– Нет, это была не я!

– У вас случился очередной нервный срыв?

– Нет, со мной давно все в порядке.

– Тогда кто это был?

– Не знаю. Но это была не я.

Опускаю голову на руки, и слезы капают на стол, а отражение моего лица размывается на матовой металлической поверхности.

Этого не может быть на самом деле. Этого не происходит. Все это у меня в голове. Наверняка так… Наверняка так и есть.

– Вы хотите что-нибудь добавить? – спрашивает Уокер.

Я не отвечаю – не могу ответить. Вместо этого наблюдаю за своим изменившимся отражением. Все изменилось. Вся моя жизнь – вся наша история – сошла с оси. Перекосилась.

Дженнинг что-то бормочет в сторону диктофона и нажимает кнопку выключения. Красная лампочка становится черной. Стулья скрипят, когда полицейские отодвигают их, чтобы встать. Я поворачиваю голову и наблюдаю, как ноги Уокера обходят стол.

– Вы можете встать, Наоми? Нам нужно отвести вас обратно в камеру. – Уокер трогает меня за плечо, но я обмякла, как тряпичная кукла. Не могу пошевелиться.

– Наоми? Пройдите с констеблем Уокером, пожалуйста, – говорит Дженнинг.

Мои ноги повинуются, и я обнаруживаю, что стою, а Уокер держит меня за руку.

– Офицер, который ждет снаружи, сейчас отведет вас обратно в камеру, ладно?

Дженнинг провожает меня взглядом, пока я шаркаю рядом с Уокером, направляясь к двери.

– Стойте. – Я прижимаюсь к нему, пытаясь высвободить свою руку из его хватки. – Стойте, стойте, стойте, стойте.

– Не сопротивляйтесь, Наоми.

– Я не сопротивляюсь, я только…

Если позволю этим словам слететь с губ, полицейские окончательно укрепятся в мысли, что я виновна. Но самой мне отсюда не выбраться.

Скажи это. Тебе придется это сказать. Все уже зашло слишком далеко.

– Что? – спрашивает Уокер, нетерпеливо постукивая ногой по полу.

– Могу я поговорить с адвокатом? Пожалуйста.

40

Кран в камере капает, и тихое позвякивание воды по металлу странным образом успокаивает, поскольку капли отсчитывают время вместо часов. У меня забрали мои часы.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мне пообещали вызвать дежурного адвоката. Женщина-полицейский проводила меня обратно в камеру, и я прошла по коридору, медленно волоча ноги по полу и шаркая туфлями, – мое тело держалось только на адреналине.

– Постарайтесь уснуть, – сказала она. – Вы, должно быть, измотаны.

Я легла на кровать и накрылась тонким одеялом, натянув его до подбородка и подоткнув под себя по бокам.

Но так и не уснула.

Синяки на ее запястьях… Травма на затылке… Царапина на вашей руке… Вы никогда не говорили Эйдену, где находится бункер… Вы сделали это, чтобы наказать Эйдена? Вы уверены, что никогда не хотели причинить ей боль?

Уверена ли я?

Ведь это я написала те строки, те строки в дневнике, в которых говорилось, что я заберу Фрейю с собой. Что все произойдет быстро. Но я была больна. Во мне говорила обида, и я выплеснула ее на страницу, ведь пустые страницы были просто сосудом, который я могла наполнить своими негативными эмоциями, местом, где я могла запереть свои навязчивые мысли. Но что, если с тех пор эта мысль засела в моем сознании? Отравила его.

Почему я не рассказала Эйдену о бункере? Дженнинг думает, я спланировала все с самого начала, что это был мой секрет, который я хранила внутри себя, так же глубоко в своем сердце, как бетонные стены бункера погребены под землей. Но это неправда. Я ни за что бы не причинила боль Фрейе. Ни из-за того, что Эйден бросил меня. Ни из-за приступов тревоги. Я уверена в этом.

Хотя ты и раньше была уверена.

Мой кулак отлетает вбок и врезается в стену. Боль пронзает руку, и я вскрикиваю. Стена испачкана капельками крови, костяшки пальцев разбиты. Я заставляю себя сесть и откидываюсь назад, вдавливая ноющий кулак в одеяло.

Кап, кап, кап.

Из крана по-прежнему капает, но раковина то появляется, то исчезает перед глазами, когда мои усталые веки смыкаются и почти тут же распахиваются.

Нельзя сейчас спать… Нужно во всем разобраться. Полиция думает, что я убила Фрейю.

Может, так и есть.

Нет. Нет. Нет, я этого не делала. Не делала. Это неправда.

Правда? Но ты не сказала им правду… Не всю. Ты же видела ее.

Галлюцинации.

