– Все! – заявил капитан. – Абсолютно все!
Она дико на него взглянула и куда-то ушла. Пока ее не было, парень отлепил от себя бабку и кое-как приткнул ее на стул. Она все рыдала и протягивала к нему руки, а он вдруг погладил Софью Захаровну по голове, как маленькую.
Поливанова вернулась и принесла какую-то белую бурду, разболтанную в стаканчике. От стаканчика несло больницей и несчастьем.
– Выпейте, Софья Захаровна, – попросила Маня и сунула старухе стаканчик.
Та приняла дрожащей рукой и опрокинула в себя, как стопку водки. Подышала открытым ртом и сказала решительно:
– Вот что, – и так же решительно поставила стаканчик на стол. – Что бы он тут сейчас ни наговорил, я от своих слов ни за что не откажусь. Вы так и знайте!
– Да я знаю, знаю, – уверил капитан.
– Булка, замолчи, – приказал парень воинственно. – Дура старая, в тюрьму собралась! Матери собаку отдала!
– Я убила, – упрямо настаивала старуха. – Ломиком как дала, так он и перекинулся.
– Ясное дело, – согласился капитан.
Маня посмотрела вопросительно, не понимая причин его веселья. В том, что он веселится, не было никаких сомнений.
Капитан походил по комнате, огибая Маню, как неодушевленный предмет. Все трое смотрели на него, не отрываясь.
– Ну, и кто ты? – внезапно прекратив хождение, спросил капитан у парня. – Внук или племянник?
– Внучатый племянник, – сказал тот быстро. – Ее, Булкин.
И он кивнул на Софью Захаровну.
– Только никого она не убивала! И я никого не убивал! – Он подскочил к бабке, присел перед ней на корточки и закричал в лицо: – Булка!!! Ты сумасшедшая?! Никого я не убивал, что ты придумала?!
– Да как же, Митюшенька, придумала, когда я выхожу утречком, а он там… лежит…
Тут она вдруг поняла, что сказала что-то не то, охнула и обеими руками зажала себе рот.
– Ночью ты приходил, Митюнюшка? – ласково спросил капитан у парня.
– Ну, приходил. Булка, не реви! И чего?..
– А что припозднился-то так?
– А че, нельзя?!
– Да все можно, – сказал капитан, – только потом всякая ерунда получается.
– Ничего не получается! Я к Булке приехал, поздно уже было. А дверь эта ихняя гребаная по ночам всегда закрыта!.. Ну, я ей по телефону позвонил, чтоб открыла! Она меня пустила.
– Молчи! – велела Софья Захаровна властно. – Кому сказано! Не слушайте вы его, товарищ милиционер! Он не в себе.
– Зато ты в себе! Булка меня накормила, а потом я уехал.
Маня Поливанова вдруг подумала, что ей даже в голову не могло прийти, что кто-то может называть величественную и холодную, как айсберг, потопивший «Титаник», Софью Захаровну Булкой. Никогда. Ни за что.
– А чего ночью-то тебя принесло?
– А у меня дела! – лихо ответил парень. – Всякие-разные.
– Ты давай говори по делу, – попросил капитан. – Если тебя русским языком спрашивают. А я еще подумаю, верить тебе или нет. И твоей Булке тоже! Будешь выпендриваться, в СИЗО сволоку обоих! Почему ночью приехал? Ты чего? В федеральном розыске?
– Да не в розыске я! Мне денег надо было срочно! А Булка мне всегда дает, никогда не отказывает!
– Митюшенька, сыночек, перестань, что ты говоришь…
– Задолжал?
Парень пожал плечами.
– На дозу не хватало? Совсем невтерпеж сделалось?..
Тут Булка и ее внучатый племянник Митюшенька закричали одновременно, очень громко и очень оскорбленными голосами:
– Да что вы говорите-то?!. На какую еще дозу?!. Я это дерьмо в гробу видал!..
– Он никогда в жизни, богом клянусь!..
– У меня лучший друг через дурь эту с крыши прыгнул!..
– Он ни за что на свете, ни за что, товарищ милиционер!..
Маня Поливанова, знаменитая писательница, опять сделавшись невидимой, наблюдала, приоткрыв рот. Ее саму капитан не видел, а этот приоткрытый рот видел отлично.
– Я одному хрену должен. За машину. Завтра платеж, а он ждать не любит. То есть сегодня. Я думал, сам буду отдавать потихоньку, я ж работаю! Только меня с работы три недели назад поперли, а новой нету! И зарплаты нету! А хрен сказал, чтоб день в день, он такой.
– Я не понял, ты ему машину разбил, что ли?..
– Разбил, – согласился парень. – Весь передок и фары! И дверь правая. Я водитель. А хрен этот – начальник мой бывший. Я машину-то на мойку погнал, ну и… приехал, елы-палы!.. Прямо в столб. Только вот не виноват я! Куда мне было отворачивать, если она несется, девчонка эта?! Ну куда?! На встречку, что ли?!
– На встречку отворачивать последнее дело, – осторожно заметил капитан.
