Прошло несколько лет, я был уже ректором АРБ, вдруг звонок от Захаровой: «Коля, мы сегодня с Денисом открыли сезон в Большом театре, а через три дня улетаем в Японию и открываем там гастроли „Лебединым озером“. Мы сидим сейчас с мамой, и я вспомнила, как ты мне сказал, что я с Родькиным танцевать буду. Тогда в это невозможно было поверить!»
— Там пятьсот шестьдесят пять.
— Значит, если учесть вероятность…
И, надо отдать должное Захаровой, она, слыша, как нынешний заведующий балетной труппой ГАБТа Вазиев пеняет Родькину на каждом шагу: «Чему тебя Цискаридзе научил? Вообще кто он такой? Чему он мог тебя за четыре года научить?» – всегда говорит, что Денис очень многим обязан именно Николаю Максимовичу. Я Свете за такие слова благодарен.
— Наш филиал у Рокфеллеровского центра расположен на стыке 53-й улицы и 6-й авеню.
4
В лифте, пока детективы спускались на первый этаж, Элли наблюдала, как Роган осматривает в зеркале свою свежевыбритую голову. Она украдкой глянула на себя, но все же решила не всматриваться. Элли по опыту знала, что ее светлые волосы, по длине доходящие до плеч, торчат сейчас в разные стороны — все из-за заколки, при помощи которой она убирала их в хвост на время пробежки, и из-за того, что она вспотела. Надо будет выбрать момент, раздобыть расческу и хотя бы умыться.
Мало того что у моих учеников намечались премьеры в июньской «Спящей красавице» (травма Лины стала для нас полной неожиданностью), у меня самого в начале июня на афише стояло две «Пиковые дамы». А Графини-то нет! Илзе Лиепа в марте родила дочку.
— Почему же нам сразу не пришло в голову проверить ту громадную гостиницу? — недоумевала Элли, не сводя глаз с дисплея, на котором шел обратный отсчет этажей.
Захожу к Янину в кабинет. Он мне: «Там у тебя „Пиковые дамы“, что делать будем?» – «Вот и хорошо, – спокойно говорю я, – ставь на спектакли Илзе». – «Ты обалдел?» Я на своем: «Ген, поверь мне, Илзе выйдет».
— Думаю, нас ввели в заблуждение первые двадцать этажей. Из-за них эта гостиница кажется больше, чем на самом деле.
Тут же набираю ее телефон: «Илзуня, привет!» Поздравляю ее в очередной раз с рождением ребенка, а потом как бы между прочим: «Как у тебя дела?» Ответ: «Я сегодня первый раз спустилась в зал, делала гимнастику». «Ну и замечательно, – радостно отозвался я, – четвертого и шестого июня у тебя „Пиковая дама“!» «Ты что?» – вскрикнул голос в трубке. «Илзуша, ты меня слышишь? Четвертого и шестого у тебя „Пиковая дама“. Я буду танцевать только с тобой». Гена неодобрительно покачал головой: «Коля, она не сможет». «Лиепа сможет!» – уверенно отозвался я.
— Это ты про бутик? Про то, что та бабушка с очочками лепетала? Так это она надвое сказала. — Элли не собиралась язвить по поводу администраторши, это получилось само собой.
Роган рассмеялся. Смех был хорошим. Громким. От души.
И мы с Илзе действительно станцевали в начале июня две «Пиковые дамы». Она часто о том вспоминает: «Если бы ты тогда на меня не наехал, неизвестно, когда бы я себя заставила войти в форму…» Я сейчас это так, с юмором, рассказываю, но со стороны Илзе это было геройство, конечно.
— Осторожней, Хэтчер. Если пройдет слух, что у тебя есть чувство юмора, наши парни так за тебя возьмутся, что я не смогу тебя защитить. Да, но при условии, что ты все-таки найдешь время заскочить в душ.
5
Накануне моих «Пиковых дам», 30 мая 2010 года, Семёновой исполнилось 102 года. Мы с Леной Андриенко и Ирой Зибровой позвонили ее родным, попросили разрешения проведать и поздравить Марину Тимофеевну.
Пришли. Принесли цветы, какие-то подарки. Но увидеть Марину разрешили только мне: «Коля, постарайся, чтобы она тебя не видела. Не надо ее волновать. Ей не очень хорошо сейчас, но ты можешь на нее взглянуть». Семёнова на тот момент уже из дома не выходила, как она мне рассказывала по телефону: «Гуляю на балконе, смотрю телевизор, читаю книги». Я подошел к двери ее комнаты, знакомой до мелочей…
Поток машин, характерный для утра понедельника, полился из тоннеля Линкольна в Мидтаун. Роган то и дело сигналил передними фарами и уже через четыре минуты вырулил на круговую дорожку у входа в «Хилтон» со стороны 6-й авеню. Поставив машину позади здоровенного автобуса «Трейлуэйз»,
[9] он показал служащему жетон, и они с Элли, пробираясь сквозь толпу подростков, которые были одеты в футболки с эмблемой оркестра школы Джона Маршалла, направились в вестибюль гостиницы. Юные музыканты, обвешанные рюкзаками и футлярами с инструментами, болтались туда-сюда в ожидании посадки в автобус; многие из них, достав мобильники, делали последние кадры с видами Манхэттена.
Марина Тимофеевна проживала с семьей дочери в большой кооперативной квартире, деньги на которую зарабатывала, колеся по родным просторам с бесконечными концертами, хотя находилась уже в возрасте.
Семёнова как-то заявила мне не без гордости, что принимала непосредственное участие в планировке своих апартаментов. Все комнаты в них выходили в холл, который в доме прозвали библиотекой. Первая слева дверь вела в половину Марины, там находились ее гостиная и спальня.
Элли поняла, что они попали в нужное место, когда заметила двух девушек, стоявших в другом конце вестибюля, возле конторки посыльного. Слов с такого расстояния было не разобрать, но повышенный тон беседы говорил о том, что девушки очень взволнованны. Похоже, они спорили, но потом одна расплакалась, а другая обняла ее за плечи. Посыльный в красной униформе и фуражке с кокардой смущенно глядел на девушек, явно желая устраниться.
В зале стоял солидный обеденный стол, рядом висело огромное зеркало, на противоположной стене крепился балетный станок с квадратом дощатого пола вместо паркета.
Джей Джей направился к стойке, однако Элли, схватив его за локоть, кивком указала на встревоженных девушек.
…Узнав, что я делаю в своей долгожданой квартире ремонт, Семёнова буквально заставила меня поставить там балетный станок. Сказала деловито: «Сначала на нем будет сохнуть белье, а потом он будет тебя кормить!» Намекая, что, если наступят тяжелые времена, можно жить на частные уроки. Я не ослушался, исполнил все, что Марина Тимофеевна велела, и даже больше: у меня в квартире есть не только станок, но даже коридор, превращенный в маленький репетиционный зал. Так что с голоду умереть не получится.
— Пойди расспроси их, — велел он. — Я покажу ключ портье и попробую что-нибудь разузнать.
В гостиной Семёновой, справа, находилась дверь, которая вела в ее спальню. Над дверью висел… портрет Улановой! Что греха таить, это было далеко не самое удачное изображение Галины Сергеевны. Проходя под ним, Семёнова обыкновенно поднимала туда глаза и с явным удовольствием произносила: «Ой, мне так нравится этот портрет Галки! Ей он не понравился, а я купила!»
По пути к конторке посыльного Элли смогла уловить завершающую часть разговора.