Сначала я подумала, что Фрейя померещилась мне в конце подъездной дорожки из-за навалившегося горя. Но потом я увидела ее за окном. И на кладбище. А затем снова на ферме.

Пытался ли мой разум убедить меня в том, что невозможное реально? Как раньше, когда я видела маму и папу? До сих пор помню, как у меня по коже побежали мурашки – ледяной озноб в тот теплый летний день, – когда я впервые увидела их на кладбище. Этого не может быть, подумала я. Но они стояли передо мной, и я видела их так же ясно, как безоблачное небо позади них. И то же самое я ощутила, когда увидела Фрейю. Она выглядела такой живой, когда брела по снегу.

А дневник – это все, что у меня есть… Тони говорила, что я должна попытаться как можно подробнее описать каждый день, предшествовавший постановке моего диагноза, и я постаралась это сделать. «Это все?» – спросила она меня, перелистывая страницы.

«Да», – ответила я. Все, что смогла вспомнить, я описала в мельчайших деталях, но в остальном в моей голове была одна пустота. Совершенно пусто, словно тех дней никогда не было.

А что, если все это правда? Что, если часы между тем, как я уложила Фрейю в постель и проснулась на следующее утро, – одна пустота? Мой разум решил стереть то, что предпочел бы не помнить. Он делал так раньше. Может, он сделал это снова…

Опускаю голову между колен, впиваясь ногтями в виски.

Все доказательства налицо. Улики говорят о том, что я убила Фрейю. Сердцем чувствую, что я этого не делала, не могла. Ни за что.

Но мой разум не доверяет мне… Он не доверяет самому себе. Он уже доказал, что является непревзойденным обманщиком, фокусником дешевых трюков и иллюзий.

Но моя дочь доверяла мне.

И я любила ее. Больше всех на свете. Я бы не стала использовать ее как оружие против Эйдена, чтобы разрушить его идеальный мир. Она сама была целым миром – моим миром. Она была всем для меня.

Наверняка есть другое объяснение.

Как полиция нашла бункер? Случайно наткнулись? Снег лежал таким плотным слоем, что я действительно верила, что они смогут его не найти. Но, видимо, все-таки я ошибалась. Только мои родители знали о бункере – все остальные, кто был в курсе, давно умерли, и его существование умерло вместе с ними, как причуда уходящего времени. Похороненный фрагмент истории. Реликвия моего детства, затерянная в моем воображении.

Но ты не всегда хранила этот секрет одна.

Комната покачивается, и я закрываю глаза. Выпрямляю спину и прислоняюсь к грязной стене, стараясь переосмыслить то, что подсознание пыталось сказать мне на допросе, и в деталях воскресить воспоминание, которое с трудом всплыло на поверхность, проложив себе путь через толщу мутной воды.

Я водила Хелен в бункер. Только один раз – всего за несколько дней до того, как сломала ногу, и папа закрыл люк навсегда. Ей там не понравилось. Она всегда держалась как принцесса, ей не нравилось пачкать платье или лохматить волосы, которые тогда ниспадали кудрявыми локонами. Больше я с ней туда не ходила. Но Хелен знала о бункере.

Это она рассказала полиции, где он находится. И о нашей с Эйденом любовной связи.

И, должно быть, это она рассказала полиции о моем дневнике. Она знала о тайнике: когда мы были маленькими, его не скрывали, – запасная кровать стояла у другой стены, и все наши детские сокровища мы прятали в буфете.

Наверное, Хелен заподозрила, что я говорю неправду, и рассказала полиции о бункере. Неужели она посчитала, что я могла убить Фрейю?

Если только…

А вдруг ее убила Хелен?

Но как она могла это сделать? Двери были заперты, никаких признаков взлома. И неужели она причинила бы вред Фрейе, чтобы наказать меня и Эйдена? Та Хелен, которую я знала, – Хелен, которая была моей лучшей подругой, – никогда бы не смогла сделать что-то подобное. Но я также никогда не верила, что она начнет отношения с моим бывшим мужем. Никогда не верила, что она предаст меня ради него. Но можем ли мы вообще знать, на что способен другой человек?

Подпираю кулаками подбородок, и костяшки пальцев горят под тяжестью моей головы, а мысли скачут вдаль.

Либо Хелен – в прошлом моя лучшая подруга, которой я доверяла больше всех, мачеха Фрейи, – сделала это… либо это сделала я. Либо Хелен убила мою дочь из мести, либо ее убила я, не отдавая себе отчет в действиях.

Но как мне узнать, что произошло на самом деле? Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Убийца – она?

Или я?

41

– Просыпайтесь. Ваш адвокат здесь, – раздается голос от двери.

