— Из политических, что ли, завстоловой? — спросил Мерзон.
Она посмотрела на мой наряд и парик красивого ярко-рыжего цвета.
— Конечно, — усмехнулся Ананко. — С урками бы до такого безобразия не дошло.
– Как ты, блин, выглядишь?! Ты должна была приодеться, но не так!
Он проводил нас в контору и поинтересовался:
— Пообедаем, конечно, сначала? Или хотите поговорить с кем?
– Это почему же? – спросила я. – Что, женщина моего возраста не может время от времени одеваться более смело?
Лютостанский, хмельной от нетерпения поизголяться над цадиком, предложил сначала поговорить. А я велел сначала подавать обед. Начальник лагпункта угостил жареной медвежатиной, семгой собственного посола, печеной картошкой, разварным мясом с хреном и большим количеством водки. Потом мы перешли в оперчасть, где нас уже дожидался доставленный зэка Элиэйзер Наннос, номер Ж-3116.
– Неплохая идея, но не твой размер, – сказала она. – Разве не видишь, что это на тебе висит! У тебя нет зеркала? Неважно. Где мой человек?!
Элиэйзер Наннос сидел на табурете в углу комнаты, и вид у него был одновременно величественный и несчастный. Ярко-голубые детские глаза под низко надвинутой лагерной ушанкой, серебристая борода на засаленной груди лагерного клифта, значительная неподвижность и поджатые под себя ноги в валяных опорках. У него был вид пророка, упавшего по недосмотру в выгребную яму. Лютостанский быстро повернулся к начальнику лагеря Ананко и спросил трезвым, официальным тоном:
– Его увезла скорая.
— Доложите, пожалуйста, нам интересно знать, почему у вас зэка небритый?
Ананко от неожиданности заерзал и неуверенно пробормотал:
– Что ты несешь?! И почему на тебе его пиджак?!
— Как бы на него разрешение было… согласно его духовному званию.
— Это вы что еще выдумываете? — подступил к нему Лютостанский. — От кого это разрешение такое? Существует общий нерушимый порядок — зэка должен быть санитарно-гигиенически чист, побрит и помыт. Сегодня же побрейте ему бороду.
Она взглянула на меня, злобно прищурившись. Достала мобильный и набрала номер. Не успела я опомниться, как в моей руке зазвонил телефон Широкого.
Ананко подтянулся почти до стойки смирно и отрапортовал:
— Слушаюсь! Будет исполнено…
– Ты опять телефоны перепутала?! – вскричала Пулька и бросилась в мою сторону. – За дуру меня держишь?! Что здесь происходит! Ты, блин, кто такая?
Наннос покосил выпуклым глазом на Лютостанского и ничего не сказал, хотя явно понял, что тот ему уготововал. Собственно, ничего страшного, ни боли, ни страдания, просто порядок надо соблюдать! Цадик, которого обрили, — это вещь особенная, вроде ощипанного догола орла.
Дед со своим несчастно-горделивым видом изображал, будто не понимает по-русски или не хочет с нами разговаривать. Я заметил Ананко, что, возможно, не надо брить заключенного, если он действительно является духовным лицом. Надо только выяснить, насколько он готов подтвердить это свое состояние. Наннос и бровью не повел, он не хотел клевать на легкую приманку. Тогда я приказал Лютостанскому:
Я действительно не знала, что сказать или сделать, чтобы ее остановить.
— Владислав Ипполитович, объясните, в чем существо нашего вопроса заключенному Нанносу.
Лютостанский, расхаживая по кабинету оперчасти и обращаясь не только к Нанносу, но и к нам ко всем, подробно объяснил о чудовищном преступлении, совершенном евреями против всего нашего народа, Родины и лично товарища Сталина. И пояснил проистекающие отсюда неизбежные последствия для этого злонравного народца. После чего предложил Нанносу объявить всем своим соплеменникам необходимость под его знаменами добровольно отправиться на поселение в Биробиджан.
– Он мертв! – крикнула я, отступая назад. – Парень вас не бросил… Его убили.
Наннос слушал его по-прежнему безучастно, не глядя на него, не реагируя.
— Спросите его по-еврейски, он понял, что ему говорят? — велел я Мерзону.
– Что?! – закричала она.
Мерзон быстро проклекотал что-то, обращаясь к Нанносу, я вычленил из этого рокочущего потока слов обращение «рабби». Это и Лютостанский, видимо, заметил, потому что он глумливо выкрикнул:
— Мы — не рабы, мы — рабби.
Это сработало, но, к сожалению, ровно противоположным образом. Пулька набросилась на меня с еще большей яростью. Как разъяренный бык. Мне показалось, что в последнее время все хотят со мной сразиться. Как с каким-нибудь мастером кунг-фу.
Наннос кивнул и что-то коротко сказал Мерзону. Тот повернулся ко мне:
— Наннос понял, что ему объяснил Владислав Ипполитович.
Я не успела отскочить. Она придавила меня со всей силой. Мы упали на тротуар.
— И что? — поинтересовался я. — Он хочет подумать или готов дать ответ сразу?