…Я затаился около двери в семёновскую гостиную так, чтобы Марина меня не видела. Она сидела за столом. Зашла сиделка, которая за ней ухаживала. Они о чем-то заговорили, о чем-то совсем обыденном, незначительном…
— Мы не можем уехать без Челси. — У плачущей девушки были темно-каштановые волосы, собранные в хвост и прихваченные черным ободком. На ней был розовый спортивный костюм и теннисные туфли «Пума».
Я постоял, посмотрел, послушал, почувствовал, как глаза мои предательски налились слезами. Внутри все сжалось в комок, в носу защекотало. Неслышно отступив от дверного проема, я шагнул в глубь холла… Как оказалось, я видел Семёнову в последний раз…
Подруга гладила ее по плечу, пытаясь успокоить.
— Я не говорила, что мы должны уехать без нее. Я просто сказала, что нам пора в аэропорт. Возможно, Челси уже там.
6
Роль утешителя досталась щупленькой брюнетке со стрижкой эльфа. Из-за пояса ее джинсов виднелась верхняя часть какой-то татуировки. Нахмурившись, девушка посмотрела на свои часики.
— Мы все равно опоздаем на рейс. Уже почти семь часов.
В 2018 году, во многом благодаря участию руководителя PR-службы академии Г. Л. Петровой, в Петербург из американского Индианаполиса прилетел художник В. С. Косоруков – муж И. П. Дешковой, известный в мире под именем «Русский Дега».
— Сказали ведь, что его задерживают, — напомнила ей девушка с хвостиком. Она уже почти перестала плакать. — Челси не могла бы так поступить с нами.
Еще один посыльный пробежал мимо расстроенных подружек и схватил ключи от машины, лежавшие на конторке.
Ирина Павловна уговорила его и меня на создание портрета, строго сказала: «Коля! Валера написал в Большом театре портреты практически всех выдающихся артистов, хореографов, педагогов, в том числе многократно рисовал Семёнову, Уланову, Максимову, Лавровского, Бессмертнову, Васильева и Григоровича твоего любимого. Это уникальная „золотая серия“, в нее ни по какой протекции не попасть. Нужно обязательно сделать твой портрет! Ты же последний в этой когорте».
— Андейл! — крикнул он, пролетев мимо растерянного товарища, которого задерживали девушки.
— Так вам нужно такси?
Во время сеансов Валерий Стефанович с юмором вспоминал о Большом театре. Он как художник отдал ГАБТу более 30 лет жизни. Как говорится, дневал и ночевал в репетиционных залах, за кулисами.
От этого вопроса заплаканная девушка снова принялась всхлипывать; посыльный наконец сдался, схватил со стойки ключи и ринулся к выходу.
— Вам нужна какая-нибудь помощь? — спросила Элли.
В театр Косоруков пришел совсем молодым – студентом художественного института им. В. И. Сурикова, труппой тогда руководил Л. М. Лавровский. Однажды после какого-то спектакля Валерий в кулуарах театра восторженно и громко отозвался о ком-то из исполнителей: «Когда я закончил свою речь, понял, что сделал это напрасно. Лица окружающих словно прокисли и окаменели, в воздухе повисла пренеприятнейшая пауза».
Девушка-эльф бросила на нее раздраженный взгляд, словно внимание посторонних только усугубляло неоправданную драму.
— Все хорошо, мэм. Мы не хотели устраивать сцену.
Свидетельницей моего фиаско оказалась Елизавета Павловна Гердт. Она деликатно взяла меня под руку и, отведя в сторону, сказала тихим голосом: «Валерий! Не забывайте, в театре: всюду ушки, ушки, ушки!» Я понял, что здесь надо быть очень осторожным в своих высказываниях, какими бы они ни были.
— Можете не извиняться. — Элли показала свой жетон, пристегнутый к поясу брюк. — Вы ищете кого-то из друзей?
— Она просто задерживается. Все нормально…
Косоруков часто рисовал на классе у Семёновой. Делая быстрые наброски в своем альбоме, рядом он мог записать замечания Марины Тимофеевны ученицам: «Смягчи кисть, смягчи, говорю! У тебя в руках весь твой характер!» или «То, что ты сейчас сделала, – это полная победа… полная! Над искусством!»
— Да перестань же, ничего не нормально, Джордан. — Заплаканная девушка скинула с плеча руку подруги. — Она пропала. Должна быть здесь, а ее нет. Она знала, во сколько мы уезжаем, но не пришла. Она… она пропала.
Семёновой молодой художник, видимо, тоже импонировал, иначе она бы его даже на порог не пустила. И, когда Валера заговорил с Мариной Тимофеевной о портрете, та не только согласилась, но пригласила его к себе домой, как она выразилась, чтобы «поболтать без посторонних глаз». Семёнову ведь многие выдающиеся художники рисовали: Н. Н. Вышеславцев, А. Р. Эберлинг, А. В. Фонвизин. Она в живописи разбиралась.
Элли почувствовала боль, которую девушка вложила в это слово. Она произнесла его с осознанием того, что пропасть — значит не просто находиться неизвестно где.
«В назначенный час, – рассказывал Валерий, – я оказался дома у Семёновой. За мной увязался мой приятель, музыкант Игорь Амчиславский, обожавший Марину Тимофеевну с детства. Его отец в годы ее выступлений был директором оркестра Большого театра.
Миниатюрная девушка со стрижкой эльфа и татуировкой, та, которую, по всей видимости, звали Джордан, сказала, что им просто нужно в аэропорт. Если они смогут добраться туда, они возьмут билеты на более поздний рейс и подождут Челси там.
Семёнова находилась в прекрасном расположении духа. Над дверью в соседнюю комнату я неожиданно увидел не самый комплементарный портрет Улановой. На стене – пару акварельных портретов Семёновой работы Фонвизина. „Замечательные!“ – не удержался я. „Да, я тоже их люблю. Но их было не два, а три. Пока моя домработница не умудрилась протереть один из них мокрой тряпкой! Они без стекол висели“.
— Сказала же, я никуда не поеду.
Джордан что-то пробурчала себе под нос. Услышав сказанную фразу, Элли понадеялась, что заплаканная девушка ее не разобрала.
Мы с Мариной Тимофеевной присели за стол, обсуждая, каким будет ее портрет, а мой приятель продолжал рассматривать картины, висевшие на стенах гостиной. Внезапно он издал торжествующий вопль: „Боже!“ Замерев перед высокой этажеркой, на которой красовался роскошный старинный самовар, украшенный гирляндой медалей, Игорь воскликнул: „Вот она – истинная красота!“ На тот момент мой приятель был помешан на коллекционировании самоваров, покупал их, даже по деревням за ними ездил.
Однако она все поняла и выдала вполне предсказуемый ответ.
— Ты серьезно? Челси пропала, а тебе пришло в голову сказать, что ты убьешь ее? Ты хоть понимаешь, насколько это отвратительно?
Лицо Семёновой, еще секунду назад такое любезное, приняло недоброе, подозрительное выражение. Я тоже напрягся. „Валера! – продолжил Амчиславский страстно. – Вот будет здорово, если ты напишешь Марину Тимофеевну на фоне этого самовара! Гениальный портрет получится!“
— Так, постарайтесь-ка успокоиться, обе. Тебя зовут Джордан? — Элли обратилась девушке с татуировкой. Та кивнула. — Так вот, Джордан, никто никого не будет убивать.
Тут грянул гром. „Что-о-о-о-о-о?“ – грозным рокотом пронеслось по комнате. Семёнова медленно привстала со своего стула: „Меня?! Великую Семёнову на фоне самовара?! Ишь что удумал! Вон отсюда!!! Вон! Вон!“
— Ну да, извините. Прости, Стеф.
— А ты Стеф? — спросила Элли заплаканную девушку.