– Во! И я про то же! Я и отвернул в столб! Только она все равно меня задела, дура! По касательной, а все-таки стукнула. Ну, гайцы приехали, туда-сюда, шуры-муры, протокол составили, что я не виноват. Только начальнику моему по фигу, кто виноват! Кто был за рулем, тот и виноват, а машина «Порш Кайен», любовницы его! Он меня вызвал и сказал, что я платить буду, пока все не выплачу!
– То есть ты водитель у большого человека?
– Да не. – Парень вытер лоб, негодуя на непонятливость капитана, да и в комнате было жарко. – Я не у него!.. У него своих двое, а я сбоку припека! Разгонный я. Там чего надо привезти, увезти, на склад сгонять – меня посылают. И на мойку послали, а тут дура эта! И, главное, я не виноват!
– Руки покажи, – ни к селу ни к городу приказал Мишаков. – И ноги тоже.
– Митюшенька, – всполохнулась бабка, – покажи ты ему, чего там он просит! Да говорю я, не наркоман он, не наркоман!..
Внучатый племянник секунду глядел Мишакову в глаза, потом усмехнулся и задрал рукава не слишком чистой толстовки.
Капитан посмотрел.
– А чего в такую жару с длинными рукавами?
– С матерью поцапался. Дома не ночую, а неделю назад, когда поцапался, холодрыга была. И дальше чего?
– Чего?
– Мне штаны при ней снимать? – И он кивнул на Маню. Странно, что он ее заметил, она же невидимая!..
– Валяй, при ней снимай.
Поливанова поспешно отвернулась. Парень запыхтел, стаскивая безразмерные штанищи. Открылись худосочные ноги, бледные до зелени и довольно волосатые.
Маня молниеносно оглянулась. Она понятия не имела, куда нужно смотреть, чтобы определить по ногам, наркоман человек или нет, да и вряд ли разглядела бы что-нибудь, но ей страстно хотелось, чтобы парень не врал! Так хотелось, что даже руки вспотели.
Да и в комнате жарко.
– Говорю вам, товарищ, никакой он не наркоман, боже избави нас от такого горя!..
– Ну, дальше чего?
– Чего?
– Надевать или так стоять?
– Валяй, надевай.
Парень натянул штаны, опустил рукава и только после этого презрительно фыркнул. Фырканье явственно означало – что, съел?!
– Почему ночью пришел? Последний раз спрашиваю!
– Да пил я вчера! Пил! А че? Нельзя?! Я теперь без руля, мне можно! Я с утра пил, потом спал. А денег-то все равно нету! Ну, я к Булке и поехал! Чтоб сегодня отдать!
– С утра пить нехорошо.
– А мне по фигу, чего там хорошо! Работы нет, денег нет, зато хрен есть, жив-здоров, не кашляет, денег требует!..
– Митюшенька, товарищ все правильно говорит, пить нельзя! Затянет тебя, и не выберешься, знаешь, как бывает, когда человек с дорожки сбивается и выправиться потом не может!
– Булка, замолчи!
– Ты приехал, позвонил по телефону, Булка, тьфу ты, Софья Захаровна тебя впустила, так? У подъезда кто-нибудь сидел? – спросил капитан.
– Не, никого не было.
– Ты поел, взял денег и почесал домой. Она тебя на улицу провожала?
– Не, не провожала.
– А дверь? Ты ее закрыл, когда выходил?
– Не, наоборот, открыл! Жарища, а они тут сидят все, как в парной, и в подъезде духота, не продохнешь! Я ее настежь открыл и палкой железной подпер, чтоб не закрылась. Палка у них всегда рядом стоит.
– И у подъезда никого не видел?
– Не, не видел. Да уж ночь была, кто там сидеть-то станет! Только молодежь, а у них никакой молодежи нету, одно старичье живет. А утром Булка позвонила, стала у меня выспрашивать, как я выходил, кого я видел или не видел, ну, как вы сейчас! Я ей – чего случилось-то?! А она мне – убили, говорит, у нас одного перца. Ты, говорит, носа сюда не показывай! Это, говорит, опасно. Если, говорит, они узнают, что ты ночью приезжал, плохо нам будет! Кто там разбираться станет, ты или не ты убил, сунут в камеру, и все дела. Ну а я…
– А ты?
– А я деньги отвез и сюда поехал. Интересно же!
– Оно конечно.
– Только собрался позвонить, а тут дверь открывается, и Булка ка-а-ак закричит! Ну, я… того… дал деру. А вечером мать позвонила. Я думаю, чего это звонит, мы ж с ней в контрах!.. А она мне: я у тети Сони была, она велела мне приехать. Собаку забрала, а саму тетю Соню в тюрьму забирают. Это ее мать так зовет – тетя Соня, а я Булкой зову.
– Почему? – вдруг спросила переставшая на минуту быть невидимой Маня Поливанова. – Почему Булкой?
