Энн кивнула в знак согласия. Пусть ей и не нравилось то, каким образом теперь эксплуатируют факт ее работы в Уэльсе, но она ясно видела всю ценность этой пропаганды. Она также была довольна тем, что кампания набирает ход. И все же ожидаемого восторга она не испытывала. Энн все еще пребывала в меланхолии, все еще легко впадала в депрессию – она едва ли полностью оправилась от потрясения, вызванного смертью Люси.

Энн усердно работала весь день, вместе с мисс Гладстон заполняя декларации. Она чувствовала, что Сьюзен время от времени наблюдает за ней, и, когда в конце рабочего дня Энн встала и взяла шляпку, то услышала быстрый вопрос:

– Разве ты не поднимешься наверх, чтобы выпить чаю?

– У меня назначена встреча, – сказала Энн. – Не очень-то хочется идти, но я должна. Вернусь самое позднее к семи.

Глава 61

В половине шестого она добралась до «Черной кошки», того самого кафе на Риджент-стрит, в которое они часто заходили с Люси. Энн было грустно – возможно, из-за преследующих ее воспоминаний. А войдя внутрь, она ощутила еще и тревогу. Здесь она должна была встретиться с Джо и смутно опасалась дурных новостей от него.

Но когда Джо вошел, деловитый и улыбающийся, в новом темном костюме и черной мягкой шляпе, Энн заставила себя бодро улыбнуться ему. Таким оживленным и уверенным в себе она еще его не видела.

– У меня есть чем поделиться с тобой, Энн. Только что с заседания правления. С трудом могу в это поверить. Мне дали пост управляющего Северным округом. Я должен поблагодарить тебя за то, что ты убедила меня остаться в «Транспорт лимитед». Ты помнишь ту встречу в Манчестере, когда я хотел все бросить, а ты посоветовала мне продолжать, хотя это означало водить автобус?

– Ты имеешь в виду тот вечер, когда ты пришел в «Хеппертон»?

– Именно. – Он кивнул. – Черт возьми! Тогда я не думал, что дослужусь до должности управляющего Северным округом.

– Это, конечно, прекрасно, Джо.

– Знаешь, сколько мне платят? Пятьсот фунтов в год. И, кроме того, теперь у меня есть все преимущества жизни на севере. Я буду разъезжать между Ливерпулем, Манчестером и Эдинбургом. Черт возьми, Энн, ничто не мешает мне снова обзавестись домом в Шерефорде.

При последних его словах она опустила глаза, ее охватило беспокойство, а он между тем продолжал:

– Вот почему я должен был увидеть тебя сегодня, Энн. Я имею в виду, что я уезжаю на следующей неделе и уезжаю на север навсегда. Есть кое-что очень особенное и важное, что я хочу тебе сказать.

Она нервно избегала его взгляда, готовая крикнуть, чтобы он замолчал. Должно быть, он догадался о ее переживаниях, потому что внезапно взял ее за руку.

– Нет, Энн, дорогая, – сказал он. – Я не об этом. Я все еще люблю тебя. Думаю, что всегда буду тебя любить. Но теперь все иначе – все переменилось из-за смерти Люси, из-за моей благодарности тебе и – кое из-за чего еще. Поверь мне, я больше никогда тебя не побеспокою.

На ее лице отразилось огромное облегчение. С души упал невыразимый груз – страх, что Джо снова попытается сделать ей предложение.

– Мы будем лучшими в мире друзьями, Джо.

Он с чувством кивнул:

– Так оно и есть. Вот почему я рискну затронуть с тобой одну тему. – Он твердо поставил локти на стол и посмотрел на нее участливо и проницательно, как старший брат. – Послушай, Энн, если и есть на свете человек, которым я восхищаюсь и которого уважаю так же сильно, как тебя, так это доктор Прескотт. Ты понятия не имеешь, как много он для меня сделал. Когда бедная Люси умерла, он повел себя выше всех похвал. И именно он замолвил за меня словечко по поводу новой работы. Да ладно, бог с ней. Я сейчас не о себе – я говорю о тебе и Прескотте. И хочу кое-что сказать – только потому, что ты сама можешь этого не понимать. Я знаю вас обоих, и я наблюдал за вами обоими. Ты влюблена в него, он влюблен в тебя. Почему бы что-то с этим не сделать?

Энн поморщилась. Не только из-за топорной бесцеремонности Джо, но и потому, что он затронул тему, которую она держала под железным замком. Однако она не могла проигнорировать его вопрос – нужно было что-то ответить.

– Ты забыл, что я говорила тебе давным-давно, Джо, – сказала она. – Даже если бы твои слова были правдой, моя профессия не допускает брака.

– Может, и не допускала бы, если бы ты занималась уходом за больными. Но теперь у тебя административная работа, офисная.

– Я все еще медсестра, Джо. И все еще работаю для медсестер.

– Ты совершаешь ужасную ошибку, Энн. Замужество не помешало бы тебе работать для медсестер. Мне кажется, ты слишком гордая. – Он импульсивно, словно извиняясь, сложил ладони перед собой. – Ох, прости. Не стоило этого говорить. Но все, о чем я думаю, – это чтобы ты была счастлива.

Она была тронута его бескорыстием, его искренней заботой о ней. И еще где-то возле сердца у нее оставалась теплая ноющая боль, боль от раны, которая, возможно, никогда не заживет. Она твердо знала, что никогда не сможет поступиться своей гордостью, чтобы увидеться с Прескоттом. И он, такой же гордый, никогда не увидится ней.

Глава 62

Для Роберта Прескотта прошел еще один день. Не день, отмеченный напряженным трудом или духовным подъемом, а просто еще один день. Он горько улыбнулся. Он все еще продолжал работать, но скорее автоматически, без огня, без малейшего желания успеха. Что-то пошло не так у Прескотта. Он чувствовал себя зачерствелым и опустошенным – пустым, как его прекрасный пустой дом. И в общем таким же бесполезным.

Примерно час он просидел у огня. Его трубка погасла. Огонь в камине потух, а он даже не потрудился его поддержать. Затем он услышал пронзительный телефонный звонок в холле. Он едва пошевелился, погруженный в свое кресло.

– Доктор Синклер на телефоне, сэр, – объявила его экономка. – Звонок из Манчестера. Ох, я едва поверила своим ушам, когда услышала его голос, – это прозвучало так, как будто я снова оказалась дома.

На лице Прескотта отразилось легкое удивление. Он встал, подошел к телефону.

– Привет, Прескотт. Да, это Синклер. Приятно снова с тобой пообщаться. Послушай, Прескотт, я хочу, чтобы ты приехал в Манчестер – разобраться в одном заболевании. Довольно серьезном. И интересном. Девочка четырнадцати лет – ей угрожает слепота. Я подозреваю, что это глиома.

Инстинктивно Прескотт медлил с ответом. При нынешнем своем состоянии он был совершенно не расположен заниматься данным случаем.

– Я не уверен, что смогу тут помочь, Синклер. В конце концов, я сейчас в Лондоне. У меня здесь есть свои пациенты. Мне трудно приехать.

