В ногах опять возникло странное ощущение, так иногда бывало, особенно ночью. Они болели изнутри, словно косточки рвались наружу. Леон молча сидел, плакал и ждал, пока все пройдет. К счастью, он уже знал, что все пройдет, – всегда проходит, как и слезы. Эта нудная раздирающая изнутри боль была единственной знакомой ему болью. Обычно болели только ноги, иногда могли болеть руки. Хуже всего, когда боль распространялась по всему телу. Тогда казалось, что оно сейчас выпрыгнет само из себя, как если бы Леон был змеей и пытался сбросить кожу. Только сбрасывать было нечего.

Как только все прекратилось, он забрался в кровать под шерстяное одеяло, которое связала ему мама. Под одеялом тепло и уютно. Пахнет шерстью и скотиной. Жевание, возня в соломе по другую сторону стены. Все хорошо. Мир серый, приглушенный, пока не встанет солнце, а ему снятся цветные сны. Он хочет спать.

Если бы ему только удалось заснуть.

Леон кое-чего боялся. Он лежал в кровати в темноте, и под рукой не было ничего теплого, мягкого и живого, и он постоянно думал об этом, как ни старался перестать.

Крик.

Это был крик незнакомого животного. Единственного животного, которого он когда-либо боялся. Он представлял огромного похожего на орла зверя с большим изогнутым клювом и светящимися глазами, выискивающими одиноких людей в темноте. Леон боялся, что однажды этот зверь найдет его, поднимет и понесет над горами. Прочь из его комнатки, подальше от мышей, от папы и мамы.

Заслышав вдалеке крик, он забрался под одеяло. И под одеялом было слышно. И в голове, и отдавало в живот. Прижимая руки к ушам, чтобы не впускать крик, мальчик одновременно запирал его внутри. От крика было не скрыться.

Невозможно было угадать, когда раздастся крик. И раздастся ли вообще, что хуже всего. Расслабиться можно было, когда крик все-таки разносился, ведь это означало, что зверь схватил кого-то другого. Леон одновременно любил крик и ненавидел.

Иногда в памяти возникал высокий паренек с торчащими ушами и синими глазами. Леон был почти уверен, что парня схватили и унесли за горы.

Да, его, видимо, съели. Проглотили, начиная с головы.

Где-то снаружи раздался безобидный крик обычной хищной птицы. Мышка пробежала по одеялу, задев руку Леона. Наконец, он смог уснуть.

Два письма

Дорогие мама и папа,

Сегодня ровно два года, как я прибыл в Америку. Надеюсь, мои слова доходят до вас, и вы получили прошлые мои письма. Прежде всего я, как всегда, надеюсь, что у вас обоих все хорошо, что договоренность с близнецами и денежные переводы отсюда освободили вас от самых тяжелых задач.

Я недавно получил письмо от брата, он пишет, что вы получаете сумму от Йована каждый второй месяц, как и было оговорено, и что тебе, мама, лучше. Для меня большое облегчение это слышать. Насколько я понял, работа кузнецом сейчас завела его в новый городок на севере, но что он был дома и навещал вас летом. Он также написал, что женился и что они ждут ребенка. Это очень радостная весть. Спасибо, что дали ему мой адрес, чтобы он смог написать. И спасибо за приветы. Он ничего не написал о моих сестрах, но я надеюсь, это означает лишь то, что у них все сложилось хорошо.

Вам незачем обо мне беспокоиться. Агата и Йован по-прежнему замечательно ко мне относятся, особенно Агата. Она сама любезность. Иногда она даже слишком хорошая.

С пальцем у нее, к сожалению, все не так удачно. Она по-прежнему не может его согнуть, и у меня создается ощущение, что ее очень беспокоит негнущийся указательный палец. По крайней мере она с самого возвращения пытается по большей части прятать его в кармане. Выглядит немного странно, что она все время держит одну руку в кармане штанов, но ей, очевидно, важно, чтобы никто не видел пальца. И также она отказывается здороваться правой рукой, что создает неудобство.

Еще на нее повлияло происшествие, случившееся не так давно: вор вырвал у нее сумочку прямо на улице. Хуже всего не сама кража, а то обстоятельство, что ее потом саму задержал разъяренный полицейский. Он, судя по всему, неверно понял намерения Агаты, когда она испуганно пыталась привлечь его внимание.

Когда полицейский наконец понял, что ошибся, он сильно извинялся и, конечно же, сразу отпустил Агату. Но вред уже был нанесен. С того дня Агата отказывается выходить из дома. Она выглядит потерянной и не хочет видеть никого, кроме меня и Йована. И еще кукол. Они повсюду. Мы их называем прототипами.



Как я уже писал раньше, меня поселили в прелестной большой комнате, из окна которой можно наблюдать за улицей. Жизнь в большом городе не перестает поражать. Здесь столько шума. Но к этому привыкаешь. А вот к езде на автомобиле я никогда полностью не привыкну, для меня он едет слишком быстро. Зато Йовану это очень нравится, и он непременно берет меня с собой всякий раз, как собирается в далекую поездку.

Пребывание здесь и необходимость говорить на английском благотворно повлияли на мои скудные знания языка. Агата дает мне почитать свои романы, так что я тренируюсь и в чтении. Я это очень ценю еще и потому, что из романов я учусь не только английскому.



Америка – невероятно огромная страна. С моего последнего письма мы с Йованом ездили в несколько дальних поездок, в том числе в другие штаты. Если выезжаешь из города, дорога кажется почти бесконечной. Я скучаю по нашей долине. Скучаю по нашим горам, диким цветам, маминой стряпне, видам, домашним запахам и вкусам. Здесь тоже много красивого и хорошего, но это не то же самое.

В остальном же могу сказать, что дела с предприятием, о котором я писал в прошлом письме, идут благополучно. Тогда я еще не был уверен, потому что мне надо было научиться работе с таким количеством машин и прочих инструментов. Но сейчас я уже навострился изготовлять гипсовые манекены, или по меньшей мере помогать. Йован недавно сделал меня ответственным за глаза кукол. Глаза – это самое главное, говорит он. Я делаю, что могу, чтобы они казались настоящими, хотя они никогда не станут полностью реалистичными. Чего-то всегда будет не хватать.