– Да она мне в детстве все булки пекла с изюмом. А я их любил. И привык Булка – Бабулька. Мать говорит, Булка кого-то там убила, собирается признание делать. Ну, е-мое, какое еще признание-то?! Я и помчался. А тут вы! Только Булка никого не убивала! Она вчера при мне снотворное выпила! Небось спала как из пушки, ничего не слышала! И не убивала она!
– Да я знаю, – с досадой сказал капитан. – Чего ты заладил? Вы, Софья Захаровна, утром вышли подъездную дверь отпирать, да? Вы же ее каждый божий день отпираете! И наткнулись на труп. Вы точно знали, что ночью в подъезде никого не было, кроме вот… Митюнюшки, и дверь вы закрывали. Что он ее открыл, да еще ломиком подпер, вам, конечно, в голову не пришло. Вы решили, что ваш прекрасный внук прикончил человека…
– Нет, не так я решила! – И тут Мане показалось, что старуха сейчас покажет капитану здоровенную узловатую фигу. – Никого Митюшенька убить не мог! Я только знала, что, ежели дознаются, что он у меня был, его беспременно посадят! Как пить дать посадят! А я этого допустить не могу! – И она ладонью хлопнула по скатерти. – У него и так все навыворот пошло через эту распроклятую машину! Надо кого-то сажать, берите меня и сажайте!.. Я уж как-нибудь, а от него отстаньте!
– Булка, не дури!
– А ты молчи! Молод еще, не понимаешь ничего! Не будет у тебя жизни после тюрьмы! Никакой не будет, ни плохой, ни хорошей! Мыканье да горе останется, а больше ничего! Сажайте меня, я от своих слов не отступлюсь!
– Фью-фью-фью, – просвистал капитан легкомысленно. – А мне соседи рассказывали, что вы со всеми родственниками как будто в ссоре…
– И в ссоре! – подтвердила старуха пылко. – Я со своей сестрой, бабкой его родной, десять лет не разговаривала, пока она помирать не решила! Уж перед смертью мы с ней помирились, поплакали, все друг другу простили! И с матерью, племянницей моей, тоже не разговариваем! Только сегодня я ей позвонила, прощения попросила и велела Гарольда забрать! Что ж мне его, усыпить, что ли? Он без меня пропадет! А с Митюшенькой никогда я не ссорилась, ни одного разочка! Как мне с ним ссориться, если он единственный внучок мой? И мальчик хороший, добрый! Сейчас таких и нету, не делают таких. А он у меня хороший. Я всегда ему помогала, и он мне помогал!..
– Да я вижу, вижу, – и капитан кивнул на стену. – Тут сплошняком его фотографические портреты, как будто он звезда экрана.
– Забирайте меня, – велела старуха. – Я вам все бумаги подпишу, какие ни есть! А ты, Митюшенька, уходи. И не думай обо мне, не заботься! Ты о себе заботься, живи хорошо, с умом!..
– С умом всегда лучше, чем без ума-то, – согласился капитан. – Повезло тебе, Митюнюшка. Вот как тебя бабушка любит, готова на себя чужой грех взять, только б внучка любимого не трогали. Ну, желаю, чтобы девки тебя так же любили.
И одну за другой распахнул дверные створки – окончен, мол, разговор, не о чем больше разговаривать.
– А… а забирать? – всполошилась старуха. – Как же?
– Ну вас. Хотя понять можно, конечно!.. Ради любви чего не выдумаешь! А ломик я заберу с вашего разрешения. Вы его возле тела подобрали?
– Возле… возле тела, – запнувшись, согласилась Софья Захаровна. Она следила за капитаном встревоженными глазами. – Я как увидала, что он лежит, а возле него лом этот, так и решила забрать!
– Зачем?
– А вдруг там… как их… отпечатки? Митюшенька сколько раз дверь открывал-закрывал и ломиком подпирал, я его просила. Вон весной просила, а потом еще…
– С весны там никаких отпечатков не осталось! А трогать на месте преступления ничего нельзя. Категорически запрещается. Так что, когда следующий труп найдете, орудие убийства при нем оставьте. С собой не таскайте.
– Не станете меня забирать?
– Нет. Не стану.
– А… Митю?
– И Митю не стану.
– То-очно?
– Точно. Причин убивать Кулагина ни у одного из вас нет. Вы его отлично знали, Софья Захаровна, и за грабителя принять уж никак не могли. Мите вашему тоже незачем. На трупе все осталось, и часы, и кольцо, и бумажник при нем. В бумажнике денег много. Ничего не взято. Внук ваш утром приехал сюда. Если он убил, он бы в бега подался, а он явился! Он не наркоман и не дебил, чтоб не понимать, что от места преступления нужно подальше держаться, если виноват! А он приехал у бабушки спросить, чего это она переполошилась! Да и убийство посмотреть интересно было, он сам сказал. Так что не стану я никого забирать.
Тут Маня Поливанова, о которой все забыли, как будто материализовалась, прошагала к окну и распахнула шторы, одну, а потом вторую, как давеча капитан распахивал двери. Солнце хлынуло в комнату, сразу потеснив электрический свет, и старуха зажмурилась, и капитан зажмурился тоже.