– Но ты должен, – не отступал Синклер. – Это абсолютно твой случай. Возможно, потребуется операция. В Англии больше нет никого, к кому я мог бы обратиться. Кроме того, – Синклер поспешил привести свой последний аргумент, – это племянница твоего старого друга Боули.

При упоминании имени Боули лицо Прескотта мгновенно посуровело. Холодным, решительным тоном он сказал:

– Прости, Синклер, но тебе придется найти кого-то другого.

Вернувшись в библиотеку, Прескотт с беспокойством и возмущением стал расхаживать взад-вперед. Боули, ныне мэр Манчестера, без сомнения, мог купить многое, но он не мог купить услуги человека, которого так вероломно бросил, когда ему это было на руку. Прескотт так и не простил Боули того эгоистичного и трусливого демарша. А теперь оставалось получить глубокое удовлетворение от возможности ответить тем же.

Снова зазвонил телефон. Прескотт крепче сжал зубами мундштук потухшей трубки. Он догадывался, кто мог бы сделать этот звонок, и сам пошел ответить на него.

– Ты знаешь, кто это, Роберт. Это Мэтт, твой старый приятель, Мэтт Боули. – Мэтт сделал паузу, как будто ожидая поддержки, каких-то приветственных слов. Но Прескотт хранил гробовое молчание. Затем Боули, явно заволновавшись, продолжил: – Теперь послушай, Роберт. Что это там Синклер мне плетет? Какие-то сказки про то, что ты не приедешь осмотреть мою Роуз. Ты нужен Синклеру, Роберт. И мне тоже нужен. Ты должен приехать, старина.

Наконец Прескотт заговорил:

– Не жди меня, Боули.

– Ох, ну что ты, Роберт! – Боули теперь так разволновался, что его можно было пожалеть. – Я знаю, что ты не это хочешь сказать. Я знаю, что обошелся с тобой подловато, но что было, то прошло, Роберт. Твой старый приятель искренне раскаивается. Все дело в Роуз, Роберт, моей маленькой Роуз. Она очень больна, у нее какие-то проблемы с глазами. Этот болван Синклер говорит, что она может… может ослепнуть. – На последнем слове у Боули перехватило дыхание.

Его переживания были настолько очевидны, что Прескотт почувствовал угрызения совести. Но он холодно сопротивлялся этому чувству:

– Есть другие врачи, которые будут готовы заняться ею.

– Нам не нужны другие врачи. – Тон Боули был униженно-умоляющим. – Нам нужен ты. Я знаю, что у тебя может получиться. Я доверяю тебе. Я бы не позволил другому хирургу и пальцем прикоснуться к моей Роуз. Ради бога, Прескотт, помоги нам. Забудь о грязном трюке, который я тебе устроил, и помни, что я люблю Роуз. Она – все, что меня волнует в этом мире, и если с ней что-нибудь случится, я сойду с ума.

Вопреки своему настрою, Прескотт был тронут. Если бы Боули привел какие-нибудь другие аргументы, предложил ему деньги, прекрасный гонорар, он бы холодно отказался. И все же сейчас, чуть ли не против своей воли, он обнаружил, что колеблется. Затем, совершенно неожиданно, он принял решение и коротко сказал:

– Ладно, я приеду ночным поездом. Попроси доктора Синклера встретить меня завтра на вокзале.

Глава 63

Было еще очень рано, когда Прескотт добрался до Манчестера, но Синклер, как хороший друг, уже ждал на вокзале со своей машиной. После приветствий он сразу же перешел к заболеванию Роуз Боули.

– На мой взгляд, – заключил он, – причиной заболевания почти наверняка является внутричерепная опухоль, которая давит на зрительный нерв. Зрение у нее неуклонно ухудшается. Такими темпами, если ничего не предпринять, она полностью ослепнет. Как врач я могу только сказать, что медикаментозное лечение бесполезно. Что касается хирургического вмешательства – операции в области основания головного мозга, – тут, конечно, все зависит от тебя. – Синклер выразительно пожал плечами. – Но мне кажется, что шанс на успех почти нулевой.

– Похоже, ты ни на что не надеешься, – сказал Прескотт.

– Я – нет. Откровенно говоря, стоит ужасный выбор из двух зол. Оставить все, как есть, и это верная слепота. Оперировать, и это почти верная смерть. Я еще не сказал Боули самого худшего. Он и так почти свихнулся.

– Ему поделом, – мрачно ответил Прескотт и больше ничего не сказал.

В этот момент они уже подъехали к особняку Боули, ворота которого теперь были украшены точной копией городского герба. Для Прескотта было странно вновь войти в этот дом, который он когда-то так хорошо знал. Но он никак не выказал своих чувств. Как только они оказались внутри, он взялся осмотреть больную.

Роуз Боули, высокая четырнадцатилетняя девочка, бодрствовала в своей затемненной спальне, ее глаза были закрыты защитной повязкой. Она была смертельно напугана и страшно нервничала, хотя старалась не показывать этого. Прескотт подумал, что она провела бессонную ночь в ожидании его визита и последующего вердикта. Он тут же стал с ней мягче, нежным движением снял повязку, а его голос был еще нежнее, когда он начал расспрашивать ее.

Приступив к осмотру, он сразу определил, что диагноз доктора Синклера был правильным. Симптомы сдавления – от головной боли особого рода до постоянной тошноты – были типичными, и обследование сетчатки с помощью электрического офтальмоскопа подтвердило локализацию поражения. И что касается прогноза, Прескотт не мог не согласиться со своим коллегой. Оперировать в этом отделе мозга означало почти неминуемую катастрофу. И все же, если не оперировать, девочку ждала бы слепота, полная и абсолютная. Как сказал Синклер, любой хирург стоял бы перед ужасным выбором из двух зол.

Глава 64

Ничто из этого не отразилось на лице Прескотта, когда он завершил осмотр и сказал юной пациентке несколько ободряющих слов. Но она, повинуясь инстинкту, вскрывшему самую суть проблемы, схватила его за руку, когда он собирался уходить.

– Не дайте мне ослепнуть, доктор, – взмолилась она. – Я думаю… – раздался ее напряженный настойчивый шепот, – я думаю, что иначе лучше умереть.

Поглаживая по руке, он успокоил ее, как мог, затем вышел с Синклером из комнаты.

Снаружи, на верхней лестничной площадке, их ждал Мэттью Боули. Растрепанный, в домашнем халате поверх рубашки и брюк, он медленно подошел к двум врачам.

– Ну, – не поздоровавшись, без всяких предварительных экивоков сказал он потухшим голосом, устремив на Прескотта измученный обезумевший взгляд, – что ты можешь мне сказать?

Прескотт был готов к тому, что переживания сказались на Боули, но он едва узнал его и поспешно отвел глаза. В этом исстрадавшемся, охваченном страхом человеке почти ничего не осталось от того добродушного толстяка Мэтта, которого он когда-то знал.

– Трудно что-то сказать, – твердо ответил Прескотт. – То, что доктор Синклер уже объяснил, во всех отношениях правильно. Твоя бедная племянница быстро теряет зрение. Ей ничем нельзя помочь – только операция. Но она настолько опасная, что лучше за нее не браться.