Есть еще одно занятие, к которому у меня обнаружился некоторый талант. Здесь все очень увлечены игрой в мяч, которую называют «бейсбол», и наш сосед – тренер юношеской сборной города. Он все время бегает с огромной кожаной перчаткой (да, одной) и маленьким мячиком, который надо ему кидать. И это взрослый мужчина!

Когда я недавно это сделал, в смысле кинул ему мячик, он попросил меня кинуть еще раз, а потом еще много раз. Это было в парке неподалеку. Потом он настоял, чтобы я пошел с ним на тренировочное поле, чтобы испытать мои таланты там. Сама игра мне, честно говоря, ничего не говорит, я не особо хорошо ловлю или отбиваю этот мяч. Но, судя по всему, я от природы особенно хорошо кидаю этот маленький кожаный мячик, из-за которого весь сыр-бор. Сосед научил меня делать это строго определенным своеобразным способом, поднимая ногу и еще черт знает что. Это было не сложно, но он так обрадовался, увидев, как я это делаю, что принялся подпрыгивать в своей белой одежде. Я кидаю сильнее, чем многие именитые игроки, говорит он. Он называет меня «Карл Мейс», так звали одного из них. Он хочет, чтобы я играл в команде в роли «питчера», но я не уверен, что хочу этого.

Мне гораздо приятнее играть в бочче с тобой, папа, хотя у меня это и не очень хорошо получается.



Под конец я хочу еще сказать, что я думаю о вас каждый день и молюсь, чтобы ты, мама, вскорости поправилась. У меня, как я уже писал, все хорошо, но я очень по вам скучаю. Я буду рад вернуться домой через год, если будет на то воля Божья.

Преданно ваш,

Мирко

* * *

Дорогая Даника,

Надеюсь, ты не сочтешь неуместным мое письмо тебе. В таком случае прошу у тебя прощения. Вместе с тем я хочу попросить тебя не рассказывать о письме моим родителям, если вы общаетесь. Не уверен, что они правильно поймут, почему я должен написать тебе.

Правда в том, что скоро будет три года, как я в Америке, и ни дня не прошло, чтобы я не думал о тебе и Леоне. Я иногда пишу своим родителям и рассказываю, как здесь идут дела. Но я рассказываю не все. Я не пишу, как сильно тоскую по дому и как работа и жизнь здесь не приносят мне ни малейшей радости.

Я изготавливаю манекены для твоего брата. Можешь представить себе что-либо более гнетущее, чем попытки создать достоверную жизнь в глазах искусственного человека?

Йован хорошо мне платит и хорошо ко мне относится, но он далекий и с ним тяжело найти общий язык. Я не уверен, насколько мы близки. Как-то давно я попробовал спросить его про тебя и Леона, но он молча встал и вышел из комнаты. Больше я не решался спрашивать.

Мне же, хотя и страшно, но очень хочется узнать, что произошло тогда, три года назад. Я не знаю, сочла ли ты мой отъезд с твоим братом в Америку блестящей идеей, или ты бы хотела, чтобы я остался. Все произошло так внезапно и выглядело очень странно. Мы совершенно об этом не поговорили. Я бы хотел хотя бы иметь возможность с тобой попрощаться.

Что-то подсказывает мне, что это идея Йована и что к такому решению он пришел против твоей воли, но, может быть, это только я себе придумываю (или надеюсь). С учетом всех обстоятельств очень странно оказаться здесь с твоим братом и не знать, как живете вы с Леоном. Я надеюсь, ты знаешь, что решение об отъезде принимал не я. Я бы с радостью остался дома и все так же помогал у вас на ферме. Но родители решили иначе. Они посчитали, так лучше.



Что касается твоей американской невестки, она, к сожалению, сильно изменилась за эти три года. Если раньше она была удивительно общительная и дружелюбная, то теперь превратилась в свою противоположность. С ней почти невозможно поговорить, она стала враждебно относиться к людям. В последнее время она проводит дни, просиживая у окна на улицу с суровым видом, оттопыривая тот палец, который Леон ей сломал. Прохожие обычно останавливаются и смотрят на нее. Кто-то смеется, большинство злятся.

Йован очень обеспокоен. В основном из-за того, что люди подумают, что Агата – неудавшийся манекен, и это плохо скажется на его предприятии. Он пытается заставить ее пересесть, но Агата давно уже перестала его слушаться.

Я надеюсь, что у вас с Леоном все хорошо. Хотел бы я узнать, насколько большим и сильным он вырос. Можно сказать, что в силе Леона его главная слабость, по крайней мере, пока он не научится ею управлять. Но как только он научится этому – а, вероятно, он уже научился, – я уверен, что его сила пойдет ему на пользу.

В целом у Леона есть так много качеств кроме его силы. Я часто вспоминаю его веселый нрав, несгибаемость, восхищение всем живым. Его невозможно не любить! Когда я когда-то сказал тебе, что почти что чувствую себя его отцом, я не лукавил. От этого еще тяжелее сейчас быть вдалеке от вас.

Наверное, мне не стоит все это тебе писать, Да-ника, но я так часто о вас думаю. Я сижу тут и чувствую себя одиноким, и представляю себе, как вы с Леоном в хлеву слушаете пение колокола, пока снаружи идет дождь.

Надеюсь, Карл вас не обижает.

Меня особенно сильно мучила одна вещь, и я должен об этом написать сейчас, пока смелость мне не изменила. Ты наверняка знаешь от моих родителей, что это я взял тогда твой медальон. Я увидел, как ты уронила его в солому, но промолчал; даже когда ты потом спросила меня, не видел ли я его. Я потом не раз в этом раскаивался. Поверь мне, я не собирался его красть. Я бы вернул его тебе, но мне так приятно было смотреть на твою фотографию и фотографию Леона, что очень тяжело было с ним расстаться. Отец пообещал вернуть его тебе.

Я искренне надеюсь, что ты меня простишь. Еще я надеюсь, что ты сможешь поверить в то, что я стал старше и умнее. Три года – это, кажется, не так и много, но могу заверить тебя, что время здесь тянется вечно. Я пришел в отчаяние, когда Йован продлил мое пребывание здесь еще на год. Но я бы предал своих родителей, если бы отправился домой раньше срока, раз уж я пообещал им выдержать.