С невероятной ловкостью она подскочила к Игорю: „Вон, я сказала!!!“ Лупя его шалью, свернутой в тугой жгут, Марина Тимофеевна гнала беднягу до самой двери и даже выскочила вслед за ним на лестничную клетку, желая убедиться, что этот болван действительно убрался вон, убежал.
— Да, Стефани. Стефани Хайдер.
Я замер, не смея пошевелиться. Семёнова появилась в комнате с победоносным видом. „Валерий, вы больше этого… человека ко мне не водите! Какой-то он… подозрительный! – и с негодованием добавила: – Ну надо же, чтоб такое пришло в голову! Меня! Меня – на фоне самовара! Дурак! Ей-богу, дурак!“
— Хорошо. По всей видимости, вы расстроены, но я хочу, чтобы одна из вас, только одна, — добавила Элли, подняв палец, — рассказала мне, что произошло. Ты можешь это сделать, Стефани?
Стоит ли говорить, что после этого случая все разговоры о семёновском портрете прекратились. Какое-то время я даже на класс к Марине Тимофеевне рисовать не ходил, боялся, что она меня просто выгонит, вспомнив про самовар», – завершил свой рассказ Валерий Стефанович.
Девушка несколько раз всхлипнула и нервно подтянула хвостик.
— Мы на каникулы приехали. Наш рейс вылетает утром — собственно, уже сейчас. А нашей подруги Челси нет.
7
— Но… — хотела вмешаться Джордан.
Семёновой не стало 9 июня 2010 года. Она пережила Матильду Кшесинскую на три года… Вспомнилось, как в Австралии на берегу океана в симпатичном ресторанчике Марина вдруг заявила, что хочет «пережить эту стерву Кшесинскую». Семёнова слов на ветер не бросала.
— Твоя очередь еще настанет, — заверила Элли, подняв руку.
В театре вывесили некролог. Прошло три дня – никакой информации ни о прощании, ни о похоронах. А жизнь идет. Репетирую, потому что у меня две «Спящие красавицы», 15-го и 17-го июня. И вдруг до меня доходит известие, что семье Семёновой отказали в захоронении Марины Тимофеевны на Новодевичьем кладбище и что хоронить ее будут на Троекуровском.
Стефани подгонять не пришлось.
Удивительно! Но никому, кроме меня, это не показалось странным. Я начал выяснять – почему человеку такой величины, как Семёнова, великой балерине, Народной артистке СССР, Герою Социалистического труда, лауреату всех возможных и невозможных премий и наград, отказано упокоиться в Пантеоне Великих? И, к своему ужасу, понял, что Большой театр не ударяет даже палец о палец, что ни одна семёновская ученица народная-разнородная даже бровью не повела, ресницами по этому поводу не моргнула!
— Вчера вечером мы ходили в клуб. Было уже поздно, но Челси не хотела идти домой. Она не пошла вместе с нами. Мне следовало остаться с ней, но нужно было домой. А она обещала!..
Джордан снова обняла подругу за плечи, и на этот раз Стефани сопротивляться не стала. Сквозь слезы и всхлипы она продолжила:
Я бросился поднимать свои связи. Позвонил в мэрию, попал на какую-то тетку, объяснил ситуацию. А она мне: «Ну, вы соберите документы, предоставьте нам записи, как ваша Семёнова танцевала, мы посмотрим, созовем комиссию и установим – достойна ли она упокоиться на Новодевичьем». Тут я, как говорится, взвился!
— Глядя мне в глаза, она пообещала, что к этому времени вернется. Обещала, что будет здесь. Обещала! А ее нет. Что-то с ней случилось. Что-то плохое.
13 июня. Глубокой ночью бросился звонить Тохтахунову, тот – Кобзону. А Иосиф Давыдович очень любил Марину Тимофеевну, они дружили. На следующий день сижу с Аликом в коридоре гостиницы «Пекин», где у Иосифа Давыдовича как у депутата приемная находилась. А в коридоре очередь… дня на три, мне аж дурно. Теряю последнюю надежду: «Алик…» «Да успокойся ты!» – слышу в ответ.
Роган сделал цифровой снимок девушки из парка Ист-Ривер, но Элли не хотелось, чтобы ее опознавали таким образом. Во всяком случае, не в переполненном вестибюле гостиницы. И не сейчас.
Прямо с самолета в «Пекин» приезжает Кобзон, заводит меня к себе в кабинет, набирает прямой телефон мэра Москвы Ю. М. Лужкова. Его ответ меня окончательно пригвоздил. Оказалось, что недавно стали действовать новые правила: чтобы захоронить кого-то на Новодевичьем федеральном кладбище, на правительственном уровне должно быть принято соответствующее распоряжение. «Без него я не имею права ничего делать», – честно признался Юрий Михайлович.
— У вас есть фотография подруги?
8
Девушки покачали головами.
Правительственный уровень… Я много лет дружу с И. И. Шуваловым и его семьей. Мы познакомились, когда Игорь Иванович еще никакой должности в правительстве не занимал. Выйдя от Кобзона, я Шувалову и позвонил.
— Точно? — Элли вспомнила, как ребята из школьного оркестра делали снимки на телефоны. — Ни в мобильном, нигде?
В театре, когда меня со всех сторон спрашивали, что с похоронами Семёновой, сдерживаясь из последних сил, я рявкал: «Не разрешаю ее хоронить, и всё!!!» Хотя на самом деле я не имел никакого права «не разрешать» или «разрешать». Родственники Марины Тимофеевны растерялись, не верили, что получится добиться ее захоронения на Новодевичьем.
— А, да. Ну конечно. — Девушка, которую звали Джордан, подошла к сумкам, громоздившимся в уголке, возле стойки посыльного. Порывшись в большой белой сумке, она вытащила клатч из лакированной кожи и принялась разбираться в его плотно упакованном содержимом. — Извините. Для полетов надо раскладывать вещи в две сумки.
15 июня. Семёнова по-прежнему в морге. У меня вечером «Спящая красавица» в Кремлевском дворце. Мобильный телефон там ловил, только если ты выходишь на сцену, чуть ли не на рампу. Оттуда я и звонил Шувалову до спектакля и между актами. Игорь Иванович мне тоже отзванивал: «Коля, не волнуйся, сделаем». Он поставил всех своих людей на уши. Весь его кабинет, кабинет первого заместителя председателя Правительства РФ, делал бумаги, необходимые для погребения Семёновой на Новодевичьем кладбище. Не Большой театр!
Наконец она извлекла айфон и, несколько раз нажав на кнопки, передала его Элли.
Выяснилось, что на этих бумагах требовалась резолюция В. В. Путина, тогда находившегося в ранге премьер-министра РФ. Он был в какой-то поездке, чуть ли не на Дальнем Востоке.
— Это вчера вечером, за ужином. Вот она, в серединке.
В Большом театре вывесили объявление, что 17 июня состоится прощание с Семёновой и ее похороны на Троекуровском кладбище. Кто-то в театре мне сказал: «Всё, нельзя больше тянуть! Восьмой день, как Семёнова умерла». Это уже не то, что не по-христиански, это уже просто ни по какому… Ужас.
Элли взяла айфон и всмотрелась в снимок. Подружки прижались друг к другу, застыли на миг, широко улыбаясь, как будто смеясь. А вот случайный очевидец на заднем плане вовсе не выглядел таким довольным. Вероятно, девчонки слишком уж расшумелись в ресторане. По крайней мере их последний совместный вечер прошел весело.
И вырывают могилу для Марины Тимофеевны на Троекуровском кладбище. По просьбе семьи я должен был стать распорядителем на ее похоронах. Поздно вечером 16 июня раздался звонок, Шувалов: «Коля, пока тишина, но мы еще бьемся».