Боули не отрываясь смотрел на Прескотта.

– Операция! – повторил он. – Поэтому мы и просили тебя приехать.

Прескотт сердито отмахнулся.

– Я не всесилен, – сурово сказал он. – И не могу недооценивать риск, связанный с операцией, которая, скорее всего, кончится смертью.

– Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени, Роберт? – взмолился Боули. – Я не хочу, чтобы моя девочка шла по жизни незрячей. И она тоже этого не хочет. Мы оба готовы рискнуть, Роберт. Все, о чем я прошу тебя, – это дать нам шанс.

Прескотт бросил быстрый взгляд на Боули и так же быстро отвел глаза. Душераздирающая откровенность Мэтта была сильнее желания отомстить ему, вынуждая Прескотта, несмотря на здравый смысл, рисковать жизнью Роуз при ничтожных шансах на успех. И все же – разве в словах Мэтта не было своего резона? Не лучше ли попробовать помочь Роуз, чем обречь ее на долгие годы мучительной тьмы? «Без сомнения», – мрачно подумал Прескотт. Но если Роуз умрет, он так и останется с муками совести и подорванной репутацией.

Опустив голову, он подошел к окошку на лестничной площадке и мрачно посмотрел сквозь стекла в свинцовой оправе на зеленую полосу лужайки, на кустарник, сверкающий от утренней росы, на прекрасные красновато-коричневые тона череды буков. Всей этой красоты Роуз будет лишена, если только каким-то чудом он не сможет вернуть ее бедной девочке. Эта мысль наполнила его внезапной решимостью. Пусть он дурак, конченый и самонадеянный дурак, но он готов рискнуть.

Прескотт резко повернулся к Боули:

– Я попытаюсь провести операцию, хотя и не могу ничего обещать. Притом в ближайшее время, желательно сегодня вечером, после того как отдохну. Операцию здесь не сделать. Роуз нужно отвезти в дом медсестер или, если угодно, в комнату, примыкающую к моей старой палате в «Хеппертоне». А теперь извини, я поеду в отель.

Боули все еще не отрывал глаз от лица Прескотта, умоляющих глаз побитой собаки. Он не стал благодарить в ответ – выражение его лица не изменилось.

– Я знал, что ты так и поступишь, Роберт. – Боули нажал кнопку звонка в стене. – Тебе не надо ехать ни в какой отель. Если только ты не против, здесь для тебя приготовлена комната.

Глава 65

И снова Прескотт уступил, тронутый смирением Боули, чего раньше за Мэттом не наблюдалось. Однако, когда доктор оказался в роскошной спальне, в этом доме, в который он поклялся никогда больше не входить, его вновь стали одолевать сомнения: а не совершает ли он донкихотскую глупость? Его репутация и так была под угрозой. Неудача в такой операции, как эта, неизбежно станет темным пятном в его карьере. Он в сердцах попытался изгнать демонов из мыслей и сосредоточиться на подготовке к тому, что ему предстояло. Доктору Синклеру можно было доверить все местные мероприятия. Поразмыслив, он составил телеграмму, предписывающую медсестре из его лондонской операционной сесть на ближайший поезд на Манчестер. Именно в это мгновение загадочный луч света прорезал сгустившийся над ним мрак.

Прескотт глубоко задумался, черты его лица странно прояснились. И чем дольше он размышлял, тем сильнее становилось его необычное намерение. Именно здесь, в этом доме, Энн пришлось пережить унижение, столкнуться с несправедливостью. Почему бы ей не стать свидетельницей унижения Боули, не принять участие в этой финальной драме умиротворения? Право выбора было за ней. С внезапной решимостью он снял трубку телефона возле кровати и послал телеграмму Энн, прося ее бросить все, чтобы помочь ему при чрезвычайно сложной операции в Манчестере.

Легкая улыбка тронула губы Прескотта, когда он снял пальто и ботинки и лег, чтобы поспать несколько часов.

В четыре часа пополудни Прескотт проснулся. Открыв глаза, он почувствовал себя бодрым и энергичным, осознавая, что ждет впереди. Шестичасовой сон полностью освежил его. К тому же он почувствовал, что голоден, и позвонил дворецкому. Когда принесли обед, Прескотт обнаружил на подносе записку от Синклера: Прибыла медсестра Ли. Операция в «Хеппертоне» в 6 часов вечера.

За последнее время у Прескотта не было такого душевного подъема. Но теперь он сполна испытал это тонкое и волнующее чувство. Он не осознавал, что поводом для этого стала его любовь к Энн. Понимал только, что Энн будет там, снова будет работать с ним, помогать ему самим своим присутствием.

В половине шестого ему сообщили, что машина стоит у подъезда. Он выкурил последнюю сигарету, спустился вниз, и его отвезли в больницу. Без пяти минут шесть Прескотт вошел в операционную.

Энн была там. Он мгновенно осознал это, хотя даже не посмотрел на нее и выражение его лица не изменилось.

Когда она протянула ему халат, после того как он вымыл руки, он сказал официально, вполголоса:

– Спасибо, что приехали. – Не более того.

Она не ответила. Никаких слов не требовалось. К тому же ее учили редко использовать слова на этой сцене, где имели значение только поступки.

И вот все было готово, надета последняя марлевая маска. По знаку Прескотта вкатили на каталке пациентку, уже под анестезией. Три четких, хорошо отработанных движения – и Роуз лежала на операционном столе, на этой сверкающей конструкции из стали и хрома, тело пациентки было завернуто в белую простыню, а голова, теперь лишенная прекрасных волос, превратилась в сияющий под колпаками дуговых ламп шар, смазанный йодом.

Прескотт в последний раз осмотрелся, охватив взглядом Синклера в халате, стоящего напротив него, сутулую фигуру анестезиолога, четырех медсестер и Энн, – все в белом. Прескотт держался как странный дирижер, готовый исполнить с этой странной белой компанией симфонию жизни и смерти. Затем он положил пальцы в перчатках на ярко освещенный шар – голову живого человека, – натянул кожу и разрезал ее до кости. Без всякой просьбы в его руке оказались тампон, щипцы для артерий, еще один тампон. Затем трепан[41]. И он начал сверлить.

Каким странным был розоватый, пульсирующий мозг под полупрозрачными оболочками – этот нежный, думающий человеческий мозг, мозг Роуз Боули, обреченной на слепоту. Под воздействием ланцета оболочки расступились, и Энн, наклонившись, увидела извилины коры, замысловатые и гладкие.

В этот центр человеческой жизни необходимо было вонзить нож, проткнуть его, рассечь, вылущить очаг поражения, отделить больные ткани от здоровых. И все это должен был сделать Прескотт.