Мерзон перевел.
– Что ты, сука, несешь?!
Наннос не спеша, внятно и медленно проговорил гортанную фразу.
Мерзон объяснил:
Одной рукой она начала меня душить. Другой достала газовый баллончик из сумочки и направила его мне в лицо.
— Ему не о чем думать, он готов ответить вам немедленно.
Я кивнул, и Наннос что-то долго говорил Мерзону, после чего тот, запинаясь и испуганно отводя от меня глаза, продекламировал:
– Только не в глаза! – запротестовала я, пока еще могла говорить.
— Вы хотите убить евреев… Не вы первые в этой истории… К сожалению, боюсь, и не вы последние… Но все, кто пытался за эти три тысячи лет убить евреев, никогда не думал о том, что живой народ нельзя умертвить, пока он не захочет сам умереть… Народы умирают, только выполнив свою функцию… Евреи смогут умереть, только дав миру новый Божий закон, слив землю людей с нашими далекими праотцами… После того как великую благодать и мудрость принесет Мессия…
— Пусть он здесь не разводит свое дурацкое мракобесие, — сказал Лютостанский. — Ему предложена четкая программа: или он согласен с ней, или подохнет сегодня же, как собака!
На улице тебя легко могут убить, а услужливые прохожие остановятся лишь ради того, чтобы сделать хороший снимок на телефон. Но на этот раз даже они подвели. Появился только слегка растерянный мужчина с собачкой.
Потом он повернулся ко мне за сочувствием:
— Павел Егорыч, подумать только, народ наглецов! Это же ведь у них написано, что Бог им сказал: «Вас одних я признал из всех племен земли, и взыщу я с вас за все грехи ваши». Может, это он нам поручил взыскать за все грехи? — развеселился Лютостанский.
– Что-то случилось? – спросил он. – Вызвать скорую?
Я был не уверен, что Мерзон переводит все как надо, и переспросил его:
— Ну-ка, осведомись еще раз у Нанноса, он все понял, что ему сказали?
Его собачка, неизвестной мне породы, осторожно подошла, обнюхала меня, а затем лизнула в лицо. Я животных не люблю и не о такой близости я мечтала, прощаясь с этим миром.
Мерзон быстро заговорил с цадиком и через мгновение повернулся ко мне, растерянно разводя руками:
— Зэка сказал, что царь Соломон понимал язык сумасшедших…
– Я – сотрудник полиции при исполнении, – просипела Пулька. – Оказываю первую помощь. Прошу мне не мешать.
Мне было жалко смотреть на Мерзона. Он стоял рядом со мной, и мне казалось, что от плющащего и давящего его напряжения он источает острый запах ацетона.
– У вас полицейский значок есть? – спросил прохожий.
— Мерзон, скажи раввину, что, если он откажется от нашего предложения, евреи будут все равно депортированы силой, и он станет виновником неизбежной гибели и страданий очень многих людей. Понимает ли он, какую берет на себя ответственность?
Выдержка изменила раввину, и он, не дожидаясь мерзоновского перевода, сказал гортанно, с акцентом, но очень ясно:
– Да, блин! – крикнула Пулька писклявым голосом. – В жопе! Поможешь вытащить? А то у меня руки заняты!
— Я понимаю… К сожалению, это вы не понимаете, что когда я предстану на суде перед Великим Господином, то он не будет меня упрекать за то, что в этой жизни я не стал Моисеем. Он будет меня упрекать за то, что я не захотел стать рабби Элиэйзером…
Вмешался Лютостанский:
Прохожий оглянулся, посмотрел на часы, чмокнул собачке, которая тут же меня оставила, и они пошли своей дорогой.
— Павел Егорович, да что с ним разводить антимонии? Не понимают они человеческого языка.
Он покрутил в руках зажигалку Мерзона, потом чиркнул колесиком, вспыхнул золотистый язычок, он придвинул зажигалку к лицу раввина, и пламя коснулось седой бороды старика. Остро запахло в комнате паленой шерстью, Наннос отдернул голову, и из огромного голубого глаза потекла слеза. Он отодвигался испуганно от Лютостанского, а тот придвигал ближе шипящую зажигалку, но раввин упрямо тихо бормотал:
Пулька ослабила хватку и рухнула на тротуар рядом со мной.
— Мир зла и скверны порождает забвение…
Лютостанский обрадовался:
Я сделала вдох – раз, другой, третий. В глазах потемнело. Я думала, это уже конец.
— Для тебя, старик, точно наступает мир забвения. Ты пока не готов к разговору с нами, тебе надо подумать. Сейчас с тебя снимут лагерный клифт, и ты налегке, чтобы думалось быстрее, пока подождешь на улице…
Потом повернулся к начальнику лагеря и деловито распорядился:
– Блин, как же я устала, – вздохнула Пулька, с трудом переводя хриплое дыхание. – Это из-за отсутствия подготовки. Я немного отдохну, а потом еще раз тебя убью.