Экран был маленький, но все три лица можно было как следует разглядеть. Справа Стефани Хайдер с распущенными волосами и сверкающими глазами, совсем не такими, как сейчас — покрасневшими и припухшими. Слева Джордан со стрижкой эльфа.
17 июня рано-рано утром звонок Игоря Ивановича: «Коля, документы с резолюцией получены».
Когда родственники поехали в морг забирать Марину Тимофеевну, они еще не знали, что есть решение по Новодевичьему. Место для захоронения я попросил выбрать Колю Федорова, в прошлом солиста Большого театра, которому можно было довериться. А сам позвонил одному из замов Иксанова, чтобы поставить руководство ГАБТа в известность о случившемся. Услышав в ответ почти завистливо произнесенную фразу: «Как тебе это удалось?» – «Других вопросов нет?» – устало сказал я, уже ничему не удивляясь.
Элли узнала и девушку в центре. Узнала светлые волосы, длинные и блестящие, позже грубо обрезанные. И красную блузку без рукавов, наверняка подобранную под длинные сережки из малиновых бусин, выглядывавшие из-под роскошных светлых локонов. Узнала улыбающееся лицо, которое потом использовали, как разделочную доску.
9
Уход Семёновой я переживал очень тяжело. Когда не стало Улановой, я был молод и в чем-то беспечен, а вот когда ушла Марина Тимофеевна, я был уже взрослым человеком и мог ощутить всю тяжесть этой утраты. Считаю, что три женщины в моей жизни самые главные, самые любимые, самые основные: няня, мама и Марина Тимофеевна.
Глава 6
Семёнова была для меня абсолютно всем: бабушкой, второй мамой, самым верным другом, коллегой, педагогом, человеком, с которым я мог говорить обо всем на свете. Когда мы находились вдвоем, я не чувствовал разницы в возрасте вообще никакой. За те годы, которые мы вместе провели, о нас в театре какие слухи только ни ходили. Марина с большим юмором это воспринимала, и мы каждый раз хохотали над такими сплетнями и теми дураками, кто их распускал то ли из зависти, то ли от бессилия и собственной никчемности.
Когда Элли было семь лет, ее отец однажды вернулся домой с забинтованной головой.
Я уже рассказывал, что часто на гастролях у нас с Семёновой была общая дверь между номерами, и она не закрывалась на ключ обычно. Марина мне могла в любой момент в стену постучать, если что.
Джерри Хэтчер больше месяца работал по делу о пропавшем ребенке. О пропаже дочери семья знала больше тридцати суток. Больше месяца они знали, что в последний раз девочку видели, когда та выходила из Кипарисового парка со взрослым мужчиной, чью внешность никто не мог описать.
Однажды слышу – стучит. Захожу к ней – она сидит в кимоно с распущенными волосами, я не удержался: «Ой, Пиковая дама!» Это задолго до постановки «Пиковой дамы» Р. Пети происходило. А у нее на столе всегда пасьянс был разложен, ее это очень развлекало. И сидит она, как старая Графиня, за этим пасьянсом, величественная, роскошная, хоть и не прибранная совсем.
Отец Элли сосредоточился на подозреваемом, которого ранее задерживали в этом парке за непристойное обнажение перед детьми. В день похищения этот тип не явился на работу. На следующий день тоже. Улика была шаткой, а дело — громким. Отец Элли сумел получить ордер. Он обнаружил тело девочки в бочке, спрятанной под ванной комнатой, прямо под новеньким джакузи подозреваемого.
Как-то утром зашла ко мне в номер, я ахнул: «Марина Тимофеевна, ну что вы сделали? У вас на блузке ни одной пуговицы!» Она вечером, видимо, пуговицы пока расстегивала, от нетерпения их просто оторвала. Утром, обнаружив непорядок, недолго думая блузку брошкой заколола, чтобы та не распахивалась. Я говорю: «Снимайте, я вам сейчас пришью пуговицы». Она нехотя опустилась на стул. Сидит, наблюдая без всякого одобрения, как я с ее пуговицами вожусь, начинает ворчать: «Пришивай быстрее, я кушать хочу!» Я ей, как малому ребенку: «Сидите! Не надо было обрывать!» Она вдруг на полном серьезе: «А что, колготки тоже зашьешь?» – «А с колготками-то что случилось?» Она юбку приподняла, а там дырки! «Господи, что ж вы в них делали? Как будто…» – «Как тебе не стыдно, мальчик, какой ты невоспитанный!» – хихикнула она, оживившись. «Такие дырки как можно было сделать?» – «Ногтем зацепила». – «Пойдемте, купим новые». Марина: «Зачем? Так даже лучше, продувает, щиколотка же нормальная, никто не видит». И мы, не сговариваясь, залились смехом…
Три дня спустя, сообщая новость семье ребенка, детектив Джерри Хэтчер говорил о девочке в прошедшем времени. Он не знал, как нарушить затянувшееся молчание родителей — они сидели бок о бок на диване, не сводя глаз со вставленного в рамку портрета их дочки-второклассницы. «Все говорят, у вашей дочки была такая улыбка, что в комнате светлело», — сказал он тогда.
Это сентиментальное замечание было высказано из добрых побуждений. Возможно, оно было банальным, но шло от чистого сердца. Отец убитого ребенка опрокинул кофейный столик и с такой силой толкнул Джерри Хэтчера, что тот шарахнулся головой о каминную полку. За что? За то, что слишком рано заговорил в прошедшем времени.
10
Среди воспоминаний Элли об отце было множество таких историй. Другие папы, вернувшись с работы, рассказывали о встречах с клиентами. Трудностях на маршруте доставки груза. Или сложном перекрестном допросе свидетелей в суде. Эллин папа объяснил, почему у него забинтована голова, и раз уж пришлось попутно рассказать историю о восьмилетней девочке, похороненной в бочке, ничего не попишешь.
Гроб Семёновой из театра выносили премьеры. Приехали на Новодевичье. Вижу, молодые артисты венки несут и среди них… Родькин, которому вечером выходить в Голубой птице!
Тогда Элли еще не осознавала этого, но она училась на его историях. В тот самый день она поняла, что никогда не следует использовать прошедшее время. Даже сообщая новость семье. Даже после официального опознания. Даже когда тело уже предано земле. До тех пор, пока сами родственники не начнут употреблять прошедшее время, о погибшем стоит говорить в настоящем.
Стоим ждем. Весь наш «семёновский полк» в сборе, лица зареванные. Все в черном. И вдруг Зиброва говорит: «Слушайте, сейчас Марина бы нас увидела – убила бы, сказала: „Что вы, дуры – девки, все в черное оделись, как будто на похоронах?!“» Семёнова черный цвет ненавидела. Нас словно прорвало, мы сквозь слезы рассмеялись. Конечно, Марина именно так бы и сказала…
Конечно, подруги Челси по-прежнему говорили о ней в настоящем. Они не знали, что ее тело лежит на столе из нержавейки в лаборатории судмедэксперта.
Подошла дочь Семёновой – Е. В. Аксёнова, приобняла меня: «Коля, спасибо, я вообще не верила, что ты сможешь это сделать».
На выходе с кладбища Янин, шедший рядом, вдруг мне и говорит: «Надо же, Колька, как Марина тебя просчитала!» Я оторопел: «В смысле?» – «Она поняла, что мальчик ты – бедный, одинокий, она вложилась в тебя – и посмотри, сколько ты сделал для нее». «Ген, а тебе не кажется, что она видела во мне что-то другое?» – не зная, как реагировать на такую фразу, пробормотал я. «Ой, Коль, – тяжело и уже совсем не притворно вздохнул Янин, – кто сейчас для кого просто так что-то делает?!» От его откровенного цинизма у меня дыхание перехватило. Как ему такое в голову могло прийти!