Тот, кто не отдавал себе отчета в запредельных сложностях и опасностях, связанных с этой операцией, не смог бы полностью осознать, насколько она ошеломляюще трудна. Но Энн все понимала. Она мысленно видела сотни клеток мозга в их изолирующих оболочках, как они соединяются между собой наподобие электрических цепей. Она знала, что Прескотту достаточно перерезать или пересечь одну сложную цепь, и случится непоправимое. Любая операция – вообще дело достаточно серьезное, но обычно хирург, по крайней мере, получает некоторое пространство для маневра: он может перевязать разорванную артерию и зашить неверный разрез. Здесь же нет права на ошибку, нет возможности что-то исправить, нет второго шанса.

Энн всем сердцем была с Прескоттом, когда он уверенно и неторопливо делал свое дело, склонившись над пациенткой. Он работал уже почти час, и до сих пор не удалось проникнуть в самое основание опухоли. Чтобы выделить и отодвинуть препятствующие этому волокна, требовалось время. Операция могла занять не менее трех часов. Тут следовало проявить бесконечное терпение, а также бесконечное мастерство. Энн заметила, что взгляд Прескотта становится все напряженнее, на его лбу выступили мелкие капельки пота. В помещении было невыносимо жарко.

Минуты тянулись медленно. И так же медленно пальцы Прескотта двигались внутри черепа Роуз Боули. Внезапно Энн заметила, что доктор Синклер в каком-то смятении подался вперед и заглянул через открытую рану в ткани мозга. С замиранием сердца Энн поняла, что Прескотт столкнулся с неожиданной проблемой. На мгновение он прекратил свои манипуляции и поднял голову, чтобы посмотреть на коллегу. Стоя над операционным столом, хирурги переглянулись Взгляд Синклера был полон опасения и молчаливого предупреждения. Энн инстинктивно прочитала его смысл. «Остановись! – говорил этот взгляд. – Размеры опухоли гораздо больше, чем мы думали. Она давит на жизненно важные центры. Вернись по своим следам, закрой рану. Пойдешь дальше – и пациент умрет».

Но Прескотт не дрогнул. И его молчаливый ответ Энн прочла еще легче: «Если вернусь, она останется слепой. Что бы ни случилось, я продолжаю».

Глава 66

Этот весьма выразительный обмен взглядами длился всего несколько секунд. Никто в операционной, кроме Энн, не обратил на это внимания. Никто не заметил болезненной реакции Синклера, когда Прескотт протянул руку и нарочито медленно сказал:

– Трепан, пожалуйста.

Энн передала ему инструмент. Прескотт собирался увеличить отверстие в этом и без того пострадавшем черепе.

На мгновение пульс Энн почти перестал биться. Синклер не бросил бы такой отчаянный взгляд, если бы Прескотт не шел на смертельный риск. В каком-то ослепительном озарении Энн вдруг поняла, почему так охотно приехала сюда, чтобы помочь ему, почему, помимо всего прочего, она желала ему успеха. Не просто из-за огромной преданности своей работе, чего было бы вполне достаточно. Нет, было еще кое-что. Все ее самовнушение насчет якобы профессиональной дружбы с Прескоттом растаяло, как воск в пламени. И с каким-то странным покаянным чувством она воспылала ненавистью к самой себе за самообман, за то, что все эти последние месяцы трусливо убегала от непреложной правды. Наконец-то она поняла, что любит его.

Она стояла рядом, передавая ему один за другим сверкающие инструменты, внешне бесстрастная и почти недвижимая, и в то же время лихорадочно молилась, чтобы у него все получилось.

Минуты шли, Роуз Боули продолжала дышать, и Энн почувствовала перемену в состоянии доктора Синклера.

От него больше не исходил осуждающий страх. С невольным восхищением он следил за движениями хирурга, по мере того как тот все глубже и глубже проникал в мозг. А затем что-то похожее на вздох удивления сорвалось с прикрытых маской губ Синклера, когда Прескотт точным аккуратным движением извлек из глубокой раны неровную фиброзную массу. Это были последние остатки опухоли.

Энн чуть не заплакала от чувства триумфа и облегчения. Теперь, когда опасный момент миновал, Прескотт стал действовать быстрее, чем раньше, перевязывая кровеносные сосуды, накладывая швы на оболочку, обрабатывая наружные раны. И, сдерживая поток невыраженных эмоций, Энн мысленно просила его поторопиться. Столь затянувшаяся операция, должно быть, до предела истощила силы Роуз.

Затем, в полном затишье, все закончилось с последним кетгутом, последним швом. Роуз, обложенную одеялами и грелками, увезли на каталке в комнату, примыкающую к палате.

Каким бы долгим и безжалостным ни было испытанное напряжение, последовавшая за ним реакция была еще хуже. Энн с трудом доплелась до стерилизационного барабана, чтобы приступить к повторной обработке инструментов. Сам Прескотт все еще стоял у операционного стола, как будто не подозревая, что ему больше не нужно наклоняться и напрягаться. Только когда Синклер положил руку ему на плечо, он словно очнулся, глубоко вздохнул и двинулся вместе со своим коллегой в сторону умывальной комнаты.

Было странно, что им снова предстоит заговорить после такого долгого молчания. Похоже, Синклеру так и казалось. Прошло несколько минут, прежде чем он сказал:

– Есть некоторые вещи, Прескотт, о которых лучше помолчать. Это одна из них. Я не буду тебя ни хвалить, ни поздравлять – тут это все не годится. Но ты мне продемонстрировал то, что я и не мечтал увидеть. Это было превосходно.

Прескотт ошеломленно посмотрел на друга.

– Как это у меня получилось? – спросил он.

– Откуда мне знать? – улыбнулся Синклер. – Это ты сотворил чудо, а не я.

Больше ничего сказано не было. Когда они закончили умываться, им принесли поднос с кофе.

– Тут полагается шампанское, Прескотт, – попытался развеселить коллегу Синклер. – Большая бутылка «Поль Роже» тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

– Этим пусть займется Боули, – не улыбнувшись, ответил Прескотт.

Глава 67

Не успел он договорить, как наружная дверь открылась и вошел Боули. По нему было видно, что ожидание результатов операции далось ему нелегко, но тем не менее на лице его снова появился румянец, а выражение отчаяния исчезло. И все же, хотя глаза его сверкали ликованием, вел он себя робко, как ребенок. Медленно и неуверенно Боули приблизился к Прескотту.

– Роберт, – произнес он наконец явно дрожащим голосом, – что мне сказать тебе?

Наступило тяжелое и неловкое молчание.

– Когда был мой ход, – с усилием продолжал Мэтт, – я обошелся с тобой как с приблудным псом. Затем настала твоя очередь ходить. И ты обошелся со мной как бог. – Он сделал паузу. – Ты спас жизнь моей Роуз. Ты вернул ей зрение. Это для меня больше, чем моя собственная жизнь. Как мне отблагодарить тебя?

– Не нужно меня благодарить, – пробормотал Прескотт.

– Тогда позволь дать тебе это.

Прескотт отшатнулся от чека, который протянул ему Боули.

– Мне не нужны твои деньги, Мэтт, – посуровев, сказал он. – Не предлагай мне гонорар, пока я его не просил.

– Это не гонорар, – смиренно ответил Мэтт. – Это то, что я обещал тебе давным-давно – по крайней мере, первый взнос. Единственное, на что я надеюсь, так это услышать от тебя: «Лучше поздно, чем никогда».