Я не спала: мои глаза были просто закрыты и быстро двигались под веками, когда улики против меня – и против нее – прокручивались, как старая пленка на проекторе, перед мысленным взором. Перекатываюсь на бок и сажусь. Женщина-полицейский стоит у распахнутой настежь двери.

– Двигайтесь поживее, – командует она.

Она не запирает за мной дверь, а оставляет открытой и, протиснувшись мимо меня, идет первой. Я послушно плетусь за ней по узкому коридору. Здесь нет окон, невозможно определить – день сейчас или ночь. Только ряд погруженных в полумрак камер и стойка регистрации, освещенная желтым искусственным светом.

– Который час? – хрипло спрашиваю я.

Женщина дергает запястьем, задирая рукав, чтобы посмотреть на часы.

– Ровно половина одиннадцатого.

Значит, уже наступил день. Сидя в камере, погруженная в свои мысли, я не могла определить, сколько времени прошло. Шестьдесят секунд равны минуте, шестьдесят минут равны часу, двадцать четыре часа равны суткам. Миновала неделя с тех пор, как умерла Фрейя. Почти двести часов. Так много… и в то же время так мало. Если я закрою глаза и протяну руку, то могу представить, как пропускаю сквозь пальцы волосы Фрейи, когда она обнимает меня за ноги, прижавшись головой к моему животу. Но в то же время мне кажется, будто ее никогда не существовало, будто она – лишь плод моего воображения. Воспоминания уже разрушаются в моем сознании. Говорят, время лечит. Но никакое количество времени никогда не залечит зияющую рану, оставленную ее потерей. Я могла бы прожить тысячу жизней, и все равно у меня перехватывало бы дыхание от осознания того, что Фрейи больше нет.

– Пришли, – грубовато бросает мне женщина-полицейский.

Я слепо следовала за ней, и она привела меня в маленькую комнату, где за столом, рассчитанным на двоих, сидит похожая на фею миниатюрная женщина с коротко подстриженными каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Она встает, когда я вхожу, и протягивает мне руку.

– Наоми Уильямс? – Она улыбается, и я не могу решить, уместно ли это, или ей следовало бы сохранить мрачный недружелюбный вид.

– Да. – Я протягиваю руку, но рукопожатие вызывает у меня удивление. Ее ладонь вялая и почти не сжимает мою.

– Я Оливия Поултер, но, пожалуйста, зовите меня просто Оливией.

– Здравствуйте. – Я бросаю взгляд через плечо на женщину-полицейского, которая кивает Оливии и закрывает дверь.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вы, должно быть, напуганы, я это понимаю. – Ее голос звучит очень мягко, а тон такой, будто она говорит с ранимым ребенком, требующим особого обхождения. Сажусь на стул и наблюдаю, как Оливия старательно выравнивает свой блокнот, ручку и стопку бумаг вдоль края стола.

– Итак, – начинает она тихим, чуть громче шепота, голосом. – Понимаю, вы, должно быть, очень обеспокоены происходящим, но хочу заверить вас, что я на вашей стороне и моя работа – представлять ваши интересы, как если б они были моими собственными.

Ее речь подобна патоке, мучительно медленно вытекающей изо рта. Мне хочется встряхнуть ее, чтобы слова посыпались быстрее, свободнее, но я терпеливо сижу, ковыряя заусеницы вокруг обкусанных, коротких и неровных ногтей.

– Мне известно, что вы говорили на допросе, и я видела улики, которые вам показали. Вы хотели бы рассказать мне что-либо еще о том, что произошло?

– Я не знаю… не знаю, что еще добавить. Я рассказала им все.

Расскажи ей о Хелен.

– Я…

– Вы же понимаете, что я здесь только ради того, чтобы помочь вам, – перебивает Оливия. – Вы можете сказать мне правду.

– Правду?!

Она мне не верит.

– Да.

– Вы не верите тому, что я говорила на допросе?

Слова вырываются шепотом, но мне хочется накричать на Оливию, перегнуться через стол, схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы заставить поверить. Мне нужно, чтобы хоть кто-то мне поверил, раз уж я сама не могу себе доверять.

– Я этого не говорила, Наоми. Но в ваших показаниях есть несоответствия, и вы неоднократно признавались во лжи, что может плохо отразиться на вашей способности говорить правду на суде. Обвинение просто скажет: «Если она солгала про это, как вы можете верить ей, когда она утверждает то?»

– Но это правда. Все так и было.

– Хорошо, сейчас я просто притворюсь адвокатом дьявола, я вынуждена это сделать, но что, если вы были честны на допросе, но ваша версия событий не соответствует действительности? Что, если ваша версия событий – это лишь то, в чем вы себя убедили?

– Я не понимаю.