Об Америке я не могу рассказать иного, кроме того, что это красивая страна, неоглядная, притягивающая и непонятная. В большом городе много шума и тесноты, они почти что душат. Зато за городом простираются долины и тишина, от которых перехватывает дыхание. Здесь поля тянутся до самого неба на горизонте. Можешь себе такое представить?

Самое красивое – это дикая природа. Недавно я видел медведицу с четырьмя медвежатами, они переходили дорогу, и это напомнило мне мою маму. Удивительно, как животные могут быть похожи на нас, людей, – или наоборот? Иногда я гадаю, могут ли животные думать, и думают ли они о нас. Видят ли они в нас причудливых гигантов? Я бы не удивился.

Дорогая Даника, надеюсь, что дорога между нашими фермами перекрыта не навсегда, а я скоро вернусь домой. Надеюсь, ты не сердишься, когда я пишу, что скучаю по Леону. И по тебе.

Я никогда не забуду, что случилось тогда в хлеву. Это самое чудесное, что было в моей жизни.

Твой преданный Мирко

Почтальон

Карл любовался цветами, разбросанными по ровным рядам зеленых растений как большие белые снежинки. Они уже увядали и готовы были засохнуть, это хороший знак. Теперь он точно знал, когда придет пора собирать урожай картофеля, растущего во тьме и ждущего, когда его найдут.

С картофелем все будет хорошо. В отличие от Карла. У него все было ужасно.

Карл обернулся, заслышав шум на дороге. К ним на дребезжащем велосипеде приближался почтальон. Он помахал рукой издалека, и Карл вышел к дороге и дождался, пока тот подъедет. У него над головой летел жаворонок и распевал во все горло.

– Вам письмо! Из Америки, – весело сказал почтальон, слезая с велосипеда.

– Ладно, – ответил Карл.

– Я уже поехал было к соседям, думал, это им… от их младшего, знаете. А потом обнаружил, что вам. Не знаю, от кого, отправителя не указано.

Он достал конверт из сумки и посмотрел на него.

– Ну да, адресовано вашей супруге, – улыбнулся он. – Но я же могу рассчитывать, что вы ей передадите?

Карлу нравился почтальон. Они как-то выпивали вместе в кабаке, это он хорошо помнил. И потом в канаве, но эти воспоминания были более расплывчаты. У него было море морщин, но только один зуб торчал во рту. В темных глазах горел огонек, словно он был вечно юным и сильным, хотя он, должно быть, был древним стариком. У Карла было ощущение, что он разного повидал у юных вдов и замужних женщин, сохранивших пыл. Он вдруг представил себе Данику вместе с почтальоном. Его единственный зуб рядом с ее щелью от зуба. Он быстро отбросил эту мысль.

Почтальон забрался обратно на велосипед и достал сигарету из нагрудного кармана. Он предложил и Карлу, тот отказался.

– Погодка, черт меня побери, жаркая в последнее время, – сказал он и оглядел картофельное поле. – Думаешь, выдержат, клубни-то?

Карл кивнул.

– Клубни вырастут, как им и положено. Это хороший, стойкий сорт.

Почтальон посмотрел на отдаленную точку в небе.

– Да, предсказателя погоды нам не хватает. Помнишь его? Хотя нет, это было до тебя. Его большой палец ноги рассказывал, когда пойдет дождь. Или ураган. Удобно было с этим пальцем.

Карл слышал о том предсказателе, но сейчас он его интересовал меньше всего. Он думал о письме.

– Впрочем, я тоже вполне могу предвидеть ураган, – продолжил почтальон. – Он случается ровно двадцать минут спустя, как я выйду из кабака с излишком спирта в крови. Знал бы ты, какой ураган ждет меня дома. – Его черные глаза сверкнули.

Карл выдавил улыбку. Ему нравился этот человек, и ему хотелось еще как-нибудь пропустить с ним стаканчик. Но не сейчас. Сейчас у Карла не было места для хорошего настроения почтальона. Тем более он не имел ни малейшего желания угощать самогоном, припасенным в тени растения неподалеку.

– Да тебе и самому это знакомо, с той-то прекрасной дамой, с которой ты делишь постель, – продолжил почтальон. – В смысле, ураган. У Даники всегда был порох в пороховницах.

Он посмотрел Карлу прямо в глаза.

– Ты же хорошо о ней заботишься? Будь я хоть чуть-чуть понастойчивее, я бы с ней попытал счастья. Обещаю.

Едва сказав это, он запрокинул голову и искренне рассмеялся, широко открыв рот. Одинокий желтый зуб свисал с челюсти, как большая капля смолы.

Карлу захотелось его ударить.

Слова попали точно во что-то, уже некоторое время росшее у Карла внутри. Ощущение. Когда он возвращался домой с прогулок, Даника бывала не такая. Дымка. Запах. Запах чего-то, не имевшего отношения к нему или к ферме, возможно, другого мужчины. Карл ничего не говорил. У него не хватало слов назвать чувства, бушевавшие в нем, и он ни при каких обстоятельствах не хотел проявить свою неуверенность. Или подать ей хорошую идею, раз уж на то пошло.

Между тем подозрения сжирали его.

Иногда его могла охватить внезапная сильная злость, так что ему приходилось выходить на свежий воздух, чтобы остыть. В другие разы он вымещал злость на ней в постели. Он стал более жестоким, он и сам это заметил. И когда ей это нравилось, это лишь укрепляло его в подозрениях. Невинная душа запротестовала бы, думал он. Но Даника все принимала, даже когда он пересекал черту и хватал ее слишком сильно. Он не мог не сжимать ее груди. Впивался в них пальцами, а она, закусив губу, терпела боль. Ну почему она не могла быть такой, как при первой встрече, часто думал он. Он не узнавал ни свою жену, ни себя.

Карл никогда не бил женщин, не испытывал ни малейшего желания это сделать. Он всегда считал это признаком слабости у мужчины. Но теперь он уже не был в себе так уверен. Желание побить Данику могло накатить так внезапно и с такой силой, что ему приходилось бороться, чтобы не последовать ему. Его это пугало. Но уже одно то, что она могла пробудить в нем такую ярость, злило его.