Прескотт машинально взял протянутый листок и взглянул на него. Его лицо побледнело. Это был чек, выписанный в пользу фонда клиники Роуз Боули. Чек на пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Ты не будешь возражать, если я назову ее в честь Роуз? Это все равно твоя клиника, – продолжал Мэтт. – Ты можешь построить ее здесь или в Лондоне, где тебе заблагорассудится. Я найду столько средств, сколько надо. Завтра я открою подписной лист, и тебя завалят деньгами.

Прескотт справился с эмоциями.

– Как великодушно с твоей стороны, – произнес он наконец. – Более того – как великолепно. Спасибо тебе от всего сердца.

– Спасибо не годится, Роберт, – сказал Боули со своим старым лукавым юморком. – Ты сам сказал это минуту назад. Я не хочу никакой благодарности, пока ты не вернешь нашу дружбу.

В ответ Прескотт сделал шаг вперед и протянул Мэтту руку. Когда они обменялись рукопожатием, дверь из операционной распахнулась и вошла Энн. Она думала, что в комнате пусто, но теперь, увидев Боули, подалась назад. Однако Мэтт жестом остановил ее.

– Не уходи, моя дорогая, – сказал он. – Вот еще кого я хочу увидеть. – Он замолчал, сморгнув влагу из-под косматых бровей. – Поскольку рукопожатие вошло в моду, не протянешь ли ты руку старому пройдохе, который просто болен на голову, сожалеет о том, что сделал, и стыдится самого себя?

Глава 68

Полчаса спустя Энн была готова к отъезду. Она стояла на крыльце больницы, ожидая такси, которое пошел вызвать для нее ее старый друг, привратник Маллиган. Она надеялась сесть на экспресс из Манчестера, отправлявшийся в четверть одиннадцатого вечера, чтобы прибыть в Лондон вскоре после двух часов ночи. После сильнейшего напряжения и глубокого эмоционального переживания последних часов она чувствовала себя странно опустошенной и одинокой. Открытие, что она любит Прескотта, причинило ей боль – и сладкую, и горькую. Рухнули все ее устоявшиеся убеждения, весь жизненный уклад. По крайней мере, в настоящий момент именно так это ей представлялось.

Ее обуревали самые разные противоречивые мысли, и лишь одна из них была постоянной, неизбывной и непоколебимой: она, Энн, любит его.

Она уже собиралась сесть в подкатившее к дверям такси, когда позади нее раздались торопливые шаги и она услышала, как ее окликнули. Это был Прескотт.

– Где вы были? – быстро спросил он. – Последние двадцать минут я повсюду искал вас.

– Я заходила к медсестрам перекинуться парой слов. И к главной.

– А теперь вы уезжаете, даже не дав мне шанса поблагодарить вас.

Она опустила глаза:

– Я была рада приехать, рада снова повидать старый «Хеппертон».

– Ну, это глупости. Я так много хочу обсудить с вами – вашу работу и мою. Я только что разговаривал с Боули. Он заинтересован кампанией, которую вы начали, хочет вам помочь. – Прескотт замолчал, взглянул на часы. – На каком поезде вы едете?

– На десять пятнадцать.

Он тут же принял решение:

– Поеду с вами. Я собирался на полночный поезд. Но и этот мне подойдет.

Не успела она возразить, как он попросил привратника принести его сумку и положить ее в такси. И в следующую минуту они уже мчались к Центральному вокзалу.

Сидя напротив Энн в поезде, Прескотт достал бумажник и вытащил чек Мэттью:

– Взгляните. Интересный клочок бумаги. По крайней мере, станет таковым, когда превратится в кирпичи и цемент для строительства клиники.

В ее глазах вспыхнул свет, на щеках появился румянец. Радость от осознания того, что он добился своего, была так велика, что на миг Энн забыла обо всем прочем.

– Наконец-то! – сказала она в сильном возбуждении.

– Наконец-то, – кивнул он.

Поезд, набирая скорость, мчался сквозь ночь, сквозь огромный полог тьмы, освещенный вспышками из литейных цехов, сиянием неоновых вывесок, уличными фонарями, бесчисленными окнами фабрик и, помимо этого мишурного блеска цивилизации, – неизменными звездами.

– А теперь, – решительно продолжил он, – хочу поговорить о вашей работе. У меня была довольно серьезная беседа с Боули. Он чувствует, что он ваш должник, и хочет что-то сделать для вас. О! Я знаю, что со временем многое из того, что называется угрызениями совести, может перестать его мучить. Но не все. Для этого он слишком привязан к Роуз. – Прескотт наклонился к Энн, и лицо его стало серьезным. – Завтра утром в своей офисной почте вы найдете щедрый целевой взнос в фонд профсоюза. Но на денежных вливаниях все не заканчивается. Наш достойный Мэтт баллотируется в парламент на следующих выборах, и в случае успеха он честно пообещал склонить мнение палаты в пользу медсестер. Конечно, на пути, которым вы сейчас пошли, вам может не понадобиться его помощь. Как и моя, хотя я искренне заверяю вас, что я к вашим услугам.

Она с огромным трудом собрала все силы, чтобы ему ответить, но почему-то в ее ответе оказалось мало логики. Она смогла сказать только:

– Вы очень добры ко мне.

– А почему мне не быть таким? – На губах его снова появилась серьезная и довольно печальная улыбка. – Вы ведь знаете, что я люблю вас. Какой смысл скрывать это?

У нее невыносимо заныло сердце. Теперь он смотрел куда-то мимо нее, будто представляя себе отдаленное прошлое.

– Помните наши первые дни, – сказал он, – тот наш первый обед после аварии? Каким снобом я был тогда, каким чертовски высокомерным снобом! Как быстро я вычеркнул тот очевидный факт, что вы женщина, а я мужчина. Я заслуживал наказания за это. И получил его.

Со странной и меланхолической горечью причиняя себе боль, Прескотт, казалось, был готов принизить себя перед ней.

– И тот раз в Брингауэре, когда я напугал вас, заставил выбежать под дождь. У меня тогда на все были готовы аргументы, я все тщательно продумал. Я, как какой-нибудь педант-профессор, собирался объяснить вам, что в супружестве мы могли бы работать гораздо успешнее, чем врозь. Что я помогал бы вам, что вы помогали бы мне. Что цели моей клиники и вашего профсоюза могли бы стать общими в нашей совместной жизни. Что каждый из нас выиграл бы от наших личных и общих усилий.

Его передернуло от собственных мыслей. Затем он вздохнул:

– Я забыл одно маленькое существенное обстоятельство, упустил его из виду в своем эгоизме, своем тщеславии – то обстоятельство, что вы не любили и не могли полюбить меня.

Глава 69

У Энн щипало от слез глаза, но она не осмеливалась выдать свои чувства. Она ощущала себя потерянной, сбитой с толку и окончательно побежденной. Затем, совершенно неожиданно, на нее словно упал луч света. Она не могла, не хотела упускать этот момент. И внезапно вспомнила слова Джо при их последней встрече, когда он умолял ее забыть о гордости. И вот, собрав все мужество, она сказала дрожащим голосом:

– Это я вычеркнула одно обстоятельство. Не вы.