Хочу, чтобы она сказала все прямо. Хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и произнесла эти слова.

Что, если Фрейю убила я?

– Насколько мне известно, вы беременны, – говорит Оливия, меняя тему, пока бесцельно листает лежащую перед ней папку.

– Да.

– И когда у вас развилось тяжелое тревожное расстройство, вы чувствовали тревогу, паранойю?

– Да.

– А когда вы страдали от бессонницы, у вас бывали галлюцинации?

Киваю.

– Вы испытывали нечто подобное в последнее время? У вас были галлюцинации?

– Я…

Оливия поднимает взгляд от блокнота, держа ручку наготове, чтобы зафиксировать мое признание. Она прищуривается, когда пространство между нами расширяется, – глубокое ущелье повисшей тишины словно отодвигает ее на самый горизонт, и ей приходится вглядываться вдаль, чтобы видеть меня.

– Наоми?

А вдруг она использует признание о галлюцинациях против меня? Может ли она представлять мои интересы, если считает, что я виновна?

Стоит ли мне вообще кому-либо что-то говорить?

Моя рука, прикрывающая рот, начинает дрожать. Я опускаю ее на колени и прикусываю губу, удерживая горькую правду во рту. Но я пообещала самой себе, что буду говорить только правду и не стану лгать. Не могу больше лгать.

– Я видела…

– Да? – Оливия прижимает кончик ручки к странице, и крошечная точка черных чернил пачкает белую бумагу.

– Я видела Фрейю. Несколько раз. Но я знаю, что этого не было в реальности. Я понимаю, что она мертва.

Мертва. Это слово разлетается вдребезги, ударившись об пол.

Смотри на ручку. Просто наблюдай за ручкой, когда она скользит по бумаге… и не думай о Фрейе. Просто сосредоточь внимание на чернилах, которые оставляют следы. Как следы на снегу, застывшие в вечности.

– Я не сумасшедшая, – шепчу я.

– Я так не думаю. И, судя по допросу, полиция явно тоже так не считает. Кроме того, судебно-медицинский эксперт, который беседовал с вами при поступлении, признал вас вменяемой. У меня есть результат оценки вашего психического здоровья. – Оливия постукивает ручкой по папке. – Вы солгали о своем тревожном расстройстве, но эксперт написал, цитирую: «Нет никаких признаков того, что она страдает психическим расстройством, которое помешало бы ей отвечать на допросе».

– Стандартная практика, – бормочу я.

– Проведение оценки психологического состояния не входит в стандартную практику, Наоми. – Оливия качает головой. – Они хотели убедиться, что вы способны отвечать на допросе, чтобы все, сказанное вами, было использовано в суде. Они также хотели с вашей помощью отклонить доводы защиты о том, что у вас был нервный срыв. Они прямо спросили вас, и вы категорически все отрицали, что сыграло им на руку. Их версия событий такова, что вы сделали это нарочно. Что это был преднамеренный акт, чтобы отомстить вашему бывшему мужу за разрыв отношений. И именно с этой точки зрения они будут рассматривать дело в суде.

Оливия ждет моего ответа, широко раскрыв и по-совиному округлив глаза, но я молчу.

Факты не лгут. У меня был роман с бывшим мужем. Он разорвал наши отношения, и я шантажировала его, чтобы он позволил мне оставить нашу дочь у себя на ночь. На следующий день она оказалась мертва, и я солгала об этом. Я спрятала ее в бункере, о котором известно лишь мне. Я дала полиции не ту одежду, чтобы собаки не нашли след по запаху. У меня на руках царапины, которые я не могу объяснить невинной привычкой. В прошлом я оставляла Фрейю без присмотра. И раньше меня посещали мысли о том, чтобы причинить ей боль, – это записано в дневнике черным по белому моим почерком. Но этого не случилось на самом деле. Это неправда.

Это не может быть правдой.

– Что ж, теперь нам нужно подумать не о том, какова их версия, а о том, какова ваша версия. Если вам предъявят обвинение, что вы будете говорить в суде? На чем мы будем настаивать?

Нужно рассказать ей о Хелен. О том, что Хелен знала про наши с Эйденом отношения и про бункер. Но что, если Оливия мне не поверит? Я уже вижу, – чувствую, как это исходит от нее, – что она считает убийцей меня. Думает, что у меня случился нервный срыв. Что я вышла из себя. Рассказав ей о Хелен, я сделаю только хуже. Выставлю себя обезумевшей женщиной, доведенной ревностью до убийства и обвиняющей во всем новую жену. И что, если я ошибаюсь? Что, если – несмотря ни на что – это на самом деле сделала я?

– Я уже не знаю, во что верить. Я была так уверена, но…

– Но?