Должно быть, почтальон уловил недовольство Карла, потому что его смех быстро угас. Потом он потушил сигарету о руль велосипеда и тщательно втоптал окурок в землю.

– Да-да, мое время с женщинами прошло. Все там внизу увяло, вместо этого вода течет кстати и некстати. А ты, ты наслаждайся, пока можешь. Какая женщина!.. Я бы другой и желать не мог.

Он покатил велосипед и с трудом взобрался на него.

– Не забудь передать ей письмо. Нехорошо будет, если оно пропадет среди картошки.

Он помахал, уже уезжая. Дрожащие колени почти под прямым углом торчали в обе стороны от велосипеда.



Карл посмотрел ему вслед, потом на письмо с именем Даники. Он мог его прочитать. Почерк был понятный, словно кто-то специально старался. Без тени сомнений он достал нож из кармана и вскрыл письмо.

Там было жутко много букв, и он понял далеко не все. Но что-то он разобрал, потому что он приложил больше усилий, чем когда-либо.

Он понял, что письмо от Мирко и что между Мирко и Даникой что-то было; зачем бы иначе ему столько писать? Так много ерунды. Очевидно, Мирко в своей Америке сделался жутко умным.

Еще он понял, что это Мирко взял тот серебряный медальон, который он подарил Данике на свадьбу. В нем была фотография Карла, потом она заменила ее на фотографию Леона. Когда Карл несколько лет назад удивился, что она перестала его носить, она сказала, что потеряла его. А потом он снова появился, и она объяснила, что нашла его. Получается, она прикрывала Мирко?

Но это не самое худшее. Мирко писал, что чувствует себя отцом для Леона. Что он скучает по Да-нике. Что он надеется, что Карл хорошо с ними обращается…

Щенок – да как он посмел!

Карл понял главное. В первую очередь, что между Мирко и Даникой что-то произошло в хлеву. Что-то приятное.



Мгновение Карл стоял неподвижно, потом скомкал письмо. Снова расправил, уставился на него, не читая, и начал разрывать на кусочки. Крошечные кусочки посыпали картофельные листья как маленькие новенькие цветы.

Мирко?

Мирко же просто мальчишка, черт побери. Ребенок. Что бы там ни было между ним и Даникой, это было по меньшей мере три года назад. Сколько Мирко тогда было, не больше шестнадцати-семнадцати? Или это было еще раньше? Могло ли у них что-то быть, когда он был еще младше? Четырнадцать… тринадцать? До того, как появился Карл?

Что-то приятное в хлеву?

Карл ощутил укол ревности к мальчишке и разозлился. На себя самого. Такой мужчина как он не должен чувствовать угрозу со стороны безбородого юнца.

Потом он осадил себя. Он, конечно, сердился на Да-нику, но все же не могла она быть настолько развратной, чтобы заняться с Мирко сексом. Нет, это точно просто больная фантазия подростка, захватившая его. Мирко, видимо, все это время ходил и сох по ней, пока он тратил силы впустую, пытаясь сделать из паренька достойного крестьянина. К чертям.

Хуже всего не то, что Мирко влюбился в его жену. Нет, гораздо хуже была мысль о том, что Даника уже несколько лет назад завела интрижку с сопляком у него за спиной. А раз так, то едва ли что-то могло помешать ей иметь от него и другие секреты. Касающиеся взрослых мужчин с взрослыми желаниями.

Письмо – пустяк. И все же – доказательство.



Когда последний клочок бумаги упал на куст, Карл пошел туда, где в тени оставил бутылку. Он имел обыкновение делать бодрящий глоток время от времени, но старался не пить больше, пока не закончит работу. Теперь же он выпил бутылку до дна.

В это время он раздумывал о болгарине на рынке. Скоро тот поедет дальше, и тогда станет слишком поздно. Сейчас предложение болгарина казалось более притягательным, чем когда-либо. Карл сможет ездить сам по себе и зарабатывать деньги; никогда у него больше не будет необходимости вкалывать в поле. Такая жизнь будет легче, думал он. Как освобождение. Желание болгарина найти себе жену дало ему шанс вернуть свою свободу!

Боже, как он потом будет сожалеть!

Птичка пела в кипарисе, другая отвечала. Карл их не слушал. Он не знал, что делать. Он готов был расплакаться от злости.

Бессилие

Даника пустым взглядом смотрела поверх таза с водой. Было тепло и внутри, и снаружи. Бог, как обычно, не сильно помогал.

Она достала мокрое белье на колени, не обращая внимания, что тонкое платье стало насквозь мокрым на груди и животе. От него было приятно прохладно, потом оно перестало охлаждать. Даника некоторое время постояла со стиркой в руках, собираясь с силами повесить белье. Силы оставили ее. Она выронила белье. Что-то упало обратно в котел, что-то на грязный каменный пол. Ей было все равно.

Она вышла из амбара, бегло просмотрела двор и за туалетом. Дойдя до колокола, она положила руку на бронзу. Колокол чуть не кипел, хотя солнца уже не было, и она поспешно отдернула руку. Если так и будет тепло, все растает, сонно подумала она. То, что отлили, может снова расплавиться. Если на небесах станет достаточно жарко.

Она обогнула колокол, прошла мимо своей скамейки к задней стене хлева, откуда выступала комната Леона. Она медлила. Последние шаги она подкрадывалась. Она осторожно заглянула в окно и смогла разглядеть, как он сидит в кровати спиной к ней. Он чему-то улыбался, что держал в руках. Наверняка что-то, что он только что убил.

Леон начал говорить, но умным он не был. Возможно, помогло бы, если бы она больше с ним разговаривала, но у нее редко находились на это силы. Когда он был маленький, она ему иногда пела, это ему явно нравилось. Но когда он стал жестоким, ей расхотелось. Можно, конечно, петь о боли, но это не так-то просто, когда она постоянно вокруг. Нет, сейчас она сына не вынесла бы. Да и ему там хорошо, он же улыбается.