По 13-му участку Роган шел впереди всех — мимо стойки дежурных, комнаты совещаний, двух зарешеченных отсеков для задержанных и дальше по узкой лестнице на третий этаж в отдел убийств. Детективы быстро прошли через помещение отдела, до предела заставленное столами, стульями, картотечными шкафами и разнокалиберными коробками с уликами, ожидающими описи. Джек Чен, один из юных гражданских сотрудников, сидел на высоком стуле за стойкой приемной.
Но, к счастью, среди участников этой печальной истории были и совсем другие люди. 17 июня я всегда пишу SMS-сообщение Шувалову с благодарностью за Семёнову, сколько бы лет ни прошло…
Вытащив из кармана двадцатидолларовую купюру и протянув Чену, Роган попросил его принести два кофе и слоеные пирожные. Из-за спины напарника Элли показала Чену три пальца и подмигнула.
Обходя столы, Роган направился в дальний угол отдела, затем вышел в коридор, ведущий к трем комнатам для допросов. Миновав первые две, он открыл последнюю и придержал дверь, пропуская Стефани, Джордан и Элли. Комната для допросов № 3 располагалась в самом конце коридора, реже использовалась и поэтому была самой приличной.
Вечером, перед началом «Спящей красавицы» в Кремлевском дворце, я вышел к зрителям и сказал слова о Семёновой. И все 6000 зрителей встали на минуту молчания. Если бы мне не пришло в голову это сделать, ни один человек в театре о том бы не позаботился. Родькин в Голубой птице выглядел очень хорошо, достойно.
Там стояло всего три стула, а в центре — небольшой стол с ламинированной столешницей. Два слева. Один справа. Два детектива. Один подозреваемый. Так и было задумано.
Как я сам танцевал в тот день, честно говоря, не помню. Были у меня ноги, не было у меня ног? Но зритель принимал спектакль по-особенному, тепло.
Девушки стояли в нерешительности, пока Элли не указала им на стулья. Джордан и Стефани сели рядом, бок о бок.
Начали с имен и дат рождения. Встревоженная шатенка с хвостиком и ободком — Стефани Хайдер. Брюнетка с короткой стрижкой и татуировкой на пояснице — Джордан Маклафлин. Их пропавшую подругу звали Челси Харт.
Поздно вечером в тот день мне позвонила Т. А. Тарасова, которая тоже пришла на Новодевичье. С Семёновой многие годы дружила не только она, но и ее отец – легендарный хоккейный тренер А. В. Тарасов. Татьяна Анатольевна сказала: «Коля, за то, что ты сделал для Марины, я опустилась бы перед тобой на колени, – и после паузы добавила: – Если бы могла потом с них подняться».
Элли быстро записала в блокнот все три имени, в этом самом порядке. Последнее она обвела в кружок. Всем девушкам было по девятнадцать лет.
11
Роган предоставил ей право вести допрос.
В конце июля Bolshoi Ballet приехал на гастроли в Лондон, где мне предстояло танцевать в Covent Garden «Пахиту» и «Корсар». И уже, как я теперь понимаю, от нашего руководства поступила команда Цискаридзе как следует поприжать… Ну, я же плохо танцую. Все остальные-то премьеры хорошо танцуют. Кстати, в Интернете есть запись нашей с А. Воронцовой «Пахиты» 2010 года, там видно, в какой я форме.
— В гостинице вы сказали, что приехали в Нью-Йорк на весенние каникулы.
— Верно, — подтвердила Стефани. — Мы прибыли во вторник. Должны были улететь сегодня утром. Прошлой ночью Челси не вернулась в отель и, когда мы должны были выезжать в аэропорт, ее тоже не было.
«Пахиту» в ГАБТе реконструировал Ю. Бурлака – снова как бы восстановление по нотациям Н. Сергеева. Когда я хореографию à la Петипа, декорации и костюмы увидел – понял, что мой герой Люсьен д’Эрвильи обязательно должен иметь усы, ведь он – офицер французской армии. Выходя в «Пахите», я всегда рисовал себе усы. И все мои ученики, кто выходит в «Пахите», всегда усы себе рисуют.
Джордан поерзала на стуле. Похоже, она до сих пор думала о полете домой.
— Когда вы в последний раз видели Челси? — спросила Элли.
Но сегодня даже трудно представить, какой скандал разразился в Лондоне из-за этих усов! Особенно расстарались в газете The Times. Там написали, что мои усы – это ужас ужасный и что несчастный Мариус Петипа по этому поводу в гробу переворачивается. Вероятно, время честных, профессиональных рецензентов и в Англии кануло в Лету.
— Вчера ночью. Ну, можно даже сказать, сегодня утром. Мы поздно вернулись.
— Чем же вы занимались?
Я не поленился, написал письмо главному редактору The Times. Мне абсолютно не нужны были его извинения, но я хотел, чтобы там обратили внимание на некомпетентность людей, которые для них пишут. Тем более в The Times. К письму я приложил фотографии М. Фокина в «Пахите» с усами. Пусть полюбуются!
Девушки уставились в стол. Стефани старательно разглядывала свои перламутрово-красные ногти. Джордан покусывала нижнюю губу.
«Корсар» же, напротив, прошел с огромным успехом. Всю сцену засыпали цветами. Мои поклонники, которые, конечно же, находились в курсе всех рецензий и последовавших за тем событий, устроили мне, как обычно, роскошный душ из цветов на финальном поклоне. И никто из театра этого «безобразия от Цискаридзе» предотвратить не смог. Мои коллеги, как повелось, не постеснялись в лицо заявить, что я опять купил весь зрительный зал…
12
Сентябрь 2010 года. Сезон начался, как обычно: «Шопениана», «Лебединые озера». 30 сентября в день памяти св. Веры, Надежды, Любови и их матери Софьи исполнялось 95 лет со дня рождения С. Н. Головкиной. В ГАБТе решили отметить это событие одним из лучших спектаклей Софьи Николаевны – «Баядеркой», в котором я должен был танцевать с ее ученицами: Н. Грачевой – Никией и М. Аллаш – Гамзатти.
— У вас потерялась подруга. Думаю, мы не станем обращать внимания на вашу прогулку по барам.
Вдруг меня вызывают к Иксанову: «Вы можете отказаться от спектакля?» – «Что случилось?» – «Степаненко хочет танцевать этот спектакль, это будет ее последняя „Баядерка“. Она не хочет с вами танцевать. Она – ученица Головкиной». «Но Надя Грачева тоже ученица Софьи Николаевны. Как вы ей это объясните?» – возмутился я. «Да, как-то нехорошо по отношению к Грачевой получается…» – почесал затылок директор.
— Мы в клуб ходили. Ушли оттуда примерно в полтретьего. — Стефани умолкла и опустила голову. — А Челси осталась.
Новый звонок от руководства: «Семья Головкиной хочет, чтобы танцевала Степаненко!» – «Семья против меня имеет что-нибудь?» Я знал, что Володя Гайдуков и его жена ко мне всегда очень хорошо относились. «Нет-нет-нет, что вы, они вас любят. Но Степаненко хочет танцевать с Уваровым, она уже пообещала ему этот спектакль!» – «Мне кажется, обещать в театре могут только те, кто на это имеет право. Если мы начнем мериться регалиями, то Степаненко мне проиграет».
Элли черкнула у себя в блокноте: «2.30».
— Где она осталась? Название у этого клуба есть?
В общем, интриговала Галя, интриговала, но скинуть нас с Грачевой с этой «Баядерки» не получилось. Потому она ходила по театру, рыдала, жалуясь на каждом шагу, что я лишил ее возможности станцевать «Баядерку» в последний раз. К слову сказать, Степаненко прощалась со сценой не один год…
— Да. Он называется «Пульс».