– А вот вам бы надо кое-кого забрать! – сказал он, перестав моргать. – Вали, Митюнюшка, за Гарольдом, забирай Гарольда, пока у него сердечный припадок не сделался.
– Сохрани бог, – пробормотала старуха.
– Сохрани бог, – повторил Мишаков. – Забирай его, вези к бабуле обратно! Родственникам передай, что застенки отменяются. Передачи пока готовить не нужно.
– Дорогой ты мой! – закричала старуха молодым голосом. – Пойди-ка сюда, дай я тебя поцелую!
– Не надо, – перепугался капитан.
– Ну, дай хоть обниму! И ты, Машенька, прости меня, наговорила я на тебя лишнего! Но думала, тебе все равно ничего не будет, а я от Митюшеньки подозрения отведу! Прости меня, Машенька!
Мишаков, который никак не давал к себе припасть, отшатнулся, и бабка, промахнувшись, с размаху обнялась с писательницей.
– Дорогая ты моя! Вот спасибо, что привела его!
– Да не приводила я! Он сам пришел, Софья Захаровна!
– Митюшенька, сыночек, давай скорей, скорей накрывай на стол! Нет, сначала в лавку сбегай, за вином, за печеньем, у меня еще три тыщи рублей до пенсии! И узел этот окаянный прибери, прибери, сыночек!
Она поцеловала Маню, зачем-то перекрестила и спихнула со стула узел. Комната, которая сразу стала опять принадлежать ей, расцвела и развеселилась, пыльный хрусталь в пузатом буфете заиграл и заплескал отраженным солнцем, картинка из календаря, пришпиленная к обоям и изображавшая пасторальный домик на фоне неестественно зеленой лужайки, засветилась свежими красками, старая плюшевая скатерть перестала быть старой и помолодела на глазах.
– Вот спасибо, вот спасибо, товарищ!.. Как зовут-то тебя, хоть скажи, я свечку Николе Угоднику поставлю во здравие твое! И как ты, Машенька, догадалась привести его?! И какой хороший, понимающий человек оказался! Вон Андрюша Малахов что ни день, то уродов всяких показывает в программе-то своей! И бьют они, и пытают, и убивают там, в тюрьме-то! А я думаю – ни за что не дам Митюшеньку посадить! Ни за что! Пусть меня сажают, а его не дам! Убьют ведь парня, а не убьют, так перекалечат, а ты, товарищ, такой понимающий! Машенька, вынимай из буфета чашки, вынимай! И рюмки, рюмки ставь! А ты с бабушкой выпей, а один не пей! Что это еще за манеру взял! – Это было сказано внуку. – Я тебя за это потом проберу, а сейчас праздновать станем! Беги, сынок, до магазина, вот я сейчас тебе денежку…
Поверх старухиной головы Мишаков посмотрел на Маню, а она на него.
…Это тоже твоя работа, да? Несчастная бабка, собравшаяся в тюрьму, чтобы спасти внука, который под подозреваемого подходит по всем статьям! Взял бы ты его и «за раскрываемость» благодарность получил, почет и уважение. А ты все понял, сразу понял и не стал никого хватать и бросать «в застенок», хотя, наверное, имеешь для этого и силу и власть. Ты молодец, и я горжусь тобой.
…Это тоже моя работа, да. Только редко бывает, что свидетели и фигуранты ко мне с поцелуями лезут, но, видишь, бывает. Впрочем, зря ты так расчувствовалась. Ничего не происходит сверхъестественного! Или ты тоже всяких передач насмотрелась, где показывают, что мы звери, уроды, бандиты, ублюдки, только и делаем, что бьем, пытаем и сажаем кого ни попадя?! Нет, на нашей работе, как и на любой другой, есть разные люди. Есть профессионалы, дилетанты, умники, дураки, и подонки наверняка есть тоже.
Я профессионал. И я не подонок. Ты этому сейчас радуешься вместе с бабкой?..
Между тем угроза чаепития в повеселевшей и ожившей старухиной квартире становилась все более реальной – на плюшевой скатерти и впрямь появились чашки и рюмки, и какие-то конфетки в вазочке на высокой стеклянной ножке, и внук Митюшенька переминался с ноги на ногу, ожидая, когда бабушка выдаст ему «денежку», готовый бежать до магазина.
Митюшеньке вся эта история очень нравилась. Еще бы!.. Такое приключение ему Булка организовала, а впереди еще маячит праздничное застолье «с вином»!
– Софья Захаровна, – начала Маня, понимая, что должна спасти капитана от дальнейших словоизлияний, благодарностей, припаданий к плечу и поедания конфет из вазочки. Ей казалось, что он нуждается в спасении. Уж такой сегодня день, всех приходится спасать. – Мы, наверное, чай не будем пить. Вы только не обижайтесь! Но у меня дома гости, а капитану ехать нужно, он же на работе…
– И слушать ничего не желаю, подождут твои гости! Такая радость, такая радость!.. Никуда не пущу, пока я за здоровье ваше не выпью! Митюшенька, ты мчи, мчи, сыночек, не стой, а ты, Машенька…
Телефон зазвонил, капитан молниеносно выхватил его из кармана, как будто давно ждал каких-то известий и они наконец начинают поступать. Сделал очень деловое лицо и деловым тоном сказал в трубку:
– Слушаю, капитан Мишаков.
