Виновен. Пять раз – виновен и без всяких смягчающих обстоятельств. Виновен в том, что участвовал в депортации 21 еврея и 38 бойцов Сопротивления. Виновен в том, что организовал облаву в лионском офисе UGIF и отправил на смерть 86 пойманных евреев. Виновен в том, что отдал приказ схватить 44 еврейских ребенка и 5 взрослых из персонала приюта в Изьё. Виновен в том, что набрал 650 человек и погрузил их в последний эшелон, отправленный из Лиона в Аушвиц 11 августа 1944 года. Обвинительная речь Пьера Трюша была построена так, что на второй день в зале не возникло ни тени сомнения.
Отец опять явился. Трость-шпага, розетка в петлице.
Прокурор перешел к заключению, по-прежнему стоя спиной к публике. Все уже было изложено накануне. Он педантично выстроил прочное здание и теперь проводил нас по нему ускоренным шагом. Весь обход длился не дольше полутора часов. И что же в итоге? Какое наказание должен назначить суд – обычный с юридической точки зрения суд присяжных, перед которым очутился человек, обвиненный в лишении свободы 842 и убийстве 373 человек?
Журналисты ждали, затаив дыхание, готовые в любой момент рвануться к телефонным будкам. Воцарилась гнетущая тишина. Пьер Трюш наклонился к судьям и девяти присяжным и произнес одну-единственную фразу:
– Прошу вас приговорить Барби к пожизненному заключению.
* * *
Я догнал отца на тротуаре. Он обернулся, увидел меня. Расцвел улыбкой.
– А, ты здесь!
– Да, а в самом деле? – зашумели остальные. – С женщинами-то что делали?
Где, интересно, я должен быть?
Старая дева смерила их нехорошим взглядом и неопределенным жестом обвела окружающие экспонаты:
Он двинулся дальше, опираясь на трость, принадлежность почтенного пожилого господина. Мы шли мимо домов, пересекли две улицы. Я наблюдал за ним исподтишка. А он смотрел на небо.
– Все остальное. – После чего вернулась на место.
Эти воспоминая заставили Дашу содрогнуться еще раз. Ее бледное веснушчатое лицо стало еще бледнее, в глазах промелькнул страх. Она пару раз вздохнула, почесала кончик носа и подняла печальный взор на подругу:
– Хорошая погодка, а?
– То есть ты считаешь, что шансов найти это «нечто» у нас нет?
Я ничего не ответил.
– Думаю, что нет. – Петрова отпила чаю и заправила волосы за уши. – Ну не собиралась же ты и в самом деле окучивать Элеонорину или Бобову дачу? Тебе для фигуры, конечно, полезно лопатой помахать, но будет ли от этого толк? И потом, совсем не факт, что Кока прятал клад именно там...
– Говорят, весь июль будет ясным.
– А что же делать? – жалобная интонация могла растрогать кого угодно.
Такого отца я тоже знал. Истощенного после бури. Не глядя на меня, он улыбнулся.
Аня приподнялась, устроилась в кресле с ногами и некоторое время размышляла, постукивая ложечкой по зубам.
– А в январе-то, помнишь? Холод, снег. Такого не бывало с сорок пятого года.
– Скажи, а тебе не приходила в голову мысль, что Кока, например, мог это «нечто» отдать на хранение в тот самый банк, где вы с ним встретились? Ведь за чем-то он туда пришел, да еще в сопровождении убийцы?
– Это когда ты был в тюрьме? – вырвалось у меня невольно. Я тут же пожалел. А папа не ответил.
Ее собеседница озадаченно вскинула брови:
– Но расслабляться не стоит – дождь может хлынуть ни с того ни с сего.
– Тебе так кажется?
Мы перешли улицу Бомбард. Железный наконечник трости стучал по мостовой. Отец шел медленнее, чем обычно. С улыбкой посмотрел на вспорхнувшую из-под ног стайку голубей.