— Вы его слегка подразденьте и отправьте до утра в БУР. Думаю, что завтра он будет много сговорчивее…
Старик приподнял голову и тихо сказал:
С минуту мы лежали на тротуаре. День был погожий. Небо было почти чистым. Одиночные облака напоминали морские волны, за которыми мы с Хенриком часами наблюдали в Гдыне.
— Я не буду сговорчивее ни сегодня, ни завтра, никогда… Каждый еврей должен помнить, что он звено цепи от Адама до Мессии, и вы не сделаете меня убийцей народа моего…
— Ты просто старый дурак, — заорал Лютостанский. — Не хочешь вести себя по-людски, мы тебе покажем, как с тобой надо обращаться.
– Ты с самого начала знала, – бросила обвинение Пулька.
Старик встал со стула и, наверное, догадавшись, что я здесь старший, окрепшим голосом довольно твердо сказал, и еврейский заискивающий акцент почти исчез из его речи:
— Вы сами не понимаете, что творите. Завтра, прорицаю вам, — наступит конец света! И грех станет великим, как мир… и тогда забрезжит конец времен. Добро и зло станут неотличимы… рассвет зальется сумерками… И слово будет как молчание, а немота покажется истиной… И истина эта — страх, и страх ваш окажется смертью!..
– Вы даже не представляете, как мне жаль… – начала я спокойным голосом.
Лютостанский без замаха ударил его костистым кулачком в лицо и закричал:
— В БУР его! Разденьте его, вон отсюда!
– Может быть, это лучше, чем если бы он меня бросил.
Я видел, что нам не удастся переломить старика, и поэтому не возражал, когда его, полураздетого, кинули в неотапливаемый лагерный карцер — БУР. До утра старик окостенел…
– У него не было при себе документов. Полиция приняла его за моего сына.
И этот сумасшедший Мангуст хотел, чтобы я это все сейчас изложил ему! Чтобы я вспомнил все подробности для общественного обсуждения своей роли в смерти Элиэйзера Нанноса. Да не дождется он никогда этого! Лютостанского нет, и Мерзона нет, и Ананко сгнил наверняка где-то давно.
Никто нам не судья.
– Я все равно тебе не верю. Ты лжешь с самого начала.
Я один пережил их всех и не скажу никому ничего. Никогда! И раскаяния моего не будет. И ответа пусть не ждут…
– На нем был слишком тесный пиджак, – продолжила я через минуту. – Его длинные редеющие волосы были залиты кровью. Он выглядел глупо. Хорошо, что вы его не видели. Лучше сохранить воспоминания о том времени, когда мужчина выглядел хорошо.
– Откуда ты все это знаешь?!
– От знакомого полицейского. Он преследует меня, звонит. Большой болтун. Вы не представляете, как много он может говорить в самый неподходящий момент…
Глава 22
Одиссей-53
– Глупости! Я убью вас всех. Я не верю ни единому слову. Я должна его увидеть.
Мангустовский «мерседес» фыркнул всеми фибрами и фильтрами форсированного движка, пыхнул белым дымком из выхлопа и всосался бесследно в серую полутьму натекающего вечера. Только у поворота красноглазо-яростно мигнул габаритными огнями. И исчез.
А я остался на этой тусклой улице, продутой сырым едким ветром. Зябко, и нет сил. Нет азарта боя. Этот хренов Мангуст — мой погубитель, он выцеживает из меня жизненную силу — прану. Убить его надо к едрене-фене, нет другого выхода. Все равно не отцепится подобру-поздорову.
Моя спина немного замерзла от этого лежания на пленэре. Я повернулась на бок и потихоньку встала на колени, а затем поднялась совсем.
В телефонной будке желтоватый пыльный свет, яростно-тухлый дух ссанины — цвет и смрад безнадежности. Достал пригоршню монет-двушек, обязательный боезапас кобелирующего бездомного мужика. Но бабы мне сейчас были не нужны, а потребен мне сейчас позарез автомобиль. Не такси, не левак и не мой наблищенный прекрасный «мерседес» на почти новой финской резине.
Чужой, ничей, безымянный. Серый, невзрачный, неприметный. Пускай плохонький — мне он и нужен-то на один вечерок. Займу, пожалуй, у кого-нибудь из друзей. Лучше всего — у Актинии! Мы ведь друзья? Друзья должны помогать друг другу в трудную минуту. А у меня сейчас трудная минута. Тяжелый час. Мучительный день. Кошмарная пора. Истекающая жизнь. Сколько мне там Истопник намерил — до конца месяца?
Мы обе так устали, что прислонились друг к другу. По телевизору темнокожие спортсмены могут драться часами! Иногда только пополощут рот, оботрутся губкой и, освежившись, продолжают бой. Но не мы. Мы были измотаны. Отсутствие регулярных тренировок. А эти боксеры натренированы очень хорошо. У некоторых даже после окончания боя оставалось еще немало сил. Они так усердно демонстрировали свои возможности женам, что несколько даже попали под суд и получили приговоры.
Чвакнула монетка в телефоне, и сытый котовий голос Цезаря потоком патоки потек мне в ухо. Покалякали о том о сем.