Она тихонько отошла от окна и пошла по дикому откосу за хлевом. Карл был по другую сторону, внизу у картофельных полей. Далеко. На мгновение ей захотелось, чтобы у нее была назначена встреча с любовником где-нибудь в поле. Просто чтобы испытать что-то, тепло другого.

Когда она поднялась до того уровня, где скалы начинали выступать из жесткой травы осколками лезвий, она села в тень деревца. Внизу простиралось их большое пустынное пастбище. Трава высохла и пожухла. Скот спрятался в прохладу хлева. Животные сами решали. Они всегда лучше знали, что им нужно и что им делать. Даника им завидовала.

Она подняла глаза на поле соседа, тянувшееся от их границы до поросшего деревьями холма, и подумала о Мирко. Как было бы хорошо, если бы он был здесь. Прямо за холмом.

На пути домой она собрала букет полевых цветов, похожих на маленькие мягкие шарики. Леону они понравятся, решила она. Она двигалась медленно; порвать тонкий стебель оказалось непросто. Она поставит их в воду и занесет ему.



Когда она зашла во двор, Карл появился из-за угла амбара. В руках у него была обезглавленная курица.

– Где ты была? – спросил он, посмотрев на цветы, когда они встретились посреди двора. – Ты же стирать собиралась.

В его голосе звучало что-то чужое, или она просто отвыкла от того, что он что-то говорит.

– Собиралась, но сегодня так жарко, что я решила пройтись. Наверху чуть больше воздуха, – сказала она, кивнув в сторону гор. – Я собрала немного…

– Лучше бы ты еду приготовила, нормальную еду. Я вкалываю день напролет, а ты тут ходишь и прохлаждаешься. Мне нужна нормальная пища!

Карл демонстративно протянул ей безголовую курицу. Он с такой силой сжимал ей шею, что, казалось, пытается еще раз убить.

– Займись лучше ею, а не своими дурацкими цветочками.

Было в его взгляде что-то, с чем Даника раньше не встречалась, по крайней мере, не с такой силой. Жесткость, которой нет подобной. Темнота.

Злость?

Она испуганно посмотрела на него. Взяла курицу и пошла на кухню; в тот момент она не рискнула бы сделать что-то другое. Цветы она оставила на ступеньке лестницы снаружи, они завяли прежде, чем доварилась курица.

Возвращение домой

Ступив на перрон, Мирко первым делом закрыл глаза и глубоко вдохнул носом воздух. Даже с вокзала, где мимо торопливо пробегали толпы молодежи в потной одежде, поезд пускал черно-серый дым, отправляясь дальше на юг, от маленького обшарпанного здания исходила вонь усталых мужчин и суетливых собак, писавших на него со всех сторон, он чувствовал аромат теплой земли долины и диких цветов. Виноградников, оливковых деревьев, пшеницы и люцерны, тяжеловозов и упряжи, маминой еды и газов, выпускаемых папой. И все вместе попало в самый первый глоток воздуха, который он втянул.

Когда он открыл глаза, перед ним стоял папа.

– Добро пожаловать домой, мой мальчик.

Голос хрипел, у папы были пустые глаза и бледные щеки, но все же он улыбался. В следующий момент Мирко оказался притянут в объятия, и он тут же заметил, что что-то изменилось. Папа осунулся, кости проступали сквозь рубашку. Это так напугало Мирко, что он не рискнул нормально ответить на объятия, о которых так долго мечтал.

– Привет, папа, – прошептал он папе в ухо, которое стало ниже, ниже, чем рот Мирко. Он подумал: это он так сильно вырос за три года или его высокий отец так сильно уменьшился? От него исходил слабый запах, которого раньше не было.

Мирко осторожно отпустил папу, слегка отстранился, чтобы разглядеть его получше. Папа все так же улыбался, но за этой улыбкой скрывалась история, которую Мирко боялся услышать.

– Да ты уже совсем взрослый, – сказал папа и похлопал его по плечу. – Три года – срок немалый.

Да, Мирко изменился. И теперь он боялся того, какие перемены ждут его дома.



Кто-то помахал, когда они вышли со станции, и папа Мирко вежливо кивнул в ответ, не останавливаясь. Он шел уверенно, но медленнее обычного, словно ему приходилось задумываться о том, чтобы правильно ставить ноги.

Мирко обратил внимание, что с прошлого раза здесь прибавилось автомобилей, но по сравнению с Америкой их все равно было мало. Запряжен был все тот же старый мерин, какого Мирко и ожидал увидеть, и стоял он там, где папа его оставил. Он был воплощением надежности, такой же старый и седомордый, как и всегда. Мирко поздоровался, конь сначала протянул ему мягкую морду, потом потерся широким лбом о его грудь. Мирко почесал его по обе стороны шеи и зарылся лицом в жесткую челку. Лошадь пахла так, как и должна. Ему захотелось так и остаться стоять. Животные. Как он по ним скучал.

Он хотел было подобрать свою большую сумку, но той не было. Папа как раз закидывал ее на повозку, ему явно было тяжело. Мирко отпустил лошадь и пошел на помощь, но не успел.

– Сядешь в телеге? – спросил папа, усаживаясь на козлах и беря в руки вожжи. Рубашка казалась ему велика. Он улыбался Мирко.

Мирко покачал головой и запрыгнул на место рядом с ним.

– Нет, я хочу сидеть с тобой.

Папа поцокал, повозка, вздрогнув, тронулась, и он ощутил неожиданное счастье. На мгновение он закрыл глаза, чтобы насладиться стуком копыт сначала по старому серому асфальту, потом по брусчатке, по мере того, как они двигались по городу. Он рассматривал старые дома, хаотично разбросанные, вместе с тем в кривой гармонии с узкими изогнутыми улочками и чуть более широкой главной улицей.

Перед небольшой ратушей сидела компания мужчин, включая самого мэра, они играли в кости, попивая вино из бидона, спрятанного в тени под одним из раскладных стульев. Никто и взгляда не поднял, как Мирко с папой проезжали мимо; их туманные взгляды были устремлены на руку человека, который тряс кубики. Вскоре после того, как они проехали мимо, раздался мужской рев. Лошадь не испугалась, но все же чуть повернула ухо назад.