– Не исключаю. – Петрова отложила ложечку и совершенно серьезно добавила: – Подумай над этим, прежде чем пойдешь покупать лопату.
Я остановился. Отец шагал дальше, обратив ко мне мощную спину.
– Ты издеваешься, папа?
– А ты что будешь делать?
Отец обернулся. Сделал большие глаза.
Советы подруги были, конечно, полезны, но Даше хотелось, чтобы та приняла более активное участие в поиске клада.
– Что?
Однако Анна оставалась непреклонной.
– Работать, разумеется. Представь себе, некоторые люди работают и им это нравится. И с ребятами отношения придется выяснять...
Я догнал его.
– Какие еще отношения? – снова возмутилась Даша. – С ума сошла! Плюнуть и растереть. Они же под интеллигентов косят, а это значит, чем у тебя более изломанная душа, чем больше ты страдаешь, тем ты лучше.
– Да иди ты... – отмахнулась от нее Анечка, словно от назойливой мухи. – Все, пошла я. Заодно рекомендую: без совета со мной лишнего ничего не выдумывать. Ты, кстати, куда собираешься после работы?
– Издеваешься, говорю?
Переживая отказ, Даша недовольно пробурчала:
– Мы вчера договорились с Элеонорой пойти в ЦДХ. – И кинула из-под ресниц быстрый взгляд. – Хочешь с нами?
Казалось, он искал ответ в ближайших витринах. Потом пожал плечами:
– А что, по-твоему, я должен говорить? Это же было ожидаемо.
– Нет уж, уволь. С этой ржущей двухметровой лошадью, да еще в окружении толпы поклонников...
– Что ожидаемо? О чем ты?
Даша задумалась. Ее мысль неожиданно скакнула в сторону.
Он снова пошел вперед медленным шагом.
– Скажи, а как Элеонора умудряется иметь столько ухажеров и не спать с ними?
– Пожизненное заключение. Это же было ясно?
Вопрос застал Аню врасплох, она как раз раскрыла рот для сладкого зевка. С трудом вернув напрягшиеся челюстные мышцы в исходную позицию, девушка сердито посмотрела на свою не в меру любопытную собеседницу, не дающую ей ни потянуться, ни даже зевнуть спокойно. Поняв, что та все равно не отстанет, Анечка с расстановкой ответила:
Я обогнал его шага на три и преградил путь.
– Потому что наша Элеонора – идеальный пример асексуальности.
Даша подпрыгнула от неожиданности.
– Я не о Барби, и ты прекрасно понимаешь.
– Ты это серьезно?!
Отец скроил удивленную мину.
– Более чем. Как будто ты сама этого не видишь! Пилюгина – идеальный питомник для мужских комплексов. У нее всего слишком. От этого же повеситься можно... Это что? – Анна заметила среди принесенных товаров несколько рулонов туалетной бумаги, вытащила один из них и спрятала в нижнем шкафчике. – Заначка.
– А о чем же?
– Что значит «всего слишком»? – непонимающе переспросила молодая женщина, передавая ей второй рулон.
Он обошел меня и сделал несколько шагов, глядя в землю.
– То и значит! У нормального человека какие глаза? Серые, карие, еще черт-те какие – у кого-то большие, у кого-то кривые, а у Пилюгиной глаза идеального голубого цвета, кроме того, они у нее большие и томные. Так?
Я снова догнал его и встал поперек дороги.
– Так, – без особого энтузиазма подтвердила Даше.
– Посмотри на меня.
– Дальше. У всех порядочных людей волосы какие?
Он улыбнулся, вскинул голову, уставился на меня.
– Какие?
– Слушаюсь, комиссар.
Я поднял руку.
– На выбор – или густые или волнистые. В лучшем случае длинные. У всех остальных – редкие, крашеные или с перхотью. Наша же Элеонора – натуральная блондинка с количеством волос, в два раза превышающим норму. К тому же они у нее вьются совершенно самостоятельно! А главное, все это, я имею в виду и глаза и волосы, находится на одной и той же голове, кстати, достаточно умной. Ты где-нибудь такое встречала?