— К бабам поедем? — спросил я. — Выпивать, баловаться… Есть две мясные телки.
Голос Актинии приглох, зашуршал тихонько, он, наверное, закрывал микрофон ладонью, прятал от жены Тамары Кувалды свой блудливый шепот:
– Поедешь со мной, – решила Пулька. – Мне пригодится кто-то вроде тебя.
— Не могу, Паш… Вчера сильно прокололся… Тамарка бушует… Буду на диване лежать, дома: очки нужно набрать…
— Ну бывай… Тамарке привет…
– Смелый и находчивый?
Бросил трубку и быстро набрал номер Ковшука, в его вестибюльную Швейцарию.
Кто-то из его прихвостней почтительно ответил:
– Нет. Наивный и глупый. Мне нужно его увидеть. Где он?
— Щас Семен Гаврилыча покличут…
Кликали долго, — наверное, швейцарский адмирал самолично «сливки» готовил, я устал переминаться в тесном холодном зловонии автоматной будки, пока услышал его тяжелое, как упавшая гиря:
– В Бюро судебно-медицинской экспертизы.
— Ковшук слушает…
— Это я, Сеня… Признал меня, друг дорогой?
Мы пошли к машине. Она была такой огромной, что казалось, нам придется забираться в нее по лестнице. У меня с собой были самокат и тележка, поэтому Пулька открыла заднюю дверь.
Гиря помолчала некоторое время, потом тяжело вздохнула:
— И чего ты, Пашка, так всего боишься? Всех сторожишься, по имени не называешься… Телефон мой все равно не прослушивается… Я это знаю…
– А где багажник? – Я засмеялась, увидев небольшое углубление за задним сиденьем, где поместились пара обуви и бутылка воды. – Да у меня в тележке и то больше места!
— Вот и хорошо, Сеня… А если бы я не сторожился и не боялся, то звонить тебе сейчас мог только с того света, в прекрасном сне-воспоминании… Освободиться сможешь?
— Когда?
– Брось свой хлам на заднее сиденье, – буркнула она. – Только не испачкай его.
— Через час приеду. Ты готов?
Гиря с дребезгом хмыкнула:
Мы тронулись. Некоторое время ехали молча. Мне от этого было очень неловко, поэтому я решила начать непринужденную беседу.
— Я завсегда готов… А ты приезжай часика через два… Гость на спад пойдет… Мне сподручней отлучиться будет…
И еще один звонок — городская справочная «09». Занято. Занято… Долгие гудки. Отбой. Занято. Ага!
– Что это за крупные инвестиции на Медзяной? – спросила я, поскольку мы уже перешли на довольно высокий уровень искренности.
— Будьте любезны, телефон отдела размещения гостиницы «Спутник»… Да-да, «Спутник» на Ленинском проспекте… Записываю: двести тридцать четыре — пятнадцать — двадцать шесть… Спасибо…
Все, надо ехать за машиной.
– Не спрашивай. Это не твой уровень. Улицы Медзяная, Платиновая, Сребрная – лучшие районы. Все за них дерутся. Борьба идет на таком высоком уровне, что, если я тебе скажу, кто за этим стоит, ты не поверишь. Самые верхи. Ты даже представить себе не можешь, кому надо было дать на лапу!
Быстро перехватил левака и погнал к дому Актинии. Отогрелся в кабине, придремал и сквозь сонную полупьяную дрему думал о том, что лежащий на диване Актиния охотно, конечно, даст мне свой задрипанный «жигуль» цвета винегретной блевотины. Чего там жалеть? Это же не «мерседес». Мы ведь друзья. Я знаю его «жигуль» как свои пять пальцев — сколько езжено на нем вместе. И тумблер секретки слева от руля под приборным щитком. Если бы Актиния знал, что мне нужна его жалкая машиненка, он бы мне ее сам пригнал, а не заставлял ездить через полгорода.
– Не могу, не могу, – ответила я. Откуда мне знать, кого подкупать? – Священнику?
Только беда в том, что он вчера сильно прокололся перед Кувалдой и ему надо набирать в семье очки. И самое главное — ему ни в коем случае нельзя и не нужно знать, что я буду ездить сегодня на его машине. Это будет наш маленький секрет, интимная дружеская тайна.
Остановил левака за квартал до дома Актинии и пошел во двор, где обычно он держал машину на площадке. Вот она, замызганная, нежно-бурая, незаметная! Еще теплая от дневной потной суеты, корыстной беготни Актинии по его лучезарным грязным делишкам.
Пулька злобно посмотрела на меня.
Достал из кармана газету, сложил пакетом, надел его как варежку на правую руку, резко рубанул ребром ладони в угол ветровика-форточки — замок отлетел внутрь салона со звяканьем и визгом. Быстро засунул в кабину руку, нащупал крючок дверной ручки, дернул и нырнул на водительское сиденье. Десять секунд у меня есть! За десять секунд надо найти тумблер противоугонной сигнализации, иначе эта вонючка завоет, завопит на весь район — сдернет с дивана моего набирающего очки друга Актинию, всех соседей поднимет, патрульную милицию навлечет…
– Все уже почти готово. Последний дом скоро станет моим. Как только поймаю законного наследника. Ты зря в это влезла. Никто тебе не поможет. Не надейся. И не забалтывай меня. Если ты, блин, сейчас не заткнешься, то остаток пути проведешь в багажнике!