– Я так устала. И мне так невыносимо. Я просто хочу, чтобы все закончилось.

– Мы можем покончить со всем этим, но вам придется решить, что вы собираетесь делать.

– А что я могу сделать? Посоветуйте, что мне следует делать.

– Я могу перечислить вам варианты, и их не так много. – Оливия поднимает руку и показывает палец с безупречным маникюром. – Первое. Вы можете признать себя виновной по обвинению, которое, среди прочего, будет касаться убийства. За такое грозит обязательное пожизненное заключение. Но вы утверждаете, что не убивали свою дочь, значит, это нам не подходит.

Она делает паузу, вглядываясь в мое лицо.

– Второе. – Оливия показывает еще один холеный палец. – Вы не признаете себя виновной, рассказываете присяжным свою версию событий, точно так же, как рассказали ее на допросе, и надеетесь, что это вызовет у них достаточно сомнений, чтобы они не смогли признать вас виновной. Помните – обвинение должно доказать свою правоту. Вам не нужно ничего доказывать.

Суд. Мне придется пережить все заново, пересказать все, что я сделала, чтобы скрыть случившееся, поведать обо всех событиях прошлого – о тревоге, о зависимости от таблеток, о том, сколько раз я ощущала себя плохой матерью, снова и снова, – находясь в помещении, полном незнакомых мне людей.

– Я не могу этого сделать, – говорю я и чувствую, как в груди все сжимается.

– Постарайтесь сохранять спокойствие. – Оливия тянется, чтобы коснуться моей руки. – Вам не нужно принимать решение прямо сейчас.

Смотрю вниз и концентрируюсь на том, как поднимается и опускается при дыхании грудь, желая, чтобы кислород наполнил легкие.

– Я не могу признаться в том, чего не помню.

– Но возможно ли, что ваш разум просто заблокировал воспоминания?

– Не знаю. Мне хочется ответить «нет». Но… я не знаю. Не могу быть уверена. Так что… пожалуй, да.

– Эксперт отметил в своем отчете, что вы сказали, что побочным эффектом ваших снотворных таблеток являются периодические провалы в памяти?

Киваю.

– И вы приняли снотворное в ту ночь, когда это случилось?

– Да.

– Ладно. – Оливия глубоко вздыхает, постукивая ручкой по странице. Поколебавшись мгновение, смотрит мне в глаза. Что ей так не хочется мне говорить?

– Единственный оставшийся вариант – попытаться доказать непредумышленное убийство, совершенное в невменяемом состоянии.

– Что это значит?

– Что вы действительно убили свою дочь, но в момент совершения преступления не контролировали свои действия. Но это будет сложно доказать, поскольку у нас есть оценка психического здоровья, где сказано, что в настоящий момент с вами все в порядке, и трудно утверждать, каким было ваше психическое состояние в прошлом. Тем более что на допросе вы настаивали на том, что у вас категорически не могло быть нервного срыва.

– Если дело дойдет до суда по обвинению в убийстве… Как вы думаете, меня признают виновной?

– Суды присяжных непредсказуемы. И, к сожалению, присяжные – это люди, а люди склонны эмоционально реагировать на определенные дела. И полиция выдвигает веские аргументы. Царапины на вас – это отдельная часть головоломки. Вы спрятали тело Фрейи. Добавьте к этому тот факт, что вы солгали полиции и намеренно ввели их в заблуждение, и нет никаких доказательств, что кто-то проник в дом. Но по вашей версии событий Фрейю должен был убить кто-то другой.

Расскажи ей о Хелен.

– Я…

Не могу. Против Хелен нет никаких улик, ничего, на что я могла бы опереться, чтобы доказать ее вину. Нет ничего, кроме моих подозрений. А мои подозрения ничего не значат.

– Если я сяду в тюрьму… что будет с ребенком?

Оливия медленно выдыхает, как будто готовит себя или меня к ответу.

– Это зависит от приговора. Вас должны были бы выпустить до того, как ребенку исполнится полтора года. Если вам дадут больше трех лет, вполне вероятно, что ребенка заберут и назначат ему приемного опекуна. Если только нет другого члена семьи, который сможет взять на себя родительскую ответственность.

– У меня не осталось никого из семьи. Нет ни братьев, ни сестер. А мои родители мертвы.

– А отец ребенка? Полиция сказала, что у вас есть молодой человек… Руперт?

– Он не отец.

– О-о. – Оливия вглядывается в мое лицо в поисках ответа. Я вижу, как ее осенило, это слишком заметно на ее лице. – Откуда вы знаете?

Я встречаюсь с ней взглядом через стол.

– Сроки не совпадают.

– А он знает?

– Я призналась ему недавно… по телефону.