– Прекрати!
Не дождавшись на этот раз ответа, Аня продолжила:
– Ниже все тоже самое: если ноги, то ровные и длинные, если зубы, то крупные и белые, если слух, то просто фантастический...
Он снова обошел меня. Я – за ним.
– У Элеоноры идеальный слух? – вяло удивилась Даша, с грустью внимая перечислению чужих достоинств.
– Ты не можешь вот так взять и сбежать! Это невозможно!
Аня коротко рассмеялась, и что-то нехорошее промелькнуло в ее глазах.
– Я никуда не бегу, просто иду домой.
– Идеальный? Ты сказала – идеальный? Нет, это не то слово. Наиидеальнейший! Так будет вернее. Она с первого раза может целую кантату сыграть. Причем, я так подозреваю, на любом музыкальном инструменте...
– Пожалуйста!
– Да ладно, – отмахнулась молодая женщина. – Скажешь тоже. С такими талантами в России не живут.
Он перехватил трость, будто собирался ударить меня.
– Кстати... – Анна хотела что-то спросить, но, видимо, передумала.
– С дороги!
Даша заволновалась.
Лицо его исказилось. Он снова стал злым отцом. Замахнулся своей стальной палкой.
– Говори!
– Пошел прочь!
– Ничего важного.
Я заслонился рукой. Как в детстве.
– Анька, так нельзя! Раз начала говорить, договаривай до конца!
– Сопляк!
Петрова покачала головой;
– Давай поговорим.
– Рыжая, до чего же ты любопытная! Как ты еще живешь на свете?
Он смерил меня взглядом и презрительно процедил:
– Не заговаривай мне зубы. Спрашивай, что хотела.
– Ты бы и десяти минут не продержался против русских в Берлине.
– Да к тебе это отношения вообще не имеет. Просто мысль в голову пришла...
– Ты не был в Берлине, – поддел его я.
– Какая?
– Почему Элеонора за границу не ездит?
Он снова глянул на меня:
– Как не ездит? – Даша явно не поняла, о чем идет речь. – В каком смысле?
– Придурок.
И пошел дальше. Я вплотную за ним.
– Так. Не ездит и все.
– Сказать тебе, кто был в Берлине?
– А ты откуда знаешь?
– Отцепись.
– Об этом все знают. Представь, сколько у нее обожателей и каждый норовит предложить что-нибудь такое экзотическое, сногсшибательное, чтобы ему-то уж точно не отказали. А Пилюгина все равно отказывает.
Я поравнялся с ним.
– Может, просто не хочет?
– Кто? Элеонора? – Аня презрительно усмехнулась, – С чего бы это? Все детство провела за границей, а теперь вдруг приросла к родине корнями так, что не оторвать. Странно это...
– А может, это как-то со смертью ее отца и брата связано? – неуверенно предположила Даша.
– Пьер Клемантен – вот он был!
Отец, не глядя на меня, хохотнул:
– Может. – Петрова задумалась. – Скорее всего. Действительно странно – всю жизнь они проработали в Америке, а погибли на следующий день, как сюда прилетели. Но это уже не наше дело. – Она помолчала, – Короче, обладать такой женщиной все равно, что обладать Эрмитажем. Конечно, с одной стороны есть, что людям показать, но с другой – слишком большие расходы на содержание и охрану. Понятно?
– Браво, журналюга! Сенсация! Я же тебе это и сказал.
– Более или менее, – вздохнула молодая женщина.
Он прибавил шаг.
– Вот и молодец. Тогда принимайся за работу и готовься к среде.
– Он умер у меня на руках!
– А что будет в среду? – недоуменно наморщила лоб Даша.
– Вранье! Он умер в своей постели в 1978 году!
– В среду мы идем на запись.
– На какую еще запись?
Он покосился на меня и зашагал еще быстрее.
Аня погрозила ей пальцем.