Прескотт в каком-то замешательстве устремил на нее взгляд. Затем между его бровями внезапно появилась морщинка. Одни лишь ее слова не сняли бы гнетущую тяжесть с его сердца. Но в ее глазах он безошибочно прочел смысл сказанного. Он взял ее за руку.

– Энн, – прошептал он. – Все-таки я вам действительно небезразличен?

В следующее мгновение он привлек ее к себе, и она прижалась лицом к его щеке.

– Сколько времени я была несчастна, – всхлипывала она. – Я чувствовала, что люблю вас. И все же я бы не призналась в этом, что-то удерживало меня.

– Это все из-за моей глупости и гордости.

– Нет, – ответила она, смеясь и плача одновременно. – Из-за моей.

Он взял в руки ее мокрое лицо и поцеловал. Сердце Энн запело. Ее растревоженная душа внезапно обрела покой. Поезд с грохотом мчался вперед, унося их навстречу ярко сверкающему будущему.

Зачарованный снег

Глава 1

В тот миг, когда эта девушка вошла в их купе, Мерридом овладело непостижимое волнение. Название станции – Зельдкирхе – было едва различимо в морозной дымке раннего февральского утра. Пробудившись ото сна, Меррид уставился на незнакомку – она села напротив в дальнем углу, отвернулась и застыла неподвижно, не замечая устремленного на нее взгляда. Тихая, отстраненная, она казалась почти призрачной на фоне снега и сосен.

Прозвенел гонг. Поезд снова отправился в путь, за окном замелькали пейзажи Тироля. Колеса так тихо стучали о заледеневшие рельсы, снег настолько приглушал шум паровоза, что поезд, казалось, мчался вне реальности. Снег лежал повсюду – глубокий и прекрасный, – тянулся насыпью вдоль железнодорожного полотна, тяжело покоился на сосновых лапах и крышах сигнальных будок, укутывал одеялом маленькие шале, забившиеся под прикрытие гор.

Но Льюиса Меррида, теперь окончательно проснувшегося, не интересовали мерцающие альпийские красоты. Не обращая внимания на свою сестру Конни, которая дремала рядом, он снова и снова в странном, напряженном замешательстве переводил на незнакомку пристальный взгляд. Взгляд человека, испытавшего потрясение и смятение.

У него возникло внезапное необъяснимое желание обратиться к девушке, заговорить с ней. И все же первой тишину нарушила Конни. Распрямив затекшие в неудобной позе руки и ноги, она поморщилась, потянулась, потерла глаза и капризным голосом заявила, что спать больше не в состоянии.

– Этот поезд меня убьет, – вздохнула она. – Одному Богу известно, почему мы не могли вернуться в Кель и сесть на «Восточный экспресс». Но если отдохнуть не удается, предлагаю хотя бы перекусить.

Водрузив на колени набитый рюкзак, она приготовилась извлечь все возможные выгоды из неудобной ситуации и, позевывая, достала продукты: булочки, свежее масло, ветчину и колбасу, крендельки, а также двойной термос с горячим кофе, которым брат с сестрой прошлым вечером разжились в мюнхенском отеле. Из откупоренного термоса вместе с паром поднялся вкусный запах кофе, но, когда Конни протянула брату наполненную до краев чашку, он принял ее машинально. Помешкал, потом внезапно повернулся к сестре. С некой тайной мольбой указал глазами на соседку по купе. Конни удивленно проследила за его взглядом. И правда, ее позабавил столь неожиданный интерес со стороны подчеркнуто сдержанного и немногословного Льюиса. Она едва заметно пожала плечами, состроила типичную для себя детскую гримасу. И все же, подчинившись желанию брата, дружелюбно обратилась к девушке напротив:

– Мы собираемся позавтракать. Вагон-ресторан прицепят только после Инсбрука. Не хотите к нам присоединиться?

Сначала соседка как будто не услышала – такой неподвижной, такой отстраненной оставалась ее поза. Но наконец она медленно повернула голову.

– Нет, спасибо, – тихо ответила девушка.

Льюис неожиданно для самого себя вмешался в разговор и попытался уговорить незнакомку:

– Пожалуйста, не отказывайтесь. Это мелочь. А нам было бы приятно поделиться с вами.

Она впервые перевела на него глаза, и, словно под воздействием неизвестной силы, все его тело сотряс удар. Они были такие огромные, эти глаза – прозрачно-голубые, как ледник, – такие далекие, исполненные тревоги и смертельной тоски.

– Признаться, – ответила она, – мне кусок в горло не лезет.

– Но вам не обязательно есть, – беззаботным тоном настаивал Льюис. – Просто выпейте чашку кофе. Здесь очень холодно – эти поезда не отапливаются как следует, а мы поднимаемся все выше и выше в горы.

Повисла пауза. Взгляд девушки, скользнув мимо собеседника, на мгновение обратился к скалам – мерзлым, укутанным в снежный саван. Она чуть поежилась.

– Да, здесь холодно. – С некоторым усилием незнакомка собралась и заставила себя улыбнуться. – Вы очень добры. Я бы выпила немного кофе, если у вас найдется лишний глоток.

Ее согласие вызвало у Льюиса мгновенный прилив радости. Он протянул девушке собственную чашку, из которой еще не успел отпить, и, не обращая внимания на неприкрытое удивление Конни, принялся наблюдать, как незнакомка потягивает горячий кофе, держа чашку обеими руками. Тепло коснулось ее холодных щек. Он отметил, какое невзрачное на ней платье из тонкой синей саржи, слегка потертое на локтях. Маленькие черные ботинки изрядно поношены. Никаких мехов, только простое темное пальто. А на сиденье рядом с ней – дешевый чемодан из коричневой фибры. Меррид инстинктивно поискал взглядом ярлычок на чемодане, чтобы выяснить имя своей визави. Но не нашел ни ярлычка, ни имени.

Повисло молчание, до странного неловкое. Но не слишком надолго. Молчание никогда не могло длиться долго, если в компании была Конни – чемпион мира по болтовне. Она закурила, откинула назад свои светлые волосы и устроилась на сиденье, поджав под себя ноги, свежая и жизнерадостно бодрая, как котенок, наевшийся сливок.

– Давайте познакомимся, – произнесла она оживленно. – Я Конни Меррид, а это мой брат Льюис. Мы американцы. Уже больше трех недель путешествуем по Европе. Ну, знаете, Страсбург, Зальцбург и так далее. Сейчас направляемся в Вену, чтобы встретиться с нашим другом, Стивом Леннардом, он зарубежный корреспондент нью-йоркской газеты «Диспатч». Я с нетерпением жду приезда в Вену, но… – она повела рукой в сторону окна, – должна признаться, мне хотелось бы провести некоторое время здесь, в горах. – Конни сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Они такие чудесные, эти снежные просторы, от них прямо сердце замирает, не находите?

Отвертеться от такого прямого вопроса девушка в углу не смогла и была вынуждена поднять глаза. Ее губы на мгновение сжались.