– Говорю же, на работу надо! – шепнула Софье Захаровне Маня.
Он действительно слушал, не отвечая, и выражение лица у него менялось.
Маня вдруг так забеспокоилась, что на секунду стало трудно дышать.
– Нам в самом деле нужно ехать. – Глаза у капитана сделались оловянными. – И побыстрее.
– Да как же так-то, сынок?!
Но он не слушал, и стало понятно, что даже если Софья Захаровна сейчас запоет арию Кармен, он все равно не услышит. Большими шагами он вышел в прихожую – Митюшенька посторонился, пропуская его, Софья Захаровна ринулась следом, и Маня тоже, и в два счета они оказались на площадке.
Старуха еще что-то кричала вслед, благодарное и укоризненное одновременно, а он уже сбегал по лестнице. Маня догнала его на первом этаже.
Он мельком на нее взглянул:
– Черт вас побери совсем!
– Меня?! – поразилась Поливанова.
– И вас тоже! – рявкнул он. – Садитесь, поедем.
– Что случилось-то?!
– Стрельба. Этот ваш писатель ранен. Только без истерик, слышите!
Поливанова открыла машину, уселась за руль, завела мотор. Мишаков плюхнулся рядом. Она повернулась, чтобы бросить на заднее сиденье свой портфель, и очень близко он увидел ее лицо.
– Тяжело? – только и спросила она.
Сегодня вечером (продолжение)
Почему-то Алекс чувствовал только стыд и неловкость, как будто виноват в чем-то. Ни в чем он не виноват, но ему было стыдно, что он перепугал Маню, и неловко, что утренний сыщик смотрит на него с брезгливым сочувствием в совершенно оловянных глазах.
Капитан не только смотрел, он еще выговаривал ему, как завуч школьному хулигану, разбившему мячом окно учительской:
– А все самодеятельность ваша! Сидели бы дома, писали романчик, кофеек попивали, нет, понесло вас на какую-то дачу, хрен ее знает!.. Мы без вас управимся, у нас работа такая, мы ее умеем делать и без вас разберемся!
– Мне было нужно…
– Нужно своими делами заниматься, вот что нужно! Легко отделались, между прочим! Чуть пониже да поцентрее – он так и сказал «поцентрее», – был бы еще один труп вместо знаменитого писателя! Читателей сиротами оставили бы!
Маня молчала, и ее молчание и сердило, и беспокоило Алекса.
В палате он был один. В больнице, куда его приволок насмерть перепуганный водитель Анны Иосифовны, его немедленно узнали, пулю вытащили и уложили на «почетное место». Когда выяснилось, что все обошлось: обыкновенное ранение и небольшая кровопотеря, – в палату потянулся больничный персонал – за автографами. Алекс растерянно подписывал какие-то листочки и думал только о том, что всех подвел и ему теперь должно быть стыдно.
Ему и было стыдно, а Маня молчала. Она сидела на стуле, опустив плечи, как после тяжелой работы, забравшей все силы, и молчала.
– Кто стрелял, выходит, не видели?
Алекс покачал головой. Качать было трудно, шея с левой стороны казалась наспех слепленной из цемента, двигалась плохо. И вообще собственное тело стало чужим, холодным, и странно было, что он почти не может им управлять.
– А эта куда девалась? Балерина? Тоже не знаете?
Алекс собрался было по привычке пожать плечами, понял, что никак не может этого сделать, и сказал:
– Я не видел, потому что в себя пришел… не сразу, уже в машине. Мне водитель сказал, что тут же, после… стрельбы она уехала. Выскочила из калитки, села в машину и уехала.
Мишаков хмыкнул и покрутил головой.
– Вот как хорошо люди живут, – заявил он, ни к кому не обращаясь. – Правильно живут!.. На крылечке тело валяется, то ли труп, то ли еще не труп, а она фьюить! И нету ее!
Тут он зачем-то добавил:
– На нет и суда нет! Значит, первую помощь не оказывала, в ноль два не звонила и вашему водителю, который на улице прогуливался, ни слова не сказала. Так?
Алекс кивнул и посмотрел на Маню. Она молчала.
– Замечательно люди живут!
– Там какая-то катавасия с телефонами… Сплошные телефоны, – помолчав, начал Алекс. – Простите, я забыл ваше звание.
– Капитан Мишаков мое звание!
– Все телефоны в доме были выключены, капитан. Все до одного. А утром, когда Маня уехала искать свою подругу, ко мне приходила девушка и тоже искала телефон.
Мишаков вдруг удивился:
– Какая еще девушка?!
– Она сказала, что Таис, то есть Анастасия, жена Кулагина. Но это была не она. Очень похожа, и не она.