– Чушь!
– Вот Тевено – тот действительно умер в Берлине.
Отец в изумлении остановился.
– Рыжая, не вздумай сказать, что ты ничего не помнишь. И не делай такие глаза! Уже поздно. Вчера, пока тебя не было, мы встречались с ним... – Петрова смущенно заправила волосы за ухо. – Сегодня опять пойду. Надо кое-какие вопросы уточнить» А запись будет в среду. Так что ты должна прийти не позднее двенадцати. Дня, разумеется.
– Да, Марсель Тевено.
– Ты его уже видела? – Даша просто задохнулась от эмоций, ее охвативших. – А чего сразу не сказала? Ну, как он? Он действительно того? А ты чего? А о чем вы разговаривали?
Аня решительным жестом остановила обрушившийся водопад вопросов. Допив одним глотком чай, она встала, подвинула чашку новоявленной секретарше и тоном, не терпящим возражений, произнесла:
– Расслабься, моя дорогая. Приступай к работе и попытайся на ней хотя бы на пару часов сосредоточиться. В двенадцать в среду придешь в телецентр и там все сама увидишь. Давай, давай работай...
Мы стояли у каких-то ворот. Он прислонился к деревянной створке.
Даша подперла голову рукой и разочарованно посмотрела вслед подруге.
– Откуда ты взял это имя?
– Тевено, твой приятель. Помнишь его?
Глава 14
– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?
1
– А Эме Крепе, своего начальника в «Триколоре», помнишь? Его убили в берлинском зоопарке.
Герман сидел в столовой в ожидании, пока домработница, приятная немногословная женщина, подаст кофе. Конечно, кофе можно было выпить и в кабинете, но в последнее время ему проходилось довольно много работать за компьютером, читать, перепечатывать бумаги и так далее. В результате к концу дня глаза сильно уставали. Сегодня последний листок дела он обрабатывал, буквально обливаясь слезами. Страшно не хотелось возвращаться обратно к работе.
Передо мной стояла тень. Не человек, не мой отец, никто. Поникшая рыхлая тень. Глаза провалились. Рот хватает воздух.
Осторожно, стараясь не растягивать кожу, Лозенко помассировал глаза. Как бы не пришлось идти к окулисту – только этого не хватало. В очках он будет выглядеть старше. А этого не стоят никакие деньги.
– А Мариуса Бонсанбьена?
Герман поднял голову, чтобы взглянуть на себя в стекло серванта, и невольно вздрогнул. Его лицо, отражаясь в резном хрустале, словно разламывалось в неровных гранях и казалось испещренным глубокими морщинами. Лозенко поспешно опустил глаза и провел рукой по щеке – на ощупь кожа была гладкой, бархатистой. Да и какой ей еще быть, если он регулярно посещает лучшие косметические салоны в Париже и Нью-Йорке, раз в месяц отдыхает на лучших курортах мира... Нет, еще лет двадцать он продержится молодцом. А потом... Что ж, потом видно будет.
2
Отец пошатнулся. Оперся на трость. Наконец-то она ему пригодилась.
Лозенко не случайно с таким болезненным вниманием относился к своей внешности. Будучи еще совсем ребенком, он раз и навсегда уяснил для себя одну незамысловатую истину: красота – это такой же талант, как и умение играть на скрипке или плавать быстрее всех. И как всякий талант ее необходимо совершенствовать, уметь подать.
– Он, Мариус, погиб в России.
На лице у него выступили капли пота. Его сковал ужас.
Со временем Гера научился пользоваться своими внешними данными с обескураживающей беззастенчивостью. Поначалу он играл роль маленького кудрявого ангелочка. Все знакомые и незнакомые задаривали его конфетами и игрушками. Позже, превратившись в классического киноподростка, Лозенко принялся покорять сердца учителей и прочих взрослых, от которых зависела его судьба, образом одинокого романтика, чуждого грубости и невоспитанности – что-то между молодым Байроном и Павкой Корчагиным.