Считаю про себя бегучие секунды — тысяча сто один… тысяча сто два… тысяча сто три… — а сам лихорадочно шарю рукой под щитком. Провода, болты, трубки, железяки. Он же ведь где-то здесь — чертов этот выключатель! Надо же, сволочь какая этот Актиния, со своей жадной жидовской подозрительностью — так запрятать секретный тумблер! От самого близкого друга, можно сказать! Нездоровая все-таки у них привязанность к имуществу…
Тысяча сто девять… Сейчас завоет, гадина!..
– В таком тесном? – фыркнула я. – Вот еще!
Хвостик переключателя. Вот он! Нашел! Щелк!
Она надавила на газ так, что нас вжало в сиденья.
Фу! фу! фу! фу! Отдышался, нашел не спеша «хвост» — пучок проводов от замка зажигания и выдрал его целиком из-под кожуха. Красный провод — всегда от стартера — замкнем на массовый, зачихал, схватился еще не остывший движок — поехали, поехали!
На Ленинградский проспект поехали, в гостиницу «Советская», в ресторан «Яр», в мраморную швейцарскую, к последней моей опоре и защите — Сеньке Ковшуку, бесстрашному моему Пересвету, взявшемуся сокрушить сионистского Челубея, грязного иудео-монгольского захватчика.
Я больше не пыталась завязать непринужденную беседу. Молчание уже не вызывало у меня неловкого чувства.
Какое сегодня число? Не помню. Что-то в голове все перемешалось. Март сейчас. Начало? Или конец? Не могу сообразить. Великий Пахан умер об эту пору, в такую же мерзостную погоду. Да-да, я нес его прах, осторожно ступая в густые снеговые лужи. Он умер прямо перед началом исторического действа «Мартовские аиды». Все уже было готово. Сейчас уже не вспомнить точно, но, кажется, ровно за неделю до официального сообщения о начале судебного процесса над врачами-отравителями.
Еще накануне Лютостанский хохотал и веселился, как насосавшийся упырь:
Пулька одновременно вела машину, писала сообщения и подправляла макияж. Она прекрасно справлялась с несколькими делами, но это не защитило нас от психа на велосипеде, который, беспечно следуя по велосипедной дорожке, не предполагал, что в любой момент две женщины, у которых на уме столько важных дел, могут повернуть направо. Не могли же мы думать еще и о его проблемах и его жизни. Он бездумно вре́зался своим велосипедом в нашу машину. Ударился со всей силы головой в дверцу со стороны пассажира, оставив ужасную вмятину и царапины на покрытии. Это было крайне вероломно с его стороны, так как его голова была защищена шлемом, а дверь машины ничем защищена не была.
— Операцию так и назовем — «Мартовские аиды»! У Цезаря были мартовские иды, а у нас запляшут на веревочке аиды…
Он был лучезарно, безоблачно счастлив, он приближался к исполнению заветной мечты своей жизни — уничтожению евреев. И безусловно, испытывал чувство справедливой гордости от сознания, что внес и свою весьма весомую лепту в организацию им всем Армагеддона. Правда, Лютостанский не ведал, что не в людских силах ставить пределы жизни и назначать час успения. Не мог Лютостанский знать, что завтра почиет Великий Пахан и как отзовется на евреях этот роковой миг, потому-то даже свой час представлял плоховато. Откуда ему было знать, что всего через сутки я с тремя другими особами, особо-приближенными, внесу в секционный зал неподъемно-тяжелый труп Великого Отца…
Пулька не разозлилась на велосипедиста. Она махнула рукой, мол, страховка все покроет, и даже не стала дожидаться от него извинений, а поехала дальше, чтобы не загораживать дорогу и не мешать остальным водителям мчаться по городу. Любого бы тронуло ее великодушие.
Не мог в страшном сне представить этот ледащий полячишко, что мне завтра доведется смотреть, как прозекторы расчленяют, рассекают, пилят и строгают на мельчайшие кусочки останки Вождя всех народов.
У меня кружилась голова и сильно поташнивало, когда на неверных ногах я спускался по лестнице из анатомического театра, раздумывая о прихотях людской истории, о непредугадываемости человеческих судеб.
А велосипедист? Типичный мужчина. Ему было больнее всех! Он растянулся на всю дорожку и страдал, пытаясь втянуть как можно больше прохожих в свой позорный спектакль. Вот уж у кого было непомерно разросшееся эго! Весь мир должен был вращаться вокруг него. Мы уехали оттуда с чувством отвращения.
У распутной развеселой прислуги Кето Джугашвили было семь детей, и все они умерли во младенчестве. Остался только маленький, «мизинчик», самый дорогой, самый любимый Сосо, которого хотели отдать во служение Богу — выучить на священника. А выучили его в семинарии довольно редкой профессии — Дьявола.