Мишаков смотрел недоверчиво, и Алекс рассердился.
– У меня нет температуры, и я не в бреду, не надейтесь даже!.. Она застала меня у подъезда и сказала, что забыла у нас телефон. Но когда мы вошли, пошла почему-то к лестнице, а не к лифту, хотя подниматься к нам нелегко, у нас старый дом, высокие потолки и длинные пролеты. Но лифт за лестницей, и нужно знать, что он там есть, а она не знала. Анастасия бывала у нас много раз и должна знать, где именно лифт. В квартире девица пошла сразу на кухню, а Анастасия вчера на кухню не заглядывала, и ее телефон никак не мог там оказаться. – Алекс передохнул и облизал губы. Ему хотелось, чтобы Маня хоть что-нибудь сказала. – Она не знала, где гостевая комната, и вместо нее забрела в кабинет, а это тоже невозможно, потому что ночевала Анастасия именно в гостевой!.. Да, и обувь! Она была в такой странной обуви, на очень высокой подошве, я не знаю, как это называется.
– На платформе, – подсказал Мишаков. Он писал в блокнот, почти не отрываясь.
– Да. На платформе. И она на этой платформе ростом с меня. Во-первых, на Анастасии я не видел такой обуви, а во-вторых, она без всякой платформы ростом с меня. Она фотографировала и смотрела мне прямо в лицо, я это точно помню. Девушка, которая приходила, значительно ниже ростом, но очень похожа на нее. И одета точно так же – в куртку, джинсы и юбку.
– Она нашла телефон?
– Нет. – Алекс подумал немного. – У Кулагина, когда его обнаружили, был телефон?
Мишаков мельком взглянул на него и отрицательно покачал головой.
– Мне кажется, все эти телефоны очень важны, – продолжал Алекс. – Кто их выключал, зачем? Сам Кулагин не хотел, чтобы его беспокоили на даче, или его подруга? Но это глупо…
– Вот именно.
– И еще Рио.
– Что еще?!
– Рио-де-Жанейро, – Алекс улыбнулся. – Аннет все время повторяла одно и то же: Рио – прекрасный город, там дворцы и сады, и Анатолий, когда женится на ней, купит там замок, чтобы она могла смотреть на океан. И несла всякую чепуху в том же духе.
– Замок? – переспросил капитан недоверчиво.
Алекс кивнул.
– И еще один замок купит, на Николиной Горе. Там, правда, дороговато, но все равно придется купить, чтобы не жить в таком сарае, как малаховская дача. Замки по всему свету – это… другая ценовая категория, капитан. И женщины вроде Аннет – тоже. Зачем ей Кулагин? По ее меркам он совершенно нищий, почти бомж!.. И тем не менее она его ублажала и собиралась за него замуж. Он сделал ей предложение, я спросил специально.
– Лучше бы вы роман писали, а не спрашивали кого ни попадя!..
– Их познакомили в Рио, насколько я понимаю, специально и обдуманно. Познакомил человек по имени Петечка. Он звонил Аннет, и я слышал разговор. Она говорила, что Анатолия еще нет, но она его ждет и сделает все так, как Петечка ей велел.
– Петечка, значит, – пробормотал капитан. Шея у него сделалась красной.
– Ищите деньги, – сказал ему Алекс. – И не какие-нибудь, а огромные, сумасшедшие деньги. Ищите как можно ближе, они должны быть… на поверхности. Я думаю, что Аннет и этот самый Петечка знали о неких деньгах, принадлежащих Анатолю.
– Клад, что ль, в малаховском дачном кооперативе зарыт?! Прямо на участке Кулагина?
– Именно ради этих денег Аннет и собиралась за него замуж. Больше нет никаких причин. Именно на них она собиралась покупать дворцы, а не на его гонорары за статьи в журналах и передачу на радио. Петечка контролировал каждый ее шаг, потому что Аннет нужно было привести прямо к деньгам. Она… не очень умна, зато соблазнительна и знает, что надо делать для того, чтобы соблазнить. Но я уверен, что в данном случае у нее была задача сложнее. Ей необходимо было, чтобы Кулагин на ней женился. Она несколько раз повторила, что они собираются пожениться буквально на днях.
– Куда жениться, когда он уже женат!
– Мне кажется, она должна была сделать все для того, чтобы он развелся как можно быстрее. И это тоже задание, понимаете? Она выполняла задание. И она все время повторяла, что Анатолий замечательный человек, как будто оправдывалась, что связалась с таким… придурком.
– Деньги, – повторил Мишаков. – Какие деньги?! И где? В Малаховке или в Рио-де-Жанейро?!
Алекс вздохнул, чувствуя, как повязка давит на холодный бетон, из которого состояло теперь его тело.
– И еще.
– Как?! Еще?!
– Кулагин, скорее всего, об этих деньгах понятия не имел.
– Мы тоже о них понятия не имели!
– Если бы он знал, непременно хвастался бы перед Маней. Он все время хвастался перед ней. Ему было важно, чтобы она его уважала и ценила, а она не ценила и не уважала.