По другую сторону города долина расширялась к горам, вмещая многочисленные поля и разбросанные фермы. На некоторых полях видны были маленькие простенькие каменные домишки, в которых можно было укрыться от дождя или найти тень, когда полуденное солнце безжалостно палит дрожащую природу. Посередине текла река, вдоль нее клеилась узенькая полоска леса. И еще шоссе, соединявшее города долины с юга на север; посыпанные гравием дорожки, отходившие на восток и запад во все концы; низенькие каменные изгороди, тут и там подпирающие изогнутые оливковые деревья и старые кипарисы, стоявшие против ветра, как покосившиеся солдаты. Спиной к восточным горам стоял дом Мирко и ждал его.

Городские звуки копыт и моторов, играющих и плачущих детей, смеха и криков торговцев постепенно стихли, сменившись изредка нарушавшейся тишиной. И еще тихим звоном церковного колокола, созывавшего на погребение.

– Помнишь пару глухих, что всегда ходили вместе и кричали друг другу? Это они умерли, – объяснил папа Мирко.

– Оба? – удивился Мирко.

– Да, упали замертво во время одной из обычных прогулок. Многие это видели. Один что-то крикнул, другой рассмеялся. Сначала один упал, потом второй, словно они были связаны невидимой нитью. Так мне рассказывали. Оба громко смеялись, лежа на земле. А потом стало тихо. – Папа сделал паузу. – Говорят, так все и было. Упали, посмеялись и умерли друг с другом рядом. С двенадцатым ударом часов.

Мирко задумчиво посмотрел на вереницу одетых в черное людей, стекавшихся в церковь. Он заметил, что многие спокойно улыбаются, словно бы горе их не настоящее.

– Красивая смерть, да? – тихо сказал он.

– Да, я тоже так подумал, когда мне рассказали. Когда прожили долгую счастливую жизнь друг с другом, можно только мечтать уйти отсюда вместе.

Мирко кивнул, но не смог ничего сказать. Он почувствовал, как внутри затягивается узел, словно он скучал по чему-то, что еще не потерял.

– Есть какая-то красота в том, что тебя предают той же земле, на которой ты жил всю жизнь, – продолжал отец. – Но честно говоря, мне бы хотелось, чтобы меня сожгли. И маме тоже. В пламени есть очищающая сила, а пепел попадет в ту же самую землю.

Мирко уставился на него.

Людей ведь не сжигают.

– Ну да, наш старик священник едва ли такое позволит, – со смешком продолжил отец. – И в сущности, неважно, как мы с твоей мамой доберемся до небес, главное, чтобы мы попали туда вместе.

Он повернулся и улыбнулся Мирко. Внезапно что-то в его взгляде выдало, что он тут же пожалел о своих словах.

– Ладно, нечего тебе об этом волноваться, мальчик мой. Давай радоваться, что ты вернулся.

В этот момент их обогнал автомобиль, выпустив назад облачко дыма, от чего лошадь зафыркала.

Мирко искал подходящие слова.

– Так пастор еще жив? – сказал он, хотя хотел сказать что-то совсем другое. Что-то не о смерти.

– Да, он стар, как сама церковь. Удивительно, какая разная жизнь дана каждому из нас. Недавно маленькая девочка умерла от укуса скорпиона, это кажется таким бессмысленным. Но для кого-то любая жизнь имеет смысл.

– Даже жизнь скорпиона?

– Ну, наверное, да. Насекомое умерло, отец девочки прибил его. Если так посмотреть, никто из них не сделал ничего дурного. Девочка была лишь невинным ребенком и хотела поиграть. Скорпион защищался, как умел, почуяв угрозу. Отец пытался спасти дочь, но опоздал. Все это очень естественно. Но зачем нужен был такой трагический финал, я не понимаю. Это может знать только Господь.

Тут они свернули на гравиевую дорожку, которая приведет их к собственным полям. Лошадь шла вперед без лишних указаний. От гнедой шкуры на жаре поднимался пар.

Вскоре Мирко уже мог разглядеть в стороне поля Да-ники, а вдалеке промелькнула кирпично-красная крыша ее дома. Все та же старая крыша с продавленным гребнем. Отец положил руку ему на бедро, словно поняв, о чем Мирко подумал.

– Ты нужен нам дома, – сказал он. Голос изменился, он стал глубже, не такой хриплый. Мирко понял, что у отца теперь всегда такой голос. Встречая сына на станции, он прикладывал усилия, чтобы говорить легко. Теперь снова вернулся к обычной манере. Мирко посмотрел на отца, сгорбленного, в слишком большой рубашке, со слишком тонкими запястьями. Ошибиться было невозможно. Смерть подкралась к нему вплотную.

Лошадь повернула с дороги к ферме, но Мирко не смотрел вперед. Он не повернул головы, когда они проезжали съезд к Данике и Карлу. Отец повернулся на него, и взгляд Мирко не отрывался от пары ясных синих глаз.

Наконец прозвучал ответ на вопрос, который молча задавался на протяжении всей поездки.

– Мама очень больна.



В доме стоял не тот запах, который ожидал Мирко. Пахло не свежевымытым деревянным полом и чистым бельем. На опрятной кухне не стояла, слабо кипя, кастрюля, не висели на крючках на стенах начищенные до блеска столовые приборы. Мама не стояла в дверях, как бывало обычно, заполнив его от края до края, как зверь, охраняющий вход в логово. Он так надеялся, что она будет стоять на пороге в темно-коричневом платье и светлом фартуке и улыбаться любящими преданными глазами, но этого не произошло.

Она лежала в мрачной спальне, погрузившись в тяжелый сон, когда Мирко осторожно отворил дверь. Она лежала на боку лицом к нему. Капля дневного света, пробивавшаяся сквозь занавеску, окутывала ее легкой дымкой. Его хватало, чтобы Мирко смог рассмотреть ее и заключить, что знакомое лицо очень сильно изменилось. Голова была такая же круглая, как и раньше, но лицо осунулось. Глаза сползлись ближе друг к другу, спрятавшись в глубокие впадины, между которыми тощей костяшкой торчал длинный нос. Щеки запали, скулы и подбородок выглядели так, словно пытаются сбежать с лица. Между костями и прозрачной кожей совершенно не осталось жировой прослойки. Ничего мягкого не осталось в лице.