– Как Лео Вольмарк из Тулона. Он тоже там погиб.
Девчонкам из спецшколы, где Гера учился, не надо было выискивать себе книжных героев: все они поголовно были влюблены в красивого, очень вежливого мальчика из 8 «А», который избегает диких выходок своих одноклассников, всегда пропускает девочек вперед и даже подает им пальто. Безутешные одноклассницы и робкие соседки каждый день подсовывали в почтовый ящик Лозенко десятки страстных писем, но Герман рвал надушенные, окропленные слезами записки даже не читая. Ни одноклассницы, ни соседки его нисколько не интересовали.
Отец часто моргал, у него дергались губы.
К семнадцати Герман возмужал, черты лица приобрели твердость, а взгляд дерзость. И он решил оставить печальную задумчивость Байрона, приняв образ юного светского льва, галантного и остроумного кавалера. Это был его пик. Всегда элегантный, хорошо воспитанный, внимательный и в меру пылкий, Лозенко неизменно вызывал у женщин бальзаковского возраста ностальгию – воспоминания о прекрасном принце из далекой детской сказки, принце, который так никогда и не пришел.
Холеные жены отцовских коллег и избалованные мамины приятельницы тайком дарили юноше дорогие подарки и, как могли, пытались устроить его жизнь, даже не помышляя ничего просить взамен. Им было достаточно, что Герочка с радостью ходит с ними в театр, с удовольствием танцует на всех вечеринках или просто готов скоротать вечерок-другой на даче.
– А еще был Перейра, ты звал его Танго, он наврал тебе, что записался в Waffen-SS, помнишь?
На первых порах самовлюбленному юноше далее льстило внимание взрослых женщин. Как же, у их ног лежит целый свет, а они готовы без раздумья променять все на один только вечер с ним. Однако весьма скоро их повышенное внимание стало для Германа обременительным. Природа требовала своего, а лечь в постель с женщиной, которую еще вчера называл «тетя», казалось молодому человеку просто абсурдным. Герман разрешил эту проблему со свойственным ему цинизмом: принимал подарки от мам, а спал с их дочерьми.
Он застыл, онемел. Лицо – как восковая маска.
– Ну, вспомни, Роже Перейра, он был с тобой в NSKK!
Долгие годы из своих заграничных поездок отец привозил журналы светской хроники. Мать прочитывала их от корки до корки и отдавала сыну. Ложась в кровать, Герман раскрывал глянцевую обложку и рассматривал фотографии голливудских кинозвезд. Вот это были настоящие дамы. Ни одна из подруг родителей, а уж тем более одноклассниц, не могла сравниться даже с худшей из них. Изящные, нежные, гордые, в изысканных туалетах, с безупречными манерами, они мчались по горным дорогам в умопомрачительных автомобилях и даже в безумную жару кутались в меха. Их украшали драгоценности, какие здесь не носят и жены первых секретарей, в них чувствовалась свобода и вызов. Вызов всему дешевому и плебейскому, чего не исправить никакими деньгами и никакими уловками.
Отец был на грани обморока.
Часами Герман разглядывал нежные лица заморских красавиц и однажды решил твердо и навсегда, что только такая женщина сможет стать для него настоящей спутницей жизни. Если, конечно, не придется жениться на чьей-нибудь дочери. Но даже если и так, это станет лишь небольшой задержкой на пути к цели: рано или поздно эти красавицы все равно падут к его ногам. Надо только подождать.
– Да как же! Ты еще сказал полицейским, что он помогал тебе освобождать двух американских парашютистов!
Один глаз закрылся.
3
Герман принял чашку из рук домработницы, поблагодарил и кивком головы отпустил ее.
– Его родители держали красильню в Бельвиле!
Он выронил трость. Стальной орел со звоном грохнулся на тротуар.