Мишаков посмотрел на Маню. Она молчала.
– Он бесконечно рассказывал ей о своих связях, высокопоставленных друзьях, новых машинах. Я уверен, если бы он в одночасье стал миллионером, прибежал бы в первую очередь к ней, чтобы до нее дошло, насколько он выше и лучше… нас.
«Нас» – отличное слово, просто прекрасное!.. И имеет самое непосредственное отношение к подстреленному писателю и Мане Поливановой. А вот к капитану Мишакову и Мане не имеет никакого.
– Миллионеры, дворцы, – раздражаясь, заговорил капитан, – балерину из телевизора в жены взять собирался, хотя женат был на какой-то одесской чумичке!..
– Он был женат много раз, – вдруг сказала Поливанова. – Я точно не знаю, сколько, что-то много! Мне известно про первый брак. У него, когда он учился в Сорбонне, была жена именно из Бразилии. Из Рио-де-Жанейро. Когда он на ней женился, все родственники перепугались до смерти, я это отлично помню. Еще Советский Союз был. Разваливался, правда, но существовал. И в этом браке у него родилась дочь, очень красивая. Я это тоже помню, потому что нам показывали фотографии! Такой совершенный ребенок, как из рекламы. Тогда никто из нас не видел никакой рекламы, но потом я ее вспоминала. Она сейчас должна быть уже совсем взрослой.
– Ох, е-мое, – протянул ошеломленный капитан. – Выходит, была Бразилия-то!
– Была, – согласилась Маня. – Я точно знаю. То есть у него на самом деле дочь жила в Бразилии. Может, именно в Рио.
– И чего теперь я должен делать? В Интерпол звонить? Или уж лучше сразу командировку пробивать? Надо, мол, мне в Рио-де-Жанейро первым рейсом, у меня в подъезде на Покровке труп!
Он сердился всерьез и понимал, что не по делу.
Слава богу, знаменитого писателя до смерти не убили, и он, как и Маня, старается сейчас ему помочь, но Сергей не хотел никакой помощи!..
Он разберется во всем сам, без них, и Поливанова должна знать, что он разберется!
– Алекс, – сказала Маня, и писатель уставился ей в лицо. – Человек, который в тебя стрелял, как-то попал на участок. Верно? Вряд ли он взял и прошел мимо двух водителей, которые сидели в машинах! Значит, пришел с той стороны, где дорога к станции, там тоже есть калитка! Я об этом знаю, я там все детство провела! А кому еще о ней известно?
– Дорога к станции? – переспросил насторожившийся Мишаков.
Маня кивнула.
– Таис наверняка знает, – продолжала она. – Ну, домработница, конечно. А еще кто?
Она встала и принялась ходить по палате. Мишаков отвернулся и стал рассматривать свой блокнот.
– То есть это должен быть кто-то из близкого круга, правильно? Ну, конечно, правильно, – подбодрила она себя. – Ну, родственники! Его друзья и подруги на электричке вряд ли когда-нибудь приезжали! А на машине с той стороны никак, там тропинка узкая и заборы! И с улицы закричали: «Настя!» Ты вышел и… Помнишь, ты говорил?
Алекс кивнул.
– Ее так называем только мы с тобой. Ну, Артем. А еще кто?..
– Сестра, ты хочешь сказать, – громко и почему-то на «ты» заявил Мишаков. – Ты же это хочешь сказать, да?.. Она верняк бывала на этой даче, она же не первый раз приезжает! И пистолет откуда-то нарисовался!.. Он же просто так, ниоткуда, нарисоваться не мог! А эта подруга его сказала, что был у Кулагина пистолет!.. В городской квартире. А на этой квартире никого из фигурантов со вчерашнего дня не было. Жена Анатоля от вас, с Покровки, сразу к любовнику поехала на Фадеева, и они там весь день просидели и прождали, когда их забирать придут. А сестра вполне могла и не знать, что все на Фадеева сидят и ждут ареста, и с Покровки, после того как она у вас какой-то телефон искала, двинуть в Малаховку!.. Выходит, она осведомлена о миллионах-то этих мифических? – Он подумал и вдруг спросил у Мани: – Это я правильное слово сказал?
– Ты правильно сказал, – согласилась Маня задумчиво и так же задумчиво добавила: – Я тетушка Чарли. Из Бразилии. Где в лесах много-много диких обезьян!
И все помолчали. Маня продолжала ходить.
– Хренота какая-то, – пожаловался капитан. – Первый раз у меня такое дело!
– Маня, – позвал Алекс, не выдержав. – Подойди ко мне, пожалуйста. Сядь.
Она подошла и присела на край высокой кровати.
Алекс обнял ее одной рукой, и капитан понял, что должен немедленно куда-то деться отсюда, прямо сейчас, сию минуту!..
Это его дело, его работа, и Маня Поливанова весь этот невозможный день принадлежала только ему, только на него смотрела, только его слушала.
Кажется, когда-то ему не нравились высокие женщины, вот идиотизм-то, как будто женщин можно оценивать исключительно по их размерам!..
