, спутался с ней. А после приехал и заявил с порога — разводимся! Жить он без этой лярвы не может. У нас сын, а ему хоть бы хны! Алименты, говорит, платить буду, а на остальное не претендуй. Присушила его эта ведьма, что ли? Я в ногах у Кирюхи валялась — не сжалился. Возненавидела я после этого и его, и её. Витёк, если ты хоть капельку любишь меня, поговори с Магомедом. Он добрый, поможет, я знаю. Кирилл оскорбил меня ни за что, и пусть ему тоже счастья не будет. Я жить, дышать не могу, когда вспоминаю, что где-то мой мужик чужую бабу трахает. Ночи напролёт реву я, Витёк…

Вот так же она и меня заделает, распалял сам себя Потемкин. Я ведь много знаю. Кирюха угорел, а разве печник может угореть случайно? Наверное, жизнь ему действительно не мила стала. Жена его, Юлия говорила, быстро угасает у своей родни в Саратове. Ребёнка она потеряла, потом долго пневмонией болела. Теперь гной в лёгких у неё, и никак не вылечить. У больных СПИДом всегда так. Что здоровому по барабану, то для них — хана.

Виктор сунул трубку в карман брюк, подумал и зашёл в сарай. Пока там Юлька с блинами валандается, нужно дров наколоть на завтра. Как ни крути, а утром, с бодуна, не то, что дрова колоть — в нужник сходить не всегда получается. Треснутая голова разболится, так вообще придётся «скорую» вызывать. А Юльке на работу надо, в гостиницу. Парень один у неё живёт на Голодае, навещать его нужно. От подростка всего жди, может и квартиру спалить, и себе свернуть шею по пьяни.

Потёмкин хотел зажечь фонарь, но в это время ему на плечи свалилось чьё-то тяжёлое тело. Рот моментально заткнули кляпом, руки завернули назад и сковали наручниками. На голову набросили то ли куртку, то ли мешок. Потом подхватили и поволокли по грязи, по опилкам в огород, к соседскому забору.

Виктор сообразил, что нападавших вроде бы двое, и действуют они профессионально, грамотно. На простых хулиганов не похожи. Не желая получать ни по голове, ни по почкам, Виктор во всём повиновался своим похитителям, усердно перебирал ногами и старался не спотыкаться.

— Нагни голову и ползи вперёд, — негромко скомандовал один из похитителей.

По голосу Потёмкин определил, что он молодой и достаточно интеллигентный мужик. В голосе не было злобы — человек будто бы желал разрешить дело полюбовно. Потёмкин хотел того же.

Второй нападавший помог Виктору забраться в машину, которая немедленно сорвалась с места и понеслась по ухабам. Украденный старался дышать глубоко и ровно, уже понимая, что ничего плохого ему не сделают. Убить можно было и там, в огороде, а требовать с Юлии за него выкуп дураков не найдётся. Перед коптевскими или долгопрудненскими он чист, нынешних их проблем на дух не знает. От дел давно отошёл, никакого влияния не имеет, мешать никому не может.

Наконец, машина затормозила, и мешок сдёрнули с головы. Потёмкин втянул носом воздух и понял, что его привезли на берег Финского залива. Скорее всего, это пляж, сейчас заснеженный и пустынный.

— Виктор Викторович, давай пообщаемся без эксцессов, — предложил сидящий рядом с ним человек в кожаном пальто.

В руке, обтянутой такой же блестящей перчаткой, он держал пистолет. За рулём громоздился детина в камуфляже и кепке с тремя пуговичками на тулье.

— Что ж, давайте.

Потёмкин пошевелил затёкшими руками. Он сидел, выставив вперёд квадратный подбородок, из-за которого и получил свою кличку, двигал кадыком. Похищенный не спрашивал у похитителей, кто они, понимая, что, коли захотят, скажут сами. А если нет, двинут рукояткой «дуры» по макушке, чего ему уже не пережить. Оставалось только слушать и ждать, надеясь на лучшее.

— То, что Мага Гаджиев — твой друг, не будешь отрицать? — спросил первый, в кожаном пальто.

От него пахло дорогим табаком и туалетной водой. На руке у него Потёмкин заметил «ролексовские» часы. Парень этот мог быть и бандитом, и частным сыщиком, и сотрудником органов. В последнем, правда, Виктор усомнился — прикид у незнакомца был дорогой. Значит, интересуются Гаджиевым. Это плохо, потому что не отвечать нельзя, но и отвечать опасно. Если Магомед узнает, он не простит.

— Да что ж тут отрицать? Лет десять назад скорешились.

— Мужа Железновой ты ему заказывал? — спокойно спросил «кожаный».

— Я не заказывал. Только свёл Юльку с Магомедом, — уточнил Виктор.

— Значит, договаривалась обо всём она? — продолжал «кожаный».

— Да, она. Специально ездила в Москву, — подтвердил Потёмкин.

— Кто исполнял заказ, знаешь? — Парень в коже надвинул на лоб шляпу, чтобы пленник не рассмотрел его лицо.

— «Тёлка» одна из кафе Магомеда. Валька, кажется, её звали. Она сама из Питера, потому и послали её сюда познакомиться с Железновым. Он до бабец был сам не свой, особенно когда жена залетела.

— А ты знаешь что-нибудь про другие подобные заказы? — продолжал первый похититель.