Звук растерянного, пропитанного печалью голоса Руперта эхом отдается прямо у меня за плечом. Как будто он стоит здесь, в этой комнате, и я снова разрушаю его мир. Перед глазами все плывет, но слез нет. Во мне ничего не осталось.

– А мистер Уильямс знает?

– Да.

– И что он по этому поводу думает?

– Он обрадовался, – бормочу я. – Но… Я уверена, что сейчас он просто обеспокоен. Он захочет убедиться, что с ребенком все в порядке. Что он сможет защитить хотя бы его. – Закрываю глаза, и веки трепещут, а чувствительную кожу в уголках щиплет так остро, что кажется, она вот-вот порвется, как папиросная бумага. – Я сделала все это, чтобы сохранить будущего ребенка. Лгала, утаивала секреты, спрятала Фрейю… Я заставила себя пройти через это, потому что боялась, что если скажу правду, то потеряю обоих своих детей. Если меня признают виновной, в чем бы меня ни обвиняли, в намеренном или непредумышленном убийстве, у меня заберут моего ребенка. Ведь так?

Оливия кивает мне в ответ, и прямо на моих глазах ее лицо превращается в маску, выражающую одну лишь жалость.

– Да… простите, Наоми.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Ребенку в любом случае будет лучше с Эйденом. Я сама виновата… Я так сильно хотела этого ребенка. И когда я увидела Фрейю у подножия лестницы, отчаяние просто взяло верх. Прошу…

Я запинаюсь, когда это умоляющее слово слетает с губ. Мне нужно сглотнуть, но камень, который тяжелым грузом лежал в желудке, поднялся к задней стенке горла, и внезапный порыв мучительной боли проносится по всему телу. Оливия сжимает мои руки в своих, нежно успокаивая меня.

– Это еще не конец, Наоми.

– Нет, конец. Само собой, конец, ведь никто никогда мне не поверит.

Никто и никогда не поверит. И я не заслуживаю, чтобы мне верили. Вот в чем истинная ирония. Я погрязла во лжи. Я виновна в этом. Виновна в том, что была плохой матерью, виновна в шантаже, пренебрежении и предательстве. Я столько всего сделала, чтобы увести полицию от правды в сторону лжи. Заявила, что Фрейя пропала. Дала не ту одежду. Придумала, что ее похитили с улицы, потому что не было никаких признаков проникновения в дом.

Никаких признаков проникновения в дом.

Никаких признаков проникновения в дом. Эти слова, сказанные и Дженнингом, и Оливией, продолжают вертеться у меня в голове, но я не могу дотянуться и ухватить их. Осознать их смысл. Но они прицепились ко мне, как малыш, без конца повторяющий одно и то же, пока на него наконец не обратят внимание.

Должны быть следы того, что кто-то входил в дом. Никаких признаков вообще… Это имело бы смысл для моей лжи – альтернативной реальности, которую я создала для всех, придумав, что Фрейю похитили с улицы. И это имело бы смысл, если б смерть Фрейи была трагическим несчастным случаем, падением с лестницы в темноте. Но это не так. Кто-то совершил убийство. И если б это была не я, наверняка нашлись бы следы чужого присутствия. Взломанный замок. Разбитое оконное стекло, которое я проглядела. Но ничего такого не было.

Это была я. Все указывает на это.

За исключением…

– Пока, Нейми!

Голос Хелен звенит у меня в ушах, по-детски нежный, и я смотрю, как родители ведут ее по дорожке, держа за руки с обеих сторон. Она оглядывается на меня, и я машу ей на прощание.

– Люблю тебя!

Хватая ртом воздух, я наконец-то прорываюсь на поверхность, выныриваю из темноты на свет и теперь понимаю, почему те слова не давали покоя.

Не было никаких признаков взлома. Но это не значит, что убийство совершила я, потому что…

Я не единственная, у кого есть ключ.

– Постойте…

Резко выпрямляюсь. Оливия, которая до сих пор сидела тихо, не сводя глаз с моего лица, вздрагивает.

– Что случилось? – спрашивает она неестественно высоким голосом.

– Вы сказали, моя версия будет звучать правдоподобно, только если Фрейю убил кто-то другой.

– Да, это так, но…

– У Хелен есть ключ.

– Простите?

– Мне нужно поговорить с детективом Дженнингом.

– Подождите… Наоми, что вы имеете в виду, говоря, что у Хелен есть ключ? – спрашивает Оливия, наклоняясь ко мне.

– С тех пор как я стала жить отдельно от родителей, у нее всегда был ключ. Мы были лучшими подругами, она приходила в гости и уходила, когда хотела, и у меня тоже был ключ от ее квартиры. Когда мы вернулись на ферму, я дала ей ключ от дома. Кажется, я даже упоминала об этом в своем дневнике. Когда я узнала, что Хелен встречается с Эйденом, она вернула ключ мне, но я забыла о… забыла о ключе, который они дали ее родителям.