Ему не хватило каких-то двух лет: английская спецшкола, институт международных отношений, влюбленная по уши смазливая дочка министра и в перспективе престижная непыльная работа в какой-нибудь дипломатической миссии – все рухнуло в одночасье. Глупо и непоправимо. И вина за это полностью лежала на его отце. Восемь лет вычеркнуто из жизни. Восемь самых прекрасных лет его жизни. Когда он мог наслаждаться теплым морем, дорогими ресторанами, прекрасной одеждой и хохочущими доступными манекенщицами. Когда никто не называл его Германом Владимировичем и когда ни одной, даже самой смазливой лимитчице, не пришло бы в голову с ним кокетничать. Он мог быть богом, а провел все эти годы словно в преисподней. Отец украл у него молодость, и он ему этого никогда не простит.
– На самом деле этот твой Перейра никогда не был в дивизии «Шарлемань». После NSKK он вернулся в Париж, к родителям. И затаился там.
Я вытащил из папки письмо, которое отец писал следователю из тюрьмы Лос 21 июня 1945 года.
Чашка предательски задрожала в руках. Спокойно. Главное – не нервничать, от этого появляются круги под глазами. Он со всем справился – справится и с этим. Так же, как справился с нищетой, свалившейся на их семью.
– Вот это помнишь?
Лозенко обвел глазами комнату. Еще недавно в этом доме все было бывшим. Бывший посольский работник, бывшие льготы, бывшая дача, зарплата... Если бы не он, вообще бы оказались на выселках, в каком-нибудь Медведкове. И все по вине отца.
Снова страх. Отец узнал свой юношеский почерк. Я держал письмо перед ним и неотрывно смотрел в его померкшие глаза.
Он отравил ему всю молодость. Именно из-за него Герману пришлось перевестись из МГИМО в Университет. Из-за него он загремел в армию. Из-за него он чуть на панель не попал.
Давняя, не скрываемая злость на отца опять начала заполнять его душу. Герман встал и, швырнув скомканную салфетку, вышел из столовой.
«Я считаю, что много сделал для страны, когда носил немецкую форму».
Глава 15
Кивок.
1
– Помнишь?
Я перевернул страницу.
Даша запарковала машину возле Центрального Дома художников и, облегченно вздохнув, выдернула ключи из зажигания. Возможно, Митрич был прав, и она явно переоценила свои способности автомобилиста. Проклятый «Москвич», словно паршивый пес, глох у каждого столба, чихал и кашлял, заставляя владельцев сверкающих иномарок брезгливо отворачиваться и морщить носы. Даша глянула в зеркало заднего вида, поправила волосы и вылезла из машины.
– А это?
Прямо перед ней – вправо, влево и далеко вперед – тянулось серое, до слез знакомое прямоугольное здание. Здание, которое, не взирая на всю свою невыразительность, исправно служило идеалам красоты уже не один десяток лет, принимая в своих недрах... Господи, кого оно там только не принимало! Губы молодой женщины тронула легкая ностальгическая улыбка. Нет, ничего не изменилось. Только появилась платная стоянка перед самым входом. «Растет благосостояние советских людей!» – вспомнился ей лозунг, висевший когда-то на месте этой стоянки. Что ж, видимо, и правда растет.
«Прошу вас, господин следователь, выслушать меня, я бы хотел как можно скорее получить возможность послужить Франции, которую люблю всей душой».
Даша посмотрела на часы: до встречи оставалось еще минут десять. День был солнечным, ясным, и можно было немного прогуляться по знакомым местам, полюбоваться закатом над Москвой-рекой.
У меня подкашивались ноги, глаза пылали, сердце колотилось. Душила боль.
Не спеша Даша поднималась по гранитным ступеням лестницы, и вид, открывавшийся ее взору, заставлял сердце стучать все сильнее и сильнее. Жадно всматривалась она в непрозрачную ширь Москвы-реки, подернутой мелкой сетчатой рябью, в ее стремительный изгиб, в окаймлявшую берег гранитную набережную и в купола церквей, чуть размытые неяркими лучами гаснущего солнца. До боли знакомые силуэты столичных построек напоминали о тех далеких, наполненных бессмысленным счастьем днях, когда на этом самом мосту она впервые встречала свои взрослые рассветы...