Я вышел тогда на улицу, и серое мартовское утро было наполнено запахом воды и подступающей весны. У подъезда маялся с растерянным и напуганным лицом Лютостанский. Увидел меня и суетливо-стремительно бросился навстречу:
— Павел Егорович, срочно вызывает Крутованов.
С улицы Халубиньского мы свернули на маленькую неприметную улочку. Я успела прочесть на синей табличке название: Войчеха Очки. Видела это место по телевизору. Мы остановились перед каким-то дворцом. Кажется, под знаком «Остановка запрещена», но нам, живущим вне закона, было позволено гораздо больше, чем обычным водителям.
Не глядя на него, не отвечая, я направился к дожидающейся нас на Садовой «победе», лениво подумав о том, что Лютостанский еще не оценил ситуацию: называть меня на «ты» боится, а на «вы» — не хочет. Поэтому тщательно избегает всех определенных местоимений. Вот дурачок! Если бы он плюнул мне в лицо или поцеловал руку — изменить уже ничего нельзя. Его роль невозвращающегося кочегара подошла почти к самому интересному эпизоду…
По коридорам и этажам Конторы метались в растерянности и панике наши бойцы невидимого фронта. Все уже знали о кончине Вседержителя нашего, но, пока не было официального сообщения, обсуждать меру всенародной утраты не полагалось. Смешно было видеть, как от сознания непроясненности своей собственной судьбы эти крутые мордобойцы стали как бы бесплотными.
Это был великолепный дворец с огромными деревянными дверями. Варшава была прекрасно отстроена. Если кому и следует вернуть здания, то только послевоенным строителям, которые подняли их из тех руин, что здесь застали.
Я оставил Лютостанского около приемной Крутованова и велел дожидаться моего возвращения — неизвестно, какие поступят приказания.
Адъютант, тосковавший в пустой приемной, кивнул мне на дверь:
Пулька пихнула меня внутрь. Мы вошли. Эффектный, вымощенный полированным камнем холл.
— Проходите, Сергей Павлович ждет вас.
Мы прошли мимо охранника – невысокого, очень худого пожилого человека с короткой седой бородой. На нем была форма не по росту, лишавшая его остатков серьезности и придававшая ему несколько карикатурный вид.
Крутованов сидел за большим пустым столом и задумчиво смотрел в окно на загаженную липким грязным снегом площадь Дзержинского. Посмотрел на меня и приложил палец к губам, показал на приемник «Телефункен», из которого доносился скорбно-сытый голос еврейского дьякона Левитана:
— …Больной находится в сопорозном состоянии… Кома… Нитевидный пульс…
– Добрый день, – слегка поклонившись, произнесла я. – Мы на опознание тела.
Странные слова… Нитевидный пульс… Рвущаяся путаная нить жизни… Как нитки на протертых штанах.
Народу оставляли надежду — их Великий вождь сильно болен, но в жизни может быть все, он ведь бессмертен, он еще вернется к кормилу, он еще будет их воспитывать и покровительствовать им, защищать от всех напастей этого враждебного мира. Миллионы людей, приникшие к динамикам, не знали, что их вождь не болен, что нитка пульса оборвана навсегда. Он — труп. И им придется теперь жить по-новому.
– Пропуск, – бесстрастно ответил он.
Крутованов кивнул на кресло напротив и спросил:
— Вы там были?
– У нас нет.
— Так точно. Я присутствовал при вскрытии.
Неожиданно Крутованов усмехнулся:
— Ничего не рассмотрел особенного?
– Если у вас назначена встреча, пожалуйста, пройдите в бюро пропусков.
Я покачал головой. Крутованов откинулся на спинку кресла и сильно, с хрустом потянулся, и это было единственной приметой того, как он устал. На нем был элегантный широкий костюм, крахмальная голубая сорочка со строгим французским галстуком, а в аккуратном проборе — волосок к волоску — и во всем его холено-ухоженном облике не было ни единого признака-следочка того смертельно-страшного напряжения, в котором провел он последние сутки.
Медленными, будто ленивыми движениями достал он из пачки американскую сигарету «Лаки страйк», чиркнул зажигалкой, и я видел в этой ленивой медлительности сноровку лесного зверя, притаившегося на засидке.
Было очевидно, что закодированная глубоко в сознании старика рутина не позволяла ему ни малейшего отклонения от соблюдаемой годами процедуры.
— Итак, геноссе Хваткин, сдается мне, как заповедывал Екклезиаст, пришла пора уклоняться от объятий…
Нам не было назначено. Мы отошли и сели на скамейку. Я вздохнула. Дело приобретало серьезный оборот. Охранник не двигался. Он словно прирос к месту, где стоял.
Я благоразумно промолчал.
— Вы понимаете, что сейчас будет происходить? — наклонился он ко мне через стол.
У меня разболелось бедро, но я встала и снова подошла к мужчине.