Если бы он не был ее сыном, он бы едва ли ее узнал. Если бы до него не доносился регулярный присвист из ее потрескавшихся губ, он бы подумал, что она мертва.

Мирко остановился в дверях. Он слышал скрип половиц позади, ощутил руку на плече. Потом слезу, скатившуюся по его щеке.



– Ее осматривал врач? – спросил Мирко отца.

Они сидели на кухне, склонившись над стаканами. Отец, вопреки ожиданиям, предложил ему водки, и он согласился. Она неприятно обжигала внутренности, и от этого становилось хорошо.

Вечерний свет неровной скатертью лег на стол. Они не притронулись ни к хлебу, ни к колбасе. Мирко должен был бы проголодаться в поездке, но есть не хотелось. Его багаж по-прежнему стоял в проходе.

– Да, на днях. Мама была против, но она бредила, так что я… ну, я все же привез врача. – Отец уставился в свой стакан, явно тяготясь чувством вины.

– Понимаю, так было лучше всего, – прошептал Мирко. – И что сказал врач?

– Что ей недолго осталось.

У Мирко ком встал в горле.

– А тебе он что сказал, папа? – Голос у него изменился. Стал робким.

– Мне? – Отец быстро поднял взгляд и снова уставился в стакан. – Меня он осматривать не собирался.

Отцу пришлось обхватить стакан обеими руками, чтобы сделать глоток. Они были похожи на скрюченные когти.

Мирко подумал о сестрах и брате. Он понял, как безумно давно они в последний раз сидели вокруг этого стола все вместе. Он даже не знал, где они сейчас живут.

– А остальные… они знают, что… – Голос у него ослаб.

– От твоих сестер мы ничего не слышали. Они где-то далеко, у них свои дом и дети. И скотина, от которой они не могут уехать. – Отец осторожно постучал по столу негнущимися пальцами. – У каждого свои обязанности. Так уж заведено.

– А брат?

Во взгляде отца пробежала тень.

– Ах, брат. Мы ожидали, что он приедет летом, но вместо этого заехала пара ребят, передали сообщение от него. Они рассказали, что с его женой случилось несчастье в кузнице, дело серьезно. Теперь ему приходится справляться в одиночку, пока она не поправится. Он должен ухаживать за ней и ребенком и работать. – Отец Мирко запнулся. – Вот видишь… он не может…

– Ты попросил ему передать?

– Нет, они ехали на юг. К тому же не думаю, что ему нужно знать… не сейчас. – Он осторожно покосился на Мирко. – Я так рад, что ты вернулся, мой мальчик.

Мирко посмотрел на отца, сидевшего напротив с храброй улыбкой. Он взял его скрюченную руку, сухую и теплую, как земля снаружи, и каждой клеточкой ощутил, как сильно он любит этого человека.

– Не понимаю, почему вам с мамой надо все это переживать. Вы такого не заслужили, – прошептал он.

Отец легонько пожал его руку.

– Мирко, мы с мамой прожили отличную жизнь. Мы очень благодарны, и Господь позаботится, чтобы мы достойно ушли отсюда. Мы сейчас не главное. Важнее, что мы оставляем. Вас! Вы сейчас самые главные. И я нисколько не сомневаюсь, что вы все четверо справитесь. Вы унаследовали стойкость вашей матери. – Он добродушно улыбнулся и тепло посмотрел на сына из-под кустистых бровей. – Мы очень вами гордимся.

– А ферма?

– Ферма принадлежит тебе, если захочешь. Если нет, близнецы с удовольствием возьмут ее. Ты волен выбрать сам, Мирко. Твой брат захотел совсем другого; ты тоже, может быть, особенно теперь, повидав мир, расправив крылья, выберешь иную жизнь. Я всегда представлял себе, как ты станешь жить здесь на ферме. Но чем ближе я к концу жизненного пути, тем больше я думаю, как важно прожить такую жизнь, какой действительно хочешь. Мое сердце всегда было здесь, с твоей мамой, я никогда не желал другого. Никогда. Но если твое сердце лежит в других краях, пообещай мне следовать за ним.

Мирко кивнул и подумал о Данике.

И о Леоне.

Потом о Карле.

Отец явно это заметил.

– Может быть… Может быть, Мирко, тебе лучше уехать отсюда, как только нас не станет. Найдешь себе женушку, осядешь. Заведешь семью. – Он сделал паузу. – Не думай о соседской ферме, она проклята. Если будешь и дальше ходить к этим людям, это принесет тебе одно несчастье. Поверь старому отцу. Тот мальчишка приносит одни несчастья. Наверное, и мать его тоже.

Он снова сжал руку Мирко.

– Послушай. Найди себе женщину, похожую на мать. Хорошую, крепкую бабу. Тогда ты станешь счастлив. Один только раз за все эти годы у меня было желание и веский повод побить твою маму.

– Ты это сделал? – изумленно спросил Мирко.

– Нет, не успел я занести руку, как она отвесила мне такую оплеуху, что больше подобного желания у меня никогда не возникало.

Отец улыбнулся от воспоминаний.

– Она вовсе не собиралась бить меня. Она сделала это рефлекторно, но я едва не лишился пары прекрасных чувств. Потом она извинялась и целовала меня… так нежно, что я очутился на небесах. Мне не оставалось иного, как простить ее.

Из уголка глаза стекла скупая слеза. Щеки порозовели от алкоголя. Становилось видно, что он не привык пить.

– Что же наделала мама, что ты захотел ее ударить? – спросил Мирко. Он ни разу не видел, чтобы отец распускал руки, ни с людьми, ни с животными.

– А вот этого я сказать не могу. Могу только намекнуть, что она нарушила одну из десяти заповедей.

Мирко уставился на отца, потеряв дар речи.

– Не может быть! Какую заповедь?

– Какая разница. Это было так давно, и все уже прощено.

Отец покосился на него и подмигнул. Губы слабо улыбались, и на мгновение он напомнил Мирко молодого паренька.