Когда-то они ему не нравились, а теперь вот понравились, вернее, только одна понравилась, и он не станет смотреть, как ее обнимает совершенно посторонний человек!..
– Общий привет, – провозгласил капитан и вышел из палаты.
Сегодня ночью
Маня долго не могла сообразить, где телефон, а он все надрывался и надрывался, и в конце концов она отыскала его на краю ванны. Проводив Катьку с Береговым, которые уехали кормить и выгуливать свою собаку – «Представляешь, не собака, а леший, ну, самый натуральный леший!», – она долго сидела в ванне и все никак не могла согреться, несмотря на то что на улице даже ночью было жарко.
Должно быть, как раз Катька и звонит с расспросами и рассказами о своей новой жизни!
– Слушай, открой мне, – попросил из трубки капитан Мишаков, и Маня от неожиданности отдернула телефон от уха и уставилась на него в изумлении.
Когда она снова стала слушать, капитан уже ничего не говорил. В трубке молчали.
– Але? – осторожно спросила Маня.
– Але, але. Я отдам и сразу уйду.
– Что… отдашь?
– Паспорта, сказал же! – рявкнул капитан. – Они до сих пор у меня болтаются, в папке! А дверь закрыта. Соседка стоит на страже законности и порядка. Кругом одни воры и бандиты, ты же знаешь.
– Да-да, сейчас, сейчас!..
Она пристроила телефон обратно на край ванны и проворно нацепила джинсы и майку. Волосы торчат в разные стороны, да и наплевать. Она кое-как пригладила их, вовсе не став от этого более причесанной, выскочила из квартиры и помчалась вниз.
– Привет, – сказал Мишаков, когда она открыла. – Прости, что так поздно.
– Нормально. – Маня посторонилась. – Проходи.
Почему-то они опять пошли по лестнице. Они много раз ходили по разным лестницам в этот невозможно длинный, немыслимый день.
– Ну, какие новости из больнички? – спросил капитан, старательно отводя глаза от ее обтянутой джинсами попы. – Как там раненый боец?
– Да ничего, – Маня на него оглянулась. – Завтра будет хуже, конечно, а пока обезболивающие действуют, не так страшно.
– Чего сказали-то, надолго он там?
– Обещали отпустить утром. Он хотел сегодня, но сегодня нельзя. Сказали, что по ночам никто никого не выписывает, а смыться тоже никакой возможности нет, у них все заперто, и кругом охрана. Чтоб мы даже не пытались. Нас поймают и сдадут куда следует. Видимо, тебе. Чтоб ты закатал нас в СИЗО.
«Нас» – хорошее слово! Отличное, замечательно слово. И оно имеет отношение только к ней и писателю. К ней и капитану Мишакову оно никакого отношения не имеет и иметь не может!..
Ни сегодня, ни завтра, никогда.
Он повез ей эти гребаные паспорта среди ночи как раз затем, чтобы оставить все в «сегодня». Чтобы завтра был обычный, скучный и жаркий день. Рутина, привычная и всегдашняя. Никаких женщин из телевизора, никаких бриллиантов, знаменитостей и дворцов в Рио-де-Жанейро. Станет он себе тихо-спокойно рапорты писать и ждать благодарности в приказе за «раскрытие по горячим следам».
А может, и премию дадут!..
Никогда раньше от слова «премия» ему не делалось так скучно. Хотя хорошее слово, веселое! И к нему, капитану Мишакову, имеет самое непосредственное отношение!..
Они вошли в квартиру, где было прохладно, тихо и хорошо пахло, и Маня спросила будничным голосом:
– Кофе сварить? Или, хочешь, коньяку налью? Чего кофе на ночь трескать!
– Нет, я кофе буду, – сказал капитан, которому наедине с ней в ее доме моментально стало неловко, жарко и не по себе. – Коньяк – это хорошо, но у меня здесь машина. Мне бы ее забрать.
– Завтра заберешь. Налить?
Завтра я сюда не поеду, подумал капитан. Ни за что.
Он отрицательно покачал головой. Маня налила себе, довольно много, понюхала и глотнула.
– Черт возьми, – вдруг сказала она с тоской. – Этот коньяк пил Анатоль! Когда это было? Вчера? Или позавчера?
– Вчера. Но скоро будет позавчера. Уже почти полночь.
Она включила электрический чайник, пристроилась напротив него и вдруг предложила:
– А хочешь, в комнату пойдем? У нас в гостиной стол на двадцать персон! А здесь, сам видишь, тесно. На кухне должна быть кухарка, а господа за обеденным столом сидеть в вальяжных позах!
– В каких? – переспросил Мишаков, но она не ответила, еще глотнула и спросила:
– Расскажешь?
– Да ты все сама знаешь. И про сестру, и про Рио-де-Жанейро, черт бы его побрал. Вот не думал я, что так бывает!..
– Так и не бывает, – задумчиво проговорила Маня Поливанова, разглядывая коньяк. – То есть у людей так не бывает!
– Подожди, а у кого тогда бывает?