На всякий случай я сдержанно развел руками:
— Думаю, что этого никто не знает…
– Простите, а вы отсюда отлучаетесь? – спросила я.
— Ну почему же? — пожал плечами Крутованов. — В целом это нетрудно себе представить. Все, похоже, станет как в свидетельстве дьяка Ивана Тимофеева о смерти великого государя Ивана Грозного.
Он замолчал, рассматривая внимательно свои полированные ногти, и я осторожно спросил:
– Нет, – ответил он. – Даже на шаг не отхожу.
— Есть указание относительно нас?
Крутованов хмыкнул:
– Вы все время стоите здесь и караулите?
— Да, по-видимому… Иван Тимофеев написал: «Бояре долго не могли поверить, что царя Ивана нет более в живых. Когда же они поняли, что это не во сне, а действительно случилось, вельможи, чьи пути были сомнительны, стали как молодые». Вот так! Нам это надо учесть…
— А что мы можем сделать? — аккуратно поинтересовался я.
– Я один, поэтому не могу никуда пойти.
— Ну, для начала хочу вас порадовать. Завтра в кабинет напротив — вместо Семена Денисыча Игнатьева — придет новый министр…
Я дернулся в его сторону:
– Большое спасибо.
— Кто?
— Лаврентий Павлович Берия, — невозмутимо, не дрогнув ни единой черточкой, сообщил Крутованов. — С сегодняшнего утра нашего министерства вообще не существует…
Экономия в бюджетной сфере явно имела свои преимущества. Мы с Пулькой прошли мимо охранника, у которого, очевидно, сложилось о нас определенное мнение, которое он не замедлил громко и категорично высказать. Но кроме этого он не сделал ничего. Между проклятиями он грозился вызвать полицию, но рискнуть все равно стоило. Мы убежали, гордые тем, что сломали систему и обошли меры безопасности. Уверенные в себе, мы пересекли коридор и подошли к стеклянной двери. Именно здесь раскрылась тайна отсутствия сотрудников службы безопасности.
Я замер:
— То есть как?
Дверь открывалась с помощью карточки. С минуту мы старались не смотреть друг на друга.
— Принято решение ликвидировать Министерство госбезопасности. Оно вливается в Министерство внутренних дел на правах Главного управления. Новое министерство возглавит член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель Председателя Совета Министров Лаврентий Павлович Берия.
– Такой, блин, у тебя был план? – спросила Пулька. – Лбом об стекло? Класс.
Я терпеливо выдержал паузу, прежде чем спросил:
— Какие из этого следуют для нас выводы?
Мне нужно было немного подумать.
Я понимал, что Крутованова ни в какой мере не интересуют мои суждения. Я должен был только соответствующим образом реагировать на его реплики. Вообще, это был не разговор, а инструкция, обязательная для выполнения. Ни о чем не напоминая, Крутованов настойчиво указывал на нашу с ним связанность придуманным и реализованным делом врачей.
— У нас есть два возможных способа существования, — сказал Крутованов, покручивая на столе зажигалку. — Первый — терпеливо ожидать развития событий, и, уверяю вас, развиваться они будут для нас весьма неприятно. Второй путь — активно поучаствовать в происходящих событиях…
– Однажды я уже прошла через такую дверь, – ответила я. – Меня пропустила медсестра. Она приняла меня за Дануту Шафлярскую.
— Это каким образом?
— Каким образом? — медленно переспросил Крутованов и внимательно посмотрел на меня, будто еще раз оценивал — пригоден я для серьезной работы или тратит он попусту время. — Надо сделать кое-какие пустяки, чтобы по возможности обезопасить наше будущее…
– Она что, совсем дура?
— Я готов, — кивнул я.
— Хочу пояснить… Песенка моего выкормыша Рюмина и всей вашей уголовной компашки спета. Вопрос времени, и притом очень короткого. Я с вами так откровенен потому, что мне нужна ваша помощь. Во всем этом доме, — он сделал рукой широкий круг вокруг себя, — я не склонен доверять никому, а вам в особенности. Но я полагаюсь на вашу сообразительность и думаю, что вы отдаете себе отчет в общности некоторых наших интересов. Не скрою от вас, я очень внимательно прочитал ваше личное дело…
– Но ведь я поразительно похожа на Шафлярскую!
— Спасибо, — прижал я руку к сердцу.
— Не трудитесь благодарить. Так вот — я пронаблюдал в вашей карьере некоторую эволюцию. Раньше вы были нашим Скорцени, потом постепенно вы перешли на роль Эйхмана.
– И что, ты думаешь, кто-то снова на это купится? Все знают, что она умерла.
Он сделал паузу, и я незамедлительно включился:
Я подошла к двери и немного подождала, пока кто-нибудь не пройдет мимо. Увидев невысокую женщину с заколотыми назад волосами и в больших очках, я стала подзывать ее жестами. Она поняла, что я что-то от нее хочу, и с удивлением подошла.