Помню такой случай. Галя какое-то недолгое время репетировала с Е. С. Максимовой. Однажды подходит: «Коля, я хочу станцевать „Щелкунчик“!» А ей уже 45 лет. Я аж крякнул: «Ты нормальная?» – «Но я хочу! И хочу, чтобы ты со мной станцевал». Вижу, она уперлась, отступать некуда, начал торговаться: «Пока я не попробую тебя поднять в „свечку“, ничего не могу обещать».
Элли была почти уверена, что слышала про это место — одно из самых новых и клевых заведений Манхэттена среди множества подобных. Правда, для нее такие места были слишком крутыми, и она редко ходила туда.
Пришлось пробовать «свечку» – ну не откажешься же! И с первого раза Степаненко туда, наверх, на моих вытянутых руках взлетела…
— Это в районе Мясного рынка, верно?
В коридоре встречаю Максимову: «Коля, я по поводу „Щелкунчика“, о Гале хотела с тобой поговорить… Объясни ей, что не надо ей этого делать. Ну что это будет такое?» Я «в кусты»: «Катерина Сергеевна, это ваша ученица, вы ей и объясняйте». – «Она меня не слушает». – «А вы думаете, она меня слушает?» Катя руками взмахнула от досады: «Коля, этого нельзя допускать. Какая она – Маша?» Я: «Ну, не Маша, конечно, а Мышильда – дочь Мышиного короля, старшая!» Максимова так хохотала.
Девушки кивнули.
Но деваться некуда, репетируем-репетируем… Однажды захожу в зал, а Степаненко с Максимовой сидят, болтают. Я удивился: «Что такое?» Галя вдруг важно: «Знаешь, мы тут подумали с Екатериной Сергеевной и решили, что мне не надо „Щелкунчик“ танцевать». У меня гора с плеч свалилась! Спасибо, господи, избавил от позора! Вернее, спасибо Максимовой, она гениально ситуацию разрешила…
— В какие еще клубы вы ходили?
— Больше ни в какие, — покачала головой Стефани. — Это все.
Видимо, намучавшись с Галей, которой на протяжении всего I акта полагалось изображать маленькую девочку, Екатерина Сергеевна ей предложила: «В „Щелкунчике“ очень важная сцена – детские танцы. Пойди, надень платьице, возьми куклу». Степаненко пошла, надела детское платье, взяла куклу в руки. Максимова ей: «Галь, надень бантик, надень бантик». Галя взяла бантик… «А теперь посмотри на себя в зеркало», – сказала Екатерина Сергеевна. Понятное дело, что Галя там увидела! Мышильду – старшую дочь Мышиного короля! Она бантик сняла и молча вышла из репетиционного зала…
— Ты уверена? Никуда больше не заскакивали? Может, просто забыла?
Я теперь всегда в таких ситуациях говорю артисту или балерине: «Галя, надень бантик!»
Девушки покачали головами. Они ходили только в один клуб.
13
— Вы пошли в клуб прямо из гостиницы? — спросила Элли.
Станцевав «Баядерку» в честь С. Н. Головкиной, я сел в самолет и улетел в Вильнюс с Лунькиной на гала, посвященный 85-летию литовского балета. Подошли к театру, на афише написано «Nikolajus Cizkaridzаs», то есть Николаус Цискаридзас. Такого варианта своей фамилии я еще не видел! Но переиначивание меня на литовский лад положения, как выяснилось, не спасло. Публика нас принимала прекрасно. Однако местные националисты подняли такой вой, когда мы уехали: «Какое право имели русские танцевать юбилейный спектакль литовского балета?» В результате, Татьяну Седукову, которая руководила труппой около 20 лет, вложила в нее столько сил, обвинили чуть ли не в предательстве национальных интересов и уволили.
Девушки заговорили разом, затем Джордан снова уступила подруге.
Сезон шел по накатанному, казалось, ничто не может поколебать привычного течения жизни. Я, как положено, отрабатывал свои спектакли в ГАБТе, танцевал на гастролях в разных странах, принял участие в юбилейных вечерах в честь 85-летия М. Плисецкой в Москве и в Париже.
— Нет, сначала мы пошли ужинать. В какой-то ресторан в Маленькой Италии. Погодите, у меня осталось название. — Стефани сунула руку в свою черную сумочку и достала смятый клочок плотной желтой бумаги. Разгладив его пальцами, она прочитала: — «Луна».
Майя Михайловна всегда приглашала меня участвовать в своих бенефисах, почему-то всегда «приберегая» Цискаридзе на финал, чтобы в конце выйти в своем коронном номере «Ave Maya» М. Бежара.
Плисецкая и Щедрин ко мне исключительно относились. Когда встал вопрос о моем ректорстве в АРБ им. Вагановой, Майя Михайловна, к удивлению многих, поддержала мою кандидатуру сразу, не раздумывая, назвав меня настоящим профессионалом и дельным человеком.
Я по-прежнему много времени уделял своим ученикам – Воронцовой и Родькину. Лина потихоньку восстанавливалась после травмы. С Денисом мы в зале ежедневно шлифовали cabriole, как меня учил Н. Б. Фадеечев. На свой страх и риск я начал готовить с Денисом партию Принца в «Лебедином озере». Узнав об этом, в труппе многие над нами откровенно смеялись, мол, Цискаридзе совсем с ума сошел: Родькин – Принц, вот загнул!
Элли хотелось точно зафиксировать временную последовательность, пока девушки относительно спокойны, пока она еще не сообщила им новости. Она заставила их припомнить все, чем они занимались накануне. Завтракали «У Нормы» в 10.30. К 12.30 были в Музее современного искусства. В пять часов выпили по одному напитку в гостиничном баре. К шести вернулись в свои номера — собрать вещи. Сели в такси до Сохо в 19.15. В баре ресторана «Луна» были к восьми. Сели за столик в 20.30. Ели примерно с девяти до десяти. Вышли около одиннадцати и пешком дошли до «Пульса». Две девушки ушли из клуба в 2.30. Челси осталась.
12 декабря в концертном зале Барвиха Luxury Village прошел мой бенефис «Николай Цискаридзе в кругу друзей». Ничего подобного я в своей жизни не делал. Убедили меня в реальности такой затеи друзья, режиссеры вечера – А. Лиепа и Е. Дружинин. В результате получился радостный, яркий гала, где были и песни, и пляски, и еще бог знает что. Сначала я честно оттанцевал «Послеполуденный отдых фавна» и «Кармен. Соло», а потом вышел с Настей Стоцкой в номере из мюзикла «Чикаго», который когда-то исполнял с моей любимой Лиличкой Амарфий.
Все это было занесено в блокнот. В рамках этой временной последовательности Челси обнаружил убийца.
— Весь день вы были только втроем?
В свой день рождения, 31 декабря, я традиционно исполнил «Щелкунчик» с Воронцовой, полностью восстановившейся после травмы. Мне «стукнуло» 37 лет. Я не чувствовал приближения катастрофы. Много танцевал, был в очень приличной форме, давал класс, готовил новые партии со своими учениками.
Два кивка. Да.
Несчастия начались практически сразу после праздников. 11 января 2011 года скончался мой большой друг Феликс Бабуков. Долгие годы он являлся главным администратором театра «Классический балет». Я с ним познакомился в Кремлевском дворце съездов, будучи ребенком. Он мне всегда пропуска на спектакли труппы Н. Д. Касаткиной и В. Ю. Василёва выписывал. Поскольку в КДСе я часто появлялся, Феликс стал со мной разговаривать. Он с палочкой ходил, у него был церебральный паралич. На один из спектаклей я пришел с мамой, они подружились.