– Даже лучшие из нас могут согрешить, мой мальчик.

Никогда еще Мирко не испытывал такой благодарности.

Мирко пришлось помочь отцу встать.

– Пусть мама отдохнет спокойно, – прошептал он. – Когда я хочу подремать, я обычно ложусь в твою постель, чтобы не мешать ей. Может, ты в это время приглядишь за скотиной?

Мирко кивнул и проводил отца в постель. Комната мальчиков была такой же, какой он ее оставил, разве что на ночном столике в пепельнице лежала трубка. На письменном столе были сложены все письма Мирко из Америки. Отец кивнул в их сторону.

– Спасибо за письма, сын. Мы с мамой читали их друг другу. Большим счастьем была возможность таким образом наблюдать за тобой. И знай, что мы очень благодарны за деньги. Без них нам бы пришлось отойти от управления усадьбой раньше времени. Теперь мы сможем здесь умереть. Это хорошо. Все так, как должно быть.



Закрывая за собой дверь, Мирко услышал храп отца в комнате. Половицы в проходе скрипнули, вечернее солнце косо светило в окно, выхватывая пыль, кружившуюся у досок, подобно крошечным ветряным ведьмам. Мирко не помнил, чтобы когда-либо видел пыль на этом полу.

Подойдя к спальне родителей, он остановился и прислушался к дыханию матери. Дверь была приоткрыта. На этот раз он подошел к кровати. Он двигался тихо, как только мог. Он слышал ее вдохи, похожие на тонкий свист.

Она лежала в точности как прежде, и Мирко встал на колени у кровати, лицом к лицу с ней. Его пронзила волна испуга, когда он посмотрел в ее открытые глаза.

– Мальчик мой, добро пожаловать домой, – сказала она таким слабым голосом, что он едва мог расслышать слова.

Глаза светились из глубины, словно свет жил позади них. Наверное, она плакала.

Мирко нашел ее руку и крепко, но осторожно сжал ее.

– Спасибо, мама, – прошептал он и попытался улыбнуться.

Потом она закрыла глаза, и свистящий звук усилился до спокойного, размеренного норд-веста. Мирко поцеловал ее руку, одни костяшки, и аккуратно укрыл ее одеялом.

Потом бесшумно поднялся и отошел к двери, ни на секунду не поворачиваясь к маме спиной.

О кнуте и животных

Мирко говорит, от людей нельзя требовать, чтобы они делали больше, чем в их силах.

– Если делаешь все, что можешь, то больше уже не можешь, – говорит он. – Это верно и для людей, и для лошадей.

Наверное, поэтому он так разозлился, когда мы как-то встретили мужчину в двуколке, запряженной ослом. Была зима, человек сидел в телеге, укутанный в одеяло, одной рукой он держал бутыль вина, из которой пил, другой крутил кнут.

Осел тянул и тянул. Стонал и стонал.

Осел был дряхлый, измученный. От него остались кожа да кости. Еще и такой мороз. Не уверен, что он правда делал все, что мог, но выглядело именно так. И все равно мужчина то и дело бил беднягу кнутом.

– У, зверюга! Пошевеливайся давай! Вперед! – кричал он. Потом замахивался кнутом, так что тот протягивал осла по всей спине до самого хвоста, и каждый раз осел чуть не падал на колени.

Мы с Мирко встретили его на проселочной дороге, он двигался навстречу. Он кричал так, что мы услышали его еще издалека. Я заметил, что Мирко замедлял шаг по мере того, как мы приближались к телеге. И вместо того, чтобы отойти в сторону и уступить дорогу, он встал прямо посреди дороги, уткнувшись руками в бока, так что ослу пришлось остановиться.

Я встал рядом с ним. Мы же вместе.

Мужчина продолжал махать кнутом, когда осел остановился перед нами. Кажется, он не совсем понимал, что происходит. Я, если уж на то пошло, тоже.

– Оставайся здесь. И придержи несчастное животное, – сказал мне Мирко. Он подошел к телеге и выхватил кнут из руки мужчины.

– Разве ты не видишь, что осел устал? – крикнул он. – У него совсем сил не осталось! Чего же, черт подери, ты от него требуешь?

Редко я видел, чтобы Мирко так злился.

Мужчина совсем слетел с катушек, но, кажется, драться он не собирался. Скорее, он просто был пьяный в стельку и был поражен, что кто-то посмел помешать ему бить собственного осла. Он ничего не говорил, просто сидел и смотрел огромными глазами, с бутылкой в руке, но без длинного кнута. Мирко вернулся ко мне. Он сунул кнут под мышку и принялся распрягать осла.

– Оставь! – крикнул мужчина, когда до него дошло, чем занимается Мирко. – Вы, черт побери, не можете забрать у меня осла.

– Мы и не забираем. Но мы делаем то, что нужно.

Как только осел был освобожден от дышла, он упал. Можно было подумать, что это дышло держало осла на ногах, а не наоборот. Он со стоном дышал и едва мог открыть глаза.

– Бедняга. Ты не заслужил быть замученным до смерти таким нелюдем, как этот, – сказал Мирко, садясь на колени рядом с ослом и поднимая глаза на меня.

– Нет. Он делал все, что мог, – прошептал я.

– Вот именно. Этот осел больше не будет страдать. Помнишь, я тебе однажды показывал, что делать с больным теленком, если найдешь его в поле? Как свернуть ему шею. Быстрым резким движением. Помнишь, Додо?

– Да! У меня это хорошо получалось. Шея ломалась, в точности как ты объяснял.

Мирко кивнул.

– У тебя очень хорошо получалось. Сейчас тебе придется снова это сделать. Ради осла.

– Хорошо, я сделаю это ради осла, – сказал я.

Я делал это в основном потому, что Мирко попросил.

Я сел рядом с Мирко и ухватил осла за шею, а он приподнял его голову. Потом я свернул шею, быстро и уверенно, насколько мог. Бум. Недостаточно хорошо, осел не умер. Вместо этого он принялся визжать прямо мне в ухо. Жуткий звук. Как крик, который все никак не закончится.

– Еще раз! Еще раз, Додо. Сильнее! – крикнул Мирко.

Он кричал очень громко.