— Сергей Павлович, разрешите доложить! Я совершенно не подхожу на роль Эйхмана. Если кто-то станет разбирать эту историю, то Эйхманом у нас будет Рюмин. Я человек не честолюбивый, никогда начальству на глаза не лез и в деле не фиксировал своего участия — ни в допросах, ни в обысках, ни в очных ставках. Я даже обзорных справок не писал…
Крутованов засмеялся:
Приложила карточку и выглянула через щель в двери.
— Я это заметил! И одобряю. Вся эта история с еврейским заговором уже умерла. И похоронит ее в ближайшие дни Берия…
— Почему вы так думаете?
– В чем дело? – спросила она.
— Политика, — пожал плечами Крутованов. — Как это ни смешно, но Берия выступит сейчас выдающимся жидолюбом и юдофилом. Я глубоко убежден, что очень скоро он прикроет это дело. Поэтому ваша задача — опередить его и организовать ликвидком…
Я долго смотрел в его ледяные серо-стальные глаза:
– Вы нас впустите?
— Как вы это себе представляете?
— Ну не мне же объяснять вам детали! — сказал Крутованов. — Вы ведь человек опытный. Нужно, чтобы исчезли Лютостанский и ваша возлюбленная свидетельница Людмила Гавриловна Ковшук. С сегодняшнего дня в связи с похоронами Вождя в Москве начнутся невиданный бардак и неразбериха. Используйте это время. Судьбу Рюмина я беру на себя. Об этом не думайте. Вам ясно?
– Без пропуска нельзя.
Я кивнул.
— Вы согласны? Готовы? — напирал на меня, обжигая ледовитым взглядом, Крутованов.
– Вы меня не узнаёте?
— Да, я готов. Я это сделаю.
— Это не приказ, — вдруг мягко, тихо сказал Крутованов. — Это мой добрый товарищеский совет. Нам надо пережить наступающие времена. Считайте, что мы — действующий резерв. До времени мы должны уйти в подполье. Без нас все равно не обойдутся, вспомните когда-нибудь мое слово…
Она внимательно на меня посмотрела:
— Да, конечно, обязательно, — согласился я. — Хорошо бы только дотянуть до этих времен…
— Дотянете, — заверил Крутованов, встал с кресла, не спеша прошелся по кабинету, потом остановился против меня и, лениво покачиваясь с пятки на мысок, медленно сказал: — Делайте то, что я вам говорю, и тогда дотянете. Вместе дотянем…
– Нет.
Я поднялся, и вдруг этот ледяной злыдень совершил невозможное: он обнял меня за плечи! Тепло, товарищески говорил он, провожая меня к дверям:
— Запомните, Хваткин, на всю жизнь: главный подвиг Одиссея в том, что он выжил… Этот любимый школьный герой — трус, провокатор, грязный прохвост и изменник… Но он пережил всех, улеглась пыль веков, и Одиссей остался в памяти потомков умным, бесстрашным, благородным героем… Надо только выжить…
– Это я, Данута Шафлярская!
Я выполнил его завет — дотянул. Мы вместе дотянули. Он сейчас — замминистра торговли. А я мчусь через мокреть и ночь на встречу с Сенькой Ковшуком.
Я улыбнулась и повернулась в профиль, чтобы выглядеть как кинозвезда, но моя собеседница сделала нечто более эффектное. Закатила глаза и рухнула без чувств. Достаточно было просунуть ногу в щель, чтобы дверь не закрылась, и путь свободен!
В коридоре неподалеку от приемной Крутованова тосковал, душой теснился, дожидаясь меня, Лютостанский. Он был уверен, что я принесу какие-то чрезвычайные новости, руководящие указания, ориентиры на будущее. Но он и представить себе не мог, какие черезвычайные новости и указания для него лично я нес от заместителя министра. Я хлопнул его по плечу и тихонько сказал:
— Ничего! Не боись, все будет в порядке…
Любители фильмов ужасов были бы разочарованы. Чистое, выложенное кафелем помещение. Немного напоминало общепит на Краковском Предместье. Только тише и прохладнее. Ряды огромных металлических ящиков нас несколько озадачили. Как и необходимость их выдвигать и изучать содержимое.
Он заискивающе смотрел мне в глаза, и на лице его, как холодец, дрожал вопрос: пора переметнуться от Миньки? Или еще можно подержаться за прежнего благодетеля?
Я остановился, изображая глубокую задумчивость:
Вскоре я увидела, что Пулька неподвижно застыла над одним из выдвинутых ящиков.
— Где же нам посидеть? Покумекать необходимо…
— А что надо? — готовно подсунулся Лютостанский.
Я подумала, как же это справедливо, что Пулька больше не может причинить ему никакого вреда. Отыграться на нем. Он лежал, беззаботный и безразличный ко всему, а она осталась одна со всей этой жизненной неразберихой.
— Да должны мы с тобой изготовить один хитренький документ, — усмехнулся я. — Это будет ловкий крюк твоим друзьям — медицинским жидам… — Потом махнул рукой: — Нет, здесь сегодня нам никто не даст работать, тут будет светопреставление. Вот что, Лютостанский, мы, пожалуй, поедем к тебе домой. У тебя никого нет?