— Никаких парней?
Когда я стал артистом ГАБТа, готовил сольные партии, он, без всяких просьб с моей стороны, приносил книги по теме из библиотеки. У кого-то брал на время записи Марии Каллас, давал послушать. Водил на интересные выставки, на какие-то фильмы, закрытые показы. Бабуков был человеком театральной Москвы, его все знали и любили. Со смертью Феликса я потерял еще одного верного друга и советчика.
Две головы дружно качнулись. Нет. Элли не поверила.
14
— Тогда расскажите мне про ресторан, про «Луну». Вы ни с кем там не разговаривали?
В начале марта весь Большой театр пришел в движение, все бурлило. Поползли слухи, что с художественным руководителем балета Ю. Бурлакой не собираются продлевать контракт, который у него истекал, по-моему, 15 марта.
— Нет, — ответила Стефани. — Мы ели одни. Ну, сначала мы выпили в баре с юристами, а потом, когда сели за столик, больше их не видели.
Юра, как и я, учился у П. А. Пестова. Выпускался в одном классе с Малаховым и Ратманским, танцевал в коллективе В. Гордеева. Его всегда привлекал балет XIX века, чем он, собственно говоря, и занимается по сегодняшний день. Сменив на посту художественного руководителя балетной труппы ГАБТа своего однокашника, съехавшего в Штаты, Бурлака оказался в полном подчинении у Янина, ставшего при нем фактически полновластным хозяином балета Большого театра.
— Возможно ли, что Челси дала одному из них свой номер и встретилась с ним позже, вечером?
На моих глазах Янин так с ним беседовал: «Юра, ты сказал, о чем я тебя просил?» «Cказал», – отзывался худрук. «А как ты сказал?» – строгим голосом выспрашивал его Гена.
Стефани покачала головой.
7 марта – годовщина маминой смерти. Я, по традиции, всегда устраивал в этот день дома посиделки. Приходили те, кто маму помнил.
— Нет. Тем парням было, наверное, лет по тридцать. Староваты для нас.
На работу я не пошел, потому что 7 и 8 марта оказались выходными днями. Накануне станцевав спектакль, я позволил себе отдохнуть. После приема маминых подруг собирался ехать к друзьям за город.
— Ты в этом уверена? — спросил Роган. — Ты говорила, вы пили с ними в баре.
— Да мы с ними, в общем-то, и не знакомились, ничего такого. Челси назвала им вымышленные имена, сказала, что мы — модели, приехали в город на автошоу. Они знали, что мы дурачимся.
Я был полностью поглощен сервировкой стола и кухней, где все кипело и шкварчало под управлением незаменимой в таких случаях Нателы, когда раздался телефонный звонок. Голос Янина. Сначала он расспрашивал, не слышал ли я чего, потом поинтересовался, почему я не пришел на класс, затем вдруг: «Коль, подойди, пожалуйста, к компьютеру, я тебе письмо послал». Он знал, что я с компьютером на «вы», по электронной почте ни с кем особо не переписываюсь, если только по работе.
Элли всегда считала, что в Нью-Йорке знакомиться проще мужчинам, но эти девочки рисовали совсем иную картину.
— А как насчет клуба? Там вы с какими-нибудь парнями знакомились?
Девушки пожали плечами, но, судя по ускользающим взглядам, немного занервничали. Потом Стефани сказала:
Открываю компьютер, кликаю на письмо Гены, и вылезает что-то несусветное, невероятное количество откровенно порнографических фотографий, на которых, кроме Янина, многие знакомые по театру персонажи. Челюсть у меня прямо-таки отвисла. Гена тут же сказал, что это фикция, монтаж, и попросил, чтобы я через своих знакомых помог ему все это заблокировать.
— Она познакомилась с какими-то ребятами в одном из ВИП-кабинетов. Мы все там тусовались.
— Какие-нибудь имена запомнили? — спросила Элли.
У меня поминки, приходят люди. А я занимаюсь тем, что обзваниваю кого-то, прошу Янину помочь. Тут начинается вообще что-то невообразимое. Шквал звонков. Оказалось, такие «письма» были разосланы всем. И не просто всем, а по электронной почте по всему миру: в театры, артистам, критикам…
— Нет.
Элли посмотрела на Джордан. Та покачала головой.
Через пару часов мне позвонили знающие люди: «Коля, эти фотографии – не фикция. Все настоящее. Убрать их из Сети невозможно, тут поработали профессионалы». Я ушам своим не поверил: «Этого не может быть, потому что не может быть вообще!» Хотя слухи по театру про все такое ходили. Но слухам я никогда не доверял, тем более театральным, а вот в приметы всегда верил и верю.
— Ничего? Хотя бы имена? Или прозвища?
У Янина на стене в кабинете висела «Золотая маска», которую он, как спецприз, получил за исполнение небольшой роли Гармониста в «Светлом ручье».
Саму награду – «Золотую маску» придумал замечательный театральный художник Олег Шейнцис. Красивая штука – фарфоровая маска, типа венецианской, закрепленная на пластине в рамке.
— В таких местах очень шумно. Ты просто говоришь, типа: «Привет, классное место, был тут раньше?» В таком духе, а если хочешь и правда поговорить, надо выходить наружу.
Как-то утром захожу к Янину в кабинет, вижу – на полу осколки маски. Она каким-то образом отклеилась, упала и разбилась. Когда такое случается – это очень плохая примета, дурной знак. Я Гене про то сказал. Он со смешком: «Да ладно тебе!»
А накануне Янин купил очень дорогую машину. И прямо на нашей театральной стоянке в ней кто-то демонстративно побил все стекла. Когда определенные службы решили просмотреть камеры на предмет видеозаписи, выяснилось, что кто-то их отключил!
— А вы не видели, Челси выходила?
Я тогда сказал Гене, что напрасно он такую дорогую машину купил. На его официальную зарплату в ГАБТе приобрести ее было вообще нереально. Потому что эта машина стоила больше $ 100000. Гена возмутился, начал говорить, что я не прав и что он такую вещь заслужил. На мой прямой вопрос: «Чем?» Янин не ответил.
Головы снова качнулись.
15
На следующий день прихожу в театр. Там творилось что-то неописуемое, всюду обсуждали фотографии… Зашел я к себе в зал и всем, кто пришел ко мне на урок заниматься, сказал: «Очень прошу – мы этого не видели, мы этого не знаем, и мы об этом не разговариваем».
— Ладно, а с кем-нибудь в особенности Челси в этом ВИП-кабинете общалась? Или только с большой компанией?
Урок заканчивался, когда к нам ввалилась группа энтузиастов по свержению Янина. Ее возглавляла «главная блюстительница морали» в Большом театре – Галина Степаненко! Нарочно не придумаешь!
«Коля, ты будешь подписывать бумагу против Янина?» – «Я ничего не буду подписывать, и никто в этом классе тоже не будет ничего подписывать». Ни одна из балерин, кто у меня занимался, никто из кордебалета, ни один человек из моего класса той бумаги не подписал. Я попросил посторонних выйти из зала.
— В основном со всей компанией, — отозвалась Стефани. — Но, когда мы только пришли туда, она разговорилась с одним парнем, он как раз и привел нас в ВИП-кабинет.
Бывшие приятели и подруги Янина, еще вчера набивавшиеся ему в ближайшие друзья, заглядывавшие ему в рот, хохотавшие до упада над его остротами, теперь проводили собрание, на котором его клеймили позором, рассуждая о морали и нравственности. Через несколько дней Гена позвонил: «Я написал заявление об уходе».
— Можешь описать его?