– Нет, – тяжело проронила она. – Боюсь, у меня от них сердце не замирает.

Снова наступила все та же почти болезненная тишина. В ответе незнакомки не было грубости, лишь непонятная печаль, усилившая беспокойство Меррида и оставившая его в полной растерянности. Конни, однако, была не столь чувствительна к повисшему в воздухе напряжению. Она подкрепила силы длинной затяжкой.

– Вы англичанка, верно?

– Да. Впрочем, в Англии не живу. Большую часть жизни я провела на континенте. Я… я еду из Мюнхена.

– Вот как? – На лице Конни отразился обновленный интерес. – Наверное, вы довольно часто поднимаетесь в эти горы?

На щеках незнакомки проступили красные пятна. Ее огорчение вызвало у Меррида странный приступ тревоги, и, ощутив непроизвольный порыв вмешаться, он бросил на сестру строгий взгляд:

– Не рановато ли для всех этих расспросов, Конни?

Ему показалось или на лице соседки промелькнуло облегчение? Поезд взбирался все выше со все большим усилием, а потом, въехав в узкое длинное ущелье – заснеженное, усеянное тяжелыми сталактитами льда, – будто очутился под землей, в таинственной голубой пещере. Взгляд Льюиса то и дело украдкой возвращался к призрачному силуэту напротив. Он пытался бороться с восторгом и замешательством, воцарившимися в его сердце. И не мог постичь, что за внезапная одержимость овладела им по какому-то странному стечению обстоятельств. Он был практичным человеком, смотрел на мир твердо и взвешенно. Держался как можно дальше от глупостей, сопровождающих нечаянное любовное увлечение. И все же он был не в силах усмирить учащенное биение сердца. Как не мог отделаться от мысли, что встреча с этой прелестной девушкой, над которой висела тень неизвестной трагедии, предначертана ему не чем иным, как самой судьбой.

Примерно полчаса длилось молчание. Незнакомка сидела неподвижно, подперев щеку ладонью и упорно глядя в книгу, которую она в какой-то момент достала из своего чемодана.

Неожиданно дверь купе открылась, и кондуктор, вышагивавший по продуваемому сквозняками проходу, просунул голову в образовавшийся проем.

– Следующая остановка – Лахен, – певуче объявил он. – Пожалуйста, приготовьте паспорта. Не забудьте. Паспорта должны быть предъявлены в Лахене.

И он тут же удалился.

Меррид мог бы поклясться, что заметил, как пальцы девушки, державшие книгу, внезапно застыли. На самом деле вся она вдруг словно оцепенела.

Поезд постепенно снижал скорость. Проскрипели тормоза, и в то же мгновение незнакомка опустила книгу и взялась за ручку своего чемодана. Меррид подумал, что она хочет положить багаж на полку.

– Вам помочь? – спросил он.

– Большое спасибо, – ответила она едва слышно. – Но я схожу здесь, в Лахене.

Пока она говорила, в окне показалась длинная станция, серая и безлюдная. Поезд резко вздрогнул и остановился. Девушка мгновенно встала. Кажется, ей потребовалось напрячь для этого все силы. Бледная, как снег, она крепко ухватила свой чемодан, послала Мерриду и его сестре мимолетный прощальный взгляд и вышла на платформу. А потом исчезла из виду, ее торопливо шагающая фигурка затерялась в пелене падающего снега.

– А она не очень-то приветливая, скажи? – воскликнула Конни.

Льюис медленно покачал головой:

– Дело не в этом, Конни. Она чем-то ужасно, до смерти напугана. – (Конни изумленно открыла рот.) – В любом случае она спешила. Смотри, оставила свою книгу.

И правда – на сиденье лежала забытая книга, которую читала незнакомка. Прежде чем Конни успела что-то сделать, Меррид взял томик. Это был немецкий роман Генриха Манна. Льюис открыл книгу. И снова его сердце забилось быстрее. На форзаце было написано:

Сильвии Аллвин

от Карла

И ниже:

Гастхоф[42] «Хоне», Кригеральп.

Уставившись на эту надпись, сквозь туман нахлынувших чувств Меррид услышал приближающиеся шаги. Он инстинктивно закрыл книгу и опустил ее в карман. Как только он это сделал, вошли два офицера австрийской полиции. Они тщательно обследовали взглядами купе. Затем уделили пристальное внимание паспортам, которые им протянул Льюис. Старший из офицеров спросил на немецком:

– Вы здесь одни?

– Да, конечно, – спокойно ответил Льюис.

Полицейский изучающим взглядом посмотрел ему в лицо, после чего, удовлетворенный, отрывисто поклонился и покинул купе в сопровождении своего напарника.

– Чего они хотели? – с любопытством поинтересовалась Конни.

– Да так, ничего, – ответил Льюис, снова устраиваясь в своем углу. – Обычные формальности.

Но за его напускным безразличием скрывалось, нарастая, сильное и не вызывающее сомнений чувство. Когда поезд тронулся, под мерный стук колес в голове Льюиса, повторяясь снова и снова, зазвучали, как молитва, слова – настойчивые, дразнящие, призывные. Сначала имя: Сильвия Аллвин – какое красивое имя! А следом эти странные, незнакомые названия: «Гастхоф „Хоне“, Кригеральп».

Глава 2

Отель «Бристоль», обращенный фасадом на Рингштрассе, находился в минуте ходьбы от Оперы, и его статус лучшего во всей Вене безошибочно определялся по галунам швейцара.

Было шесть часов вечера. Прошло три дня с утреннего эпизода в местном поезде, остановившемся на станции Зельдкирхе. Держа спину прямо, Меррид сидел на краешке дивана в очаровательном номере люкс, который выбрала для них Конни, и угрюмо пытался сосредоточиться на чтении континентального издания «Диспатча». Он был один. В высоком зеркале с позолоченной рамой отражалась его напряженная и неподвижная фигура с длинными руками и ногами. Глубокая складка между бровями, тонкие, строгие черты – лицо человека, всю жизнь стремившегося к достижению физического идеала.

Многие годы Льюис Меррид тяжело трудился, закаляя свою плоть, чтобы она выдержала все испытания. Наследник огромной судоходной компании, он тем не менее не нуждался в настояниях отца, чтобы войти в дело еще юнцом и самым непосредственным образом освоить законы судовождения, как и законы жизни. Он, как говорится, на корму из клюза[43] вылез. Спал на открытом воздухе, висел на салинге[44] под дующим во всю мощь и неистово поющим в снастях норд-остом. Он научился соблюдать кодекс спартанцев.

Теперь, в свои тридцать, всецело управляя «Судоходной компанией Меррида» после смерти отца, случившейся три года назад, он походил скорее на помощника капитана, чем на успешного бизнесмена, коим являлся. Женщины играли в его жизни незначительную роль. Нельзя сказать, что он был стеснительным, неуклюжим или неотесанным. Просто казалось, что он нечувствителен к чарам светских девиц, и это вызывало жгучее раздражение у их матерей.