– А это, папа, послушай!
Предаваясь приятным воспоминаниям, Даша почти добралась до середины Крымского моста, как неожиданно ноги ее буквально приросли к асфальту. Не доверяя своим глазам, она медленно приблизилась к каменным перилам. Низкое осеннее солнце, однако, не позволяло хорошенько рассмотреть привлекший внимание объект. Приставив руку козырьком к глазам, Даша наклонилась вперед и изо всех сил прищурилась. Ясности не прибавилось
– Да что же это такое, в самом деле! – не выдержала бывшая коренная москвичка. В раздражении она обернулась и цепко ухватила за рукав проходящего мимо юношу.
«Прошу вас, господин следователь, учитывая мои заслуги в деле Сопротивления, принять во внимание это письмо».
Я не мог сдержать слез. Слова перед глазами расплывались. Дальше читать невозможно.
– Простите, я никак не могу разглядеть, что это вон там возвышается... Вон там, в районе Якиманки? Корабль?
«Надеюсь, вы разберетесь, кто я: шут или патриот».
Прыщавый юноша оторопело посмотрел сначала на Дашу, потом в указанном направлении и недовольно буркнул:
– Почему шут, папа? Ты играл роль? Все это было неправда?
– Ну, корабль.
Отец закрыл глаза.
– А почему он... такой короткий? Или круглый? Или... Черт побери, никак не пойму, какой он формы? – Даша отчаянно вглядывалась, наклоняя голову то вправо, то влево.
– Подонок.
– Я почем знаю! – Юноша сделал попытку вырвать свой рукав. – Мне ваще фиолетово, круглый он там или квадратный, я его там не ставил.
– Если это «Аврора», – не унималась молодая женщина, – то почему с парусами? И почему в Москве – «Аврора»?
Я сложил письмо и убрал его.
– Какая «Аврора», мать? – незнакомец поднапрягся и все-таки высвободил свою руку. – Ты откуда приехала?
– А вот это, папа?
– От верблюда. Ну, там же Ленин стоит! Вон, видишь, руку поднял...
На этот раз наизусть, я успел выучить эту фразу:
– Ты, блин, даешь, – юноша покрутил пальцем у виска. – Ленин! Да его уже лет десять не отливают. Это Петр, тетя.
– Какой еще Петр? – удивилась Даша и заморгала глазами.
«Простите, господин следователь, за нескладное изложение, но я солдат, а не писатель».
– Первый. – Юноша развернулся и пошел размашистым шагом дальше.
– Петр Первый?! – вскричала молодая женщина. – Но почему в Москве? В честь Аллегровой, что ли?
Вдруг он, словно в замедленной съемке, сполз по створке ворот. Я молча сел рядом на порог. Стер печаль тыльной стороной ладони. Отец и сын у каменного косяка. Прохожие не глядели на нас. Никому не было дела до двух доходяг. Старого и помоложе. В небе над нами пищали ласточки. Вдалеке коротко прогудел автомобиль. Я посмотрел на отца. Никакого торжества я не чувствовал. Мы оба потерпели поражение: он – оттого что лгал, я – оттого что пытал его. И в ту минуту понял: он никогда не заговорит. Никогда не скажет мне правду. Да, я все узнал, но из полицейского дела. Из проштампованных бумажек. А мне нужно было услышать это от него самого. Нужно было, чтобы он произнес это вслух, чтобы я мог простить его, помочь его беде и наконец избавиться от своей. Я надеялся, что мы ухватимся друг за друга – глазами, руками, душами. Мечтал, как сядем выпить по пивку и чокнемся кружками.
Молодой человек остановился как вкопанный, словно с размаху налетел на бетонную стену. Секунду он так и стоял, потом не выдержал, развернулся и подошел к Даше вплотную:
– Какой Аллегровой?