Сажусь в свою машину, чтобы ехать в театр, водитель говорит: «Коль, ты не знаешь, почему Гена перестал здороваться?» Я ответил, что понятия не имею. Но это выглядело странным, потому что Янин в мое отсутствие часто пользовался моей машиной.
Придя домой, я открыл компьютер, впервые за все дни скандала. Вижу в Skype уведомление, что Янин удалил меня из «друзей». С чего бы это? На следующий день сталкиваемся с ним в коридоре. Гена, переодетый, идет в другой зал, прежде он у меня в классе занимался. «Ген, ты куда?» Он: «На класс». Я говорю: «Мы сегодня в другом зале занимаемся». – «А я не туда». – «Ген, я хотел тебя спросить про уведомление в Skype». Гена, смотря мне прямо в глаза, с налетом нахальства: «Да, я почистил круг своих знакомых. Оставил только близких мне людей!» И ушел. Что все это значило – я не понял.
— Он высокий, метр восемьдесят два, наверное. Такой лохматый, волосы светло-песочные. Симпатичный.
Однако эта грязная история оказалась лишь началом отвратительной кампании, которая разворачивалась на глазах у всего мира в течение многих лет. Когда вслед за разрушением исторического здания ГАБТа и демонстративным процессом отмены русской культуры на его сцене кто-то очень влиятельный, сознательно и планомерно, через ряд грязных скандалов уничтожал наше достояние, национальный бренд – Большой театр. Это не голословное утверждение, а факт, а с фактами, как известно, спорить бессмысленно.
— А, я его помню, — поддержала Джордан. — Челси была с ним часа два, наверное. Танцевали они. Крутой такой, симпатичный парнишка.
16
— Это был просто флирт, — напомнила Стефани.
Дальше было и вовсе не скучно… На начало мая 2011 года в планах ГАБТа стояли балетные гастроли в Парижской опере. А в июне вышел очередной номер глянцевого журнала, одного из самых популярных в России. Там опубликовали странную статью как бы по итогам этого турне. В ней черным по белому написано следующее: «Новоиспеченный худрук Большого театра Геннадий Янин, который совсем недавно получил звание Народного артиста РФ, вывез труппу в Парижскую оперу». Но к тому времени, как известно, Янин не только не получил никакого звания и поста, но и вскоре после порноскандала уволился из ГАБТа. Что за неувязка?
— Да знаю я. Говорю только, я заметила.
Дело в том, что для печати глянцевых изданий тогда требовалось значительное время. Июньский номер верстали и отправляли в типографию аж в феврале. «Команда поддержки» Гены, судя по всему, поторопилась и запустила победную PR-кампанию раньше времени.
— Значит, тебе он тоже приглянулся? — поинтересовалась Элли.
Однако противоборствующая сторона не дремала. Там тоже знали, что в ближайшее время именно Янина собираются назначить худруком балетной труппы ГАБТа и его документы на звание Народного артиста уже лежат на подписании.
Джордан кивнула.
Конечно, Гена такой же «народный артист», как я – китайская певица. Здесь другое любопытно. Оказалось, что в щекотливой ситуации, как случившийся скандал, в борьбе за кресло художественного руководителя балета ГАБТа даже связи Янина в высоких кругах, происхождение которых я не нахожу нужным здесь обсуждать, не смогли его защитить…
Но в последствии эти связи вновь заработали. Фамилия Янина странным образом ни разу не всплыла при расследовании «кислотного» скандала с Филиным. Он ведет программу на ТВ, до сих пор числится артистом Большого театра и, мало того, даже имеет там персональный кабинет…
— Он похож на Зака Эфрона, только чуток постарше. Ну, знаете, не красавец, но симпатичный.
17
— А откуда я должна его знать?
С давних пор в ГАБТе установлен определенный порядок получения корреспонденции. Письма, открытки, всевозможные послания, согласно стоящей на конверте фамилии артиста, смотрительницы разносят по гримуборным. В какой-то момент этих бумаг на моем столе скопилось такое количество, что я решился наконец эту кучу разобрать. На дворе июнь 2011 года…
Вижу, среди прочего выделяется большой конверт. Ни марки, ни адреса, ничего, кроме крупно написанных незнакомым почерком моей фамилии и имени. Без всякого дурного предчувствия вскрыл его. Разглядывая те бумаги, я даже не сразу понял, что это такое. Наведя, как говорится, на резкость, ахнул: у меня в руках оказалась целая пачка скриншотов электронных писем Янина. Одна их часть – его личная малопристойная переписка с каким-то близким другом по моему поводу. Другая – отчеты, которые Гена исправно отправлял директору ГАБТа после бесед со мной.
— «Классный мюзикл»? «Лак для волос»? Да он во всех бульварных журнальчиках появлялся.
Если первая часть не вызвала у меня ничего, кроме чувства бесконечной брезгливости, то вторая! Получалось, что из года в год Гена добросовестно, чуть ли не еженедельно, доносил на меня, при этом выдумывая, искажая многие факты, постоянно подчеркивая в своих сообщениях, что я Иксанову – злейший враг. А я-то понять не мог, отчего наши прежде вполне рабочие отношения с директором Большого театра так стремительно портятся.
Чувствуя себя несколько старше, чем минуту назад, Элли постаралась не думать, насколько было бы проще, если б народ в манхэттенских клубах стал представляться друг другу, как делают все нормальные люди. Теперь ей нужно было усадить этих девочек с полицейским художником в слабой надежде найти кого-то, видимо, похожего на постаревшего подросткового кумира и, возможно, не имеющего никакого отношения к смерти Челси.
Кроме себя самого, мне некого винить в случившемся. Наблюдая наше с Яниным дружеское общение, близкие люди не раз меня предупреждали: «Гена тебе страшно завидует и обязательно подставит». «Коля, ты абсолютный дурак! Он на тебя стучит!» – уже открыто говорили мне. Я не хотел в такое верить. Ну невозможно же всюду искать и находить врагов, так же жить невозможно. Кроме того, мне с Геной было интересно, он, как и я, любил музеи, книги, историю. С ним было о чем поговорить.
— Так, Джордан. Ты сказала, Челси провела с этим парнем пару часов. Еще с кем-нибудь ты ее видела?
И, скажу честно, – при Янине, заведующим балетной труппой ГАБТа, мне совсем не плохо жилось. Конечно, не все шло гладко. Но! Спектакли мне давали, на личные гастроли отпускали, мои ученики получали ведущие партии, «семёновский» класс я вел.
Джордан покачала головой, но заговорила Стефани.
Каково же было мое изумление, когда до меня стали доходить слухи, даже не от театральных людей, а уже со стороны, что я – организатор этого порноскандала. Одна моя знакомая оказалась в компании, где присутствовал кто-то из руководства Большого театра. Зашел разговор о Янине, тогда горячее темы не было, все обсуждали. И этот человек не постеснялся громко заявить, что «все это происки Цискаридзе», рвущегося к власти. Через какое-то время Гена стал говорить то же самое…
— Да, она танцевала еще с одним типом, когда я пришла сказать ей, что мы уходим. Правда, я его не очень разглядела. Он жутко мешал мне, когда я пыталась увести Челси. Боже мой, зачем я дала себя уговорить! Надо было все-таки заставить ее пойти с нами домой.
18
Джордан сказала Стефани, что та не виновата. Элли показалось, что эти слова произносились сегодня утром уже много раз.
Однако после краха Янина к власти в Большом театре пришел… Филин. В юности мы с ним не только дружили, мы были хорошими приятелями. Увидев Сережу однажды в детстве на уроке у А. А. Прокофьева, я сделал так: «Ах!» Настолько этот юноша был красив и статен.