Но здесь, во время путешествия по Европе, в которое он пустился больше ради Конни, чем для себя, произошло невозможное – внезапно, необъяснимо. Случайная мимолетная встреча. Девушка, которую он не знал, никогда не видел прежде и никогда не увидит в будущем. Тем не менее в его душе вспыхнула искра – белая, сияющая. Даже сейчас, когда он притворялся, что изучает «Диспатч», лицо этой девушки преследовало его, не оставляя в покое.

Так он сидел, злясь на самого себя, борясь с непрошеными мыслями, когда дверь в номер отворилась. Сначала донесся предупреждающий взрыв смеха, потом вошли Конни и Стив Леннард. От них веяло довольством людей, посетивших и еще намеренных посетить различные места развлечений и увеселений.

– Взгляните на человека, приехавшего в Вену! – воскликнул Стив, показывая на Меррида. – Да что с тобой такое, Льюис? Почему ты безвылазно сидишь в этом номере? Ты же все на свете пропустишь.

– Мы были на Каленберге, – жизнерадостно сообщила Конни. – Вид оттуда чудесный! А потом Стив отвел меня в изумительное кафе, где подают шоколад и пирожные. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала…

– Она отличилась, – подхватил Стив. – Съела шесть штук. Или семь? С сожалением заявляю тебе, Льюис, что твоя сестра просто бесстыдница. Если бы я не уволок ее оттуда силой, она бы все еще торчала в том кафе. Что-то в ней есть такое, непонятное: общение с ней сотрясает до основания всю мою тонкую душевную организацию, и все же с шестилетнего возраста и по сию пору я время от времени покупаю ей разную вкуснятину и украшения.

– Это любовь, – сказала Конни.

Стив вздохнул:

– Мне неприятно так думать, но, возможно, это она и есть.

Он снова вздохнул и с удобством расположился в кресле. Это был привлекательный молодой человек, прячущий за манерами циничного и искушенного парня необыкновенно дружелюбную, иногда даже почти наивную натуру. Сейчас он устремил на Льюиса вопрошающий взгляд.

– Если рассуждать с точки зрения человека, сидящего в отеле, – начал он, – что ты думаешь об этой стране?

– Судя по тому немногому, что я видел, она выглядит вполне симпатично.

– Это на поверхностный взгляд, – сказал Стив. – Если ты заглянешь глубже… если ты услышишь некоторые истории о концентрационных лагерях…

– Там действительно все так плохо, как говорят? – спросила Конни.

– Даже хуже. И их набивают под завязку, так что они вот-вот взорвутся. Достойных, умных граждан – особенно учителей и преподавателей – швыряют туда только за то, что они не поют дифирамбы правительству. Ну да ладно… Ого! – произнес он внезапно и выпрямился. – Нам пора идти. В восемь у нас опера, а до этого хорошо бы где-то пообедать…

Льюис выразил жестом несогласие:

– Не думаю, что мне хочется на оперу.

– Что?! А я-то из кожи вон лез, добывая билеты! Послушай, Льюис, не знаю, что на тебя нашло, но, если ты еще сам не догадался, скажу, что ты стремительно превращаешься в зануду, который всем отравляет удовольствие.

Льюис сообразил, что его друг искренне огорчен, и сдался:

– Ладно, Стив, я пойду.

– Так-то лучше.

– Я на минутку, – пообещала Конни, направляясь в спальню, – и вернусь прекрасная как никогда.

Точнее говоря, она посвятила своему наряду двадцать минут. Ни Льюис, ни Стив переодеться не потрудились. Троица пообедала в ресторане отеля и отправилась в Оперу.

Когда они вошли в театр, он был почти полон – давали «Богему», любимое произведение венцев. Спектакль был великолепен, но сегодня Льюис не мог восторгаться им. Когда оркестр заиграл увертюру, его на мгновение захватила парящая красота мелодии, но, хотя постановка была очаровательная, а исполнение выше всяких похвал, Льюис обнаружил, что мысли его блуждают далеко от ярко освещенной сцены. Он не мог сосредоточиться, как ни старался, и вдруг осознал, что осматривает погруженный в полумрак зал, словно ищет лицо, которого ему так не хватало. Среди зрителей обнаружилось много красивых женщин. Он бросал взгляд на каждую, но потом отводил глаза. Ее здесь не было.

Льюис понял, что не в силах заглушить едва осознаваемый им зов судьбы. В антракте, когда они прогуливались по фойе, он неожиданно повернулся к Леннарду. Вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать:

– Скажи мне, Стив, что это за место, которое называется Кригеральп?

Леннард, прерванный на середине фразы, воззрился на друга, открыв рот:

– Это гора. А что?

– Где она?

– Очень далеко отсюда. У границы, за Бюрштеггом, на многие мили ничего вокруг. Это скала, на ней только снег и лед. И эдельвейсы там не растут.

Льюис едва заметно улыбнулся – скрытной улыбкой, словно обращенной к чему-то глубоко внутри его. Он пришел в приподнятое настроение и на остаток вечера стал великолепным собеседником. Но, невзирая на протесты Стива, от ужина отказался и рано вернулся в гостиницу.

На следующее утро, когда отель еще не проснулся как следует, Льюис написал Конни записку, в которой сообщил, что покинет Вену на несколько дней, и призвал сестру продолжить осмотр достопримечательностей в компании Стива. А затем, никем не замеченный, отбыл к горе Кригеральп.

Глава 3

Вернуться в Лахен было достаточно легко. А вот там начались первые трудности. Когда Льюис сошел с поезда и остановился, пронизываемый ледяным ветром, на той самой платформе, где исчезла Сильвия, он ощутил душевный подъем. Но вскоре его настроение упало, поскольку он обнаружил, что нанять сани на станции невозможно. Под навесом стояла лишь пара саней, а лошади, завернутые в множественные слои мешковины, грелись у жаровни. И оба кучера наотрез отказалась отправляться в долгий путь до Кригеральпа. Пожав плечами, они дали понять, что они не дураки, но вот есть такой Генрих, которого, возможно, удастся уговорить на эту поездку.

На противоположной стороне безлюдной, засыпанной снегом улицы находилось маленькое кафе, откуда доносился пронзительный визг дешевого радиоприемника. И там обнаружился тот самый Генрих – он удобно сидел на корточках у печи, с кружкой пива у локтя.

Сначала, когда Льюис задал свой вопрос, кучер не ответил. То был неторопливый крестьянин с маленькими глазками, низким лбом и невероятно обветренным лицом. Внезапно он прищурился с хитрецой, но не без добродушия:

– Это далеко, майн герр. Кригеральп высотой восемь тысяч метров. И гастхоф «Хоне»… – он, как и двое предыдущих, пожал массивными плечами, – заведение не для вас.

– Почему?

– Там не так, как в Бюрштегге, майн герр. Не гранд-отель. Танцев нет. Бара нет.

– Да вы сейчас сделали им рекламу, – откликнулся Льюис, не отрывая глаз от собеседника. – Мне захотелось туда поехать еще сильнее, чем раньше.

Генрих неожиданно рассмеялся. Похоже, он оценил шутку.