– Уйди.
– Ну такой, – она сделала несколько абстрактных жестов вокруг головы. – С такими длинными белыми волосами.
Он поник головой. Я наклонился к нему.
Юноша сморгнул.
– Не могу.
– Она уже с короткими и черными. А может, опять с белыми. Правда, ты откуда сюда свалилась? С Марса, что ли?
Шумный вздох.
– С фигарса. Песня у нее еще была, про императрицу.
– Ты мне ничем не поможешь.
– Ну и что? – паренек выжидающе прищурился.
Я встал. Подал руку ему.
– ...Как она все время приезжала гулять на окраину Москвы...
– Вставай.
– Кто, Аллегрова?
Он медленно покачал головой. Совершенно беспомощный.
– Какая, к черту, Аллегрова! – разозлилась Даша. – Императоры, а уж тем более императрицы, появились в России после Петра. И столицу перенесли в Питер тогда же. Поэтому императоры, равно как и императрицы, жили именно там... Правда, короноваться ездили в Москву, но жили-то в Питере! А чего ей оттуда каждый вечер на окраину Москвы было шастать? Погулять? Чего, в Петербурге своих мужиков не было? Да и далековато каждый день туда-сюда мотаться... – Странное выражение, появившееся на лице незнакомца, заставило ее умолкнуть. – Господи, да шучу я. Шучу. Просто никак не могу понять, зачем Петру памятник в Москве. – Она оглянулась. – Да еще такой... чудной?
Юноша сморгнул, помолчал, а потом произнес каким-то усталым, отеческим тоном:
– Ну же, папа.
– Ты бы лучше шла... туда, откуда приехала.
Он недоуменно посмотрел на мою руку.
2
– Пожалуйста, пойдем.
Он снова поднял на меня потерянный взгляд. И прошелестел:
Как снаружи, так и изнутри Центральный Дом художника почти не изменился, и, волнуясь, как первоклассница, бывшая сотрудница торжественно вступила под его своды. Вступила и сразу же поняла: увы, прошлого не вернуть, даже если возвращаться в него до бесконечности. Интерьер здания оставался тем же, может даже красивее, но из него как-то безвозвратно выветрился дух бедности, счастья и трепетных мечтаний десятков поколений советских студентов.
– Без меня.
– Ну и дела, – пробормотала Даша, рассматривая мелькающие вокруг голые ноги, заканчивающиеся где-то на уровне ее глаз. – Что это за хреновина такая? – и оглянулась на своих спутников, словно ища у них поддержку.
Я сел на корточки.
Иржи в буквальном смысле слова остолбенел, раззявив рот. У Даши даже возникло острое желание дать ему пинка, но она побоялась, что чех прикусит себе язык.
– Что?
– Жора, – безжалостно прервала знакомство с прекрасным Пилюгина, – картины висят на стенах этажом выше. Желаете посмотреть?
Он уронил голову.
– Элеонора, не приставай к человеку, – рассмеялась Даша. – Пойдемте лучше в бар. Там тоже есть на что посмотреть.
– Оставь в покое мою жизнь.
Иржи поспешил согласиться.
– Да, пожалуй, я что-нибудь выпил бы здесь... внизу.
Тогда я поднялся. Подобрал папину боевую трость, поставил, прислонив к стене. И ушел. А его так и оставил сидеть на каменном пороге чужого дома. Пошел вперед. Пересек улицу, другую. Взглянул назад – отец не шелохнулся. Издали можно было принять его за бродягу. Пьяный устроился ночевать под воротами. Несчастный бездомный.
– И это правильно, – блондинка криво усмехнулась. – Настоящее искусство находится именно здесь.
Но это был мой отец. На этот раз без сжатых кулаков, без ярости, без гневных криков, без лжи, без всяких выдумок, без прошлого, без формы, без рассказов о войне. Он больше не пустит сыну пыль в глаза. Не предаст его больше. Никогда.
3