– Они?

Оливия выжидающе смотрит на меня, ее брови высоко подняты и исчезли под длинной челкой.

– Мои родители. Они дали родителям Хелен ключ, когда мы были маленькими, на всякий случай. Наверное, она взяла ключ у них. Она рассказала полиции, что я пыталась забрать Фрейю со свадьбы, она знала о моих психических проблемах и о том, где я спрятала дневник. Она – единственный человек, которому известно о бункере. И она знала о моем романе с Эйденом. Конечно, это мотив. Она убила Фрейю, а теперь пытается выставить меня виновной.

– Вы действительно считаете, что она способна на такое?

– Это была она. Это наверняка была она… Потому что если это не она совершила убийство, то это сделала я. А я не могла этого сделать. Фрейя была моей маленькой девочкой.

– Понимаю, вы не хотите верить, что сделали это, Наоми…

– Пожалуйста, – перебиваю я, тянусь через стол и беру Оливию за руку, умоляя прислушаться ко мне. – Пожалуйста. Это наверняка она.

Оливия чешет бровь и, надув щеки, ненадолго задерживает дыхание.

– Ладно. Я попрошу кого-нибудь позвать детектива. И ему придется изучить все, что может увести расследование в сторону от вас.

Яростно киваю.

Она быстро встает и распахивает дверь.

– Извините, к нам может кто-нибудь подойти, пожалуйста? – кричит она в коридор.

Она барабанит пальцами по дверному косяку, поворачиваясь на звук шагов, доносящихся с другой стороны.

– Да? – раздается чей-то голос.

– Можем ли мы поговорить с детективом Дженнингом? У моей клиентки есть информация, которую она считает важной.

– Я приведу его. Это займет несколько минут… думаю, он наверху.

Я слышу, как человек уходит обратно по коридору, а Оливия возвращается в комнату, закрыв за собой дверь.

Мы ждем, и мой взгляд перебегает с ее безучастного лица на настенные часы, стрелка которых медленно движется по циферблату.

Где же он? Мне нужно поговорить с ним. Нужно убедить его в том, что убийство совершила Хелен. Все обстоятельства говорят против меня. Но, возможно, они же меня и оправдают. Мне просто нужно добиться, чтобы Дженнинг меня выслушал.

Дверь распахивается, и я вздрагиваю, словно по моим венам пропустили электрический ток. Вскакиваю на ноги, резко отодвинув стул.

– Детектив Дженнинг, мне нужно кое-что сказать…

– Наоми, – жестом останавливает меня Дженнинг. – У нас есть к вам еще несколько вопросов. Пройдемте со мной, пожалуйста.

– У моей клиентки есть для вас информация, которую вы обязаны расследовать. Информация, указывающая на то, что к смерти Фрейи причастен другой человек, – авторитетно заявляет Оливия, полностью утратив всю мягкость голоса. – По какому поводу у вас вопросы?

Дженнинг пронзает меня взглядом, на его лице ясно читается гнев.

– Появились новые улики по делу.

42

Мой взгляд прикован к рукам Дженнинга, который устанавливает диктофон на столе и украдкой пробегает пальцами по кнопкам, но я вздрагиваю от прикосновения Оливии, с силой сжавшей мое бедро под столом. Ее пальцы надавливают крепче. Моя нога подпрыгивает вверх-вниз под ее ладонью, нервная энергия выплескивается из меня. Оливия смотрит на меня искоса. «Успокойся», – безмолвно говорят ее глаза. Я заставляю свои ноги замереть, вдавливая подошвы ступней в пол, но тут же начинаю двигать руками, ковыряя заусеницу на указательном пальце.

Что они нашли? Какие новые улики? Что им стало известно?

Успокойся, Наоми.

Услышав длинный гудок, я напрягаюсь всем телом. Он оповещает всех о том, что ведется запись. Что меня слушают. Ждут моих признаний.

Что, если мои подозрения в отношении Хелен – всего лишь очередные попытки отрицать реальность? Мой разум просто отказывается признавать то, что сделал.

Я резко вдыхаю, отрываю еще кусок кожи и смотрю, как капля крови собирается вокруг кутикулы.

– Допрос Наоми Уильямс начался в одиннадцать часов семнадцать минут утра. Меня зовут детектив-сержант Дженнинг, и меня сопровождает детектив-констебль Уокер. Также присутствует Оливия Поултер, адвокат мисс Уильямс, которая получила всю информацию после того, как прошлый допрос был завершен в шесть часов двадцать три минуты утра.

Оливия закидывает ногу на ногу, заносит ручку над блокнотом и ждет, когда Дженнинг приступит к допросу.

– Вы не обязаны отвечать ни на один из вопросов, Наоми, – сказала она после того, как Дженнинг пришел за мной. Она выпроводила его в коридор, заявив, что ей нужно немного поговорить со своей клиенткой. – Мы не знаем, какие улики они нашли, поэтому мой вам совет – отвечайте: «Без комментариев». Если вам зададут вопрос, который противоречит вашей версии событий, не спорьте с ними и не пытайтесь дать объяснение, просто молчите. «Без комментариев». Понятно?

Я кивнула. Но что, если мне сообщат что-то, что расставит все по своим местам? Что, если стена рухнет и дело пойдет на лад?

– Наоми.

Я возвращаюсь в реальность. Дженнинг наклоняется ко мне, вдавив предплечья в стол и сокращая расстояние между нами. У него красные глаза. Измождение ему не к лицу.

– Простите, – шепчу я. – Не расслышала вопроса.

Сколько раз я уже это делала? Исчезала в дальних уголках сознания, а потом резко выныривала обратно и обнаруживала, что пропустила целый отрезок жизни. Что, если именно это и произошло той ночью?

– Я попросил вас рассказать мне о ваших отношениях с женой мистера Уильямса. Хелен.

Это сделала она.

Оливия меняет ноги местами, на этот раз закидывая правую поверх левой, и я искоса ловлю ее взгляд. Она кивает.

– Она была моей лучшей подругой. С самого детства.

– Но теперь она замужем за вашим бывшим мужем.

– Да.

– И что вам известно про ее отношения с Фрейей?

Ее отношения с Фрейей. Холодные пальцы прокладывают путь вверх по моему позвоночнику, волосы на затылке встают дыбом. Это предупреждение. Однажды Хелен предала меня. И теперь сделала это снова. Как я этого не замечала? Почему сразу не догадалась?

– Это она совершила убийство, да? – спрашиваю я. Вкус металла проникает мне в горло, тусклый и жестяной. Очередное кровотечение из носа. Прижимаю костяшку к ноздре, но на пальце не видно красных пятен.

– Вопросы задаю я, Наоми, – говорит Дженнинг, громко шмыгает носом, а затем шумно вздыхает. – Какие отношения были у Хелен с Фрейей?

– Они жили в одном доме. Фрейя довольно много рассказывала о ней. Хелен ей нравилась. Но я не могу сказать вам, какие у них были отношения… Я при этом не присутствовала. Вам лучше спросить Эйдена. Или Хелен.

Дженнинг откидывается на спинку стула, и я вижу, как двигаются мышцы на его щеках, когда он напрягает челюсть. Он словно перекатывает жидкость во рту, обдумывая следующий вопрос, сомневаясь, что спросить. Или просто держит паузу для пущего эффекта.

– Вы верите, что это сделала Хелен?

– Да.

– Из-за вашей интрижки с Эйденом?

– Да.

Он улыбается… нет, это не улыбка, а ухмылка. Неуверенная и кривоватая. Как будто Дженнинг скрывает какой-то секрет.

– Почему вы так считаете?

– Потому что я знаю Хелен. И она с готовностью предала меня, чтобы заполучить Эйдена. Ей вряд ли понравилось, что я забираю его обратно.

– Она могла бы просто оставить все как есть. Закрыть на все глаза, как это делают многие люди. Она любит его, не так ли?

– Она…

Оливия перебивает меня, выставив руку, как родитель, который хочет остановить ребенка, выбегающего на оживленную дорогу.

– Простите, но как моя клиентка может отвечать на вопросы о чувствах и мыслях другого человека? И какое отношение это имеет к расследованию убийства? Или будьте так добры, сообщите нам все новые сведения, или я посоветую своей клиентке воздержаться от комментариев.

Она строго смотрит на меня.

– Это имеет прямое отношение к делу, мисс Поултер, и скоро я сообщу все сведения. И это зависит от вашей клиентки, воздержится ли она от комментариев, но, учитывая, что до сих пор она охотно отвечала на все вопросы, она, возможно, пожелает продолжать это делать. Наоми, вам решать, ответите ли вы на этот вопрос, хорошо? Как вы думаете, Хелен осталась бы с Эйденом, потому что она его любит?

– Она упрямая. И гордая. Своенравная. Я не думаю, что она просто закрыла бы на все глаза.

– А вы?

– Я?

– После всего, через что вы прошли, вы возобновили интимную связь с бывшим мужем. Вы бы остались с ним? Несмотря ни на что?

– Не отвечайте, Наоми, – говорит Оливия низким и резким голосом.