– Согласна, – хмыкнула Майя.

– Я соберу остальных и узнаю, до какого места они успели дочитать. Потом мы можем все обсудить за парочкой бутылок розового вина.

– Хорошая мысль, Алли, – кивнула Стар. – Мы еще незнакомы с большей частью этой истории. Откуда появился Па Солт, почему Криг считал его убийцей своей матери… и об алмазе…

– Мы можем лишь надеяться, что дела будут проясняться по мере чтения, – сказала Алли и положила руку на плечо Стар.

17

Георг Гофман покрутил виски в бокале и сосредоточился на звяканье ледяных кубиков. Сидя на верхней палубе в гостиной с панорамным обзором, он смотрел на итальянское побережье Средиземного моря, отливавшее золотом в лучах заходившего солнца. Он различал очертания Неаполя, а за ним – древний город Помпеи, чьи жители на тысячи лет застыли во времени. Это казалось ему подходящей метафорой для нынешнего вояжа: события прошлого продолжали формировать настоящее.

Георг перебирал в памяти события предыдущих двенадцати месяцев. Каким вихрем они были для сестер Деплеси! Все они без исключения проявили зрелость и благоразумие, разбираясь с правдой о своем прошлом.

– Ты бы гордился ими, – сказал он в пустоту.

Последние несколько ночей были почти бессонными. Особенно утомляли телефонные звонки с постоянными «обновленными сводками» текущей ситуации. Хотя Георг старался, как только мог, его терзало внутреннее противоречие между профессиональным юристом, обязанным выполнять желания клиента, и обычным человеком, который любил эту семью, как собственную.

Кто-то постучал в дверь. Георг обернулся и увидел Ма, сунувшую голову в комнату.

– Хотела узнать, как ты, cheri. Все нормально?

– Да, спасибо. Заходи, Марина; не желаешь немного выпить со мной?

Она тихо прикрыла дверь за собой.

– Знаешь, Георг, я присоединюсь к тебе.

Он потянулся к графину и налил бокал своей старинной подруге.

– Это виски принадлежало ему, «Макаллан» тысяча девятьсот двадцать шестого года. В сущности, я не сомневаюсь, что он был последним, кто прикасался к этому графину.

Он протянул ей бокал.

– Спасибо. Помню, он рассказывал, что пристрастился к местным сортам виски после того, как провел определенное время в Шотландии. – Она сделала маленький глоток и почувствовала, как тепло ароматной жидкости движется по пищеводу и растекается в желудке. – Думаешь, девочки уже достигли этого места в его дневнике?

– Не уверен. Как думаешь, Марина, какой будет их реакция?

– Трудно угадать. Определенные элементы этой истории им будет легче переварить, чем другие. Но я рада, что мы наконец придем к полному согласию.

– Да.

– Могу я спросить о последних новостях? – Марина испытующе посмотрела на Георга.

– Ничего нового после того, о чем я рассказал тебе сегодня утром. Дело быстро ухудшается, и осталось уже недолго.

Марина перекрестилась.

– Что бы ни случилось, ты не должен винить себя, Георг. – Она накрыла ладонью его руку. – Ты вел себя достойно.

– Спасибо, Марина. В твоих устах это многое значит. Мы столько пережили за эти годы… Я обязан ему тем, чтобы все было сделано правильно.

– Что бы ты ни выбрал, Георг, я знаю, что это будет правильно. Боюсь, об этом никто не говорит, но Атлас тоже чрезвычайно гордился бы тобой. И твоей сестрой, разумеется. Извини, что я не спрашивала… как она справляется с этим?

– Ей очень трудно, как и любому другому человеку в таких обстоятельствах.

– Могу представить. – Марина смотрела на море. – Он всегда любил это побережье.

Георг не ответил. Марина повернула голову и увидела слезы в его глазах.

– Пожалуйста, cheri, не надо плакать. Это разрывает мне сердце.

– Я всем обязан ему, Марина. Абсолютно всем.

– Как и я. Мне давно хотелось спросить… Когда Атлас нашел вас обоих на берегу Женевского озера, ты не задавался вопросом, почему он не сдал тебя властям?

Георг поднял графин и наполнил свой бокал.

– Разумеется, задавался. Мы были всего лишь парочкой перепуганных детей. Но он сам бежал от гонений. – Георг медленно сделал глоток виски. – Атлас был очень добр к нам.

– Ты отплатил ему за добро, Георг. Ты посвятил жизнь служению ему.

– Это меньшее, что я мог сделать, Марина. Без него у меня не было бы никакой жизни.

Марина тоже осушила свой бокал, и Георг снова наполнил его.

– Спасибо. Как долго это еще продлится, по мнению твоей сестры?

Георг пожал плечами.

– Считаные дни.

– Это повлияет на твое решение, Георг? О том…

– Возможно, – перебил он. – Признаюсь, что поиски Мерри и доставка ее на борт «Титана» как раз перед отплытием могут определить мой курс действий.

– Это вполне уместно. И похоже на знак свыше.

– Его мир всегда был таким.

В дверь снова постучали, и на пороге появилась Мерри.

– Добрый день, как дела?

– Мерри! – воскликнула Ма. – Спасибо, неплохо. Но важнее знать, как вы себя чувствуете, дорогая?

– Замечательно. Дневник чрезвычайно увлекателен. У Атласа был дар красноречия. Для такого юного мальчика у него великолепный стиль изложения.

– Он всегда был лингвистически одаренным, – улыбнулась Ма.

– Я хотела спросить об этом Криге Эсзу. До сих пор он был лишь кратко упомянут в тексте, но Джек сообщил мне, что члены его семьи были владельцами Аргидин-Хауса. Вы можете рассказать, как это произошло?

Ма посмотрела на Георга, который одним глотком допил виски.

– Ах, да. Полагаю, вы очень заинтересованы этим стечением обстоятельств. – Мерри заметила, как Ма строго посмотрела на Георга. – Но, честно говоря, мы не знаем.

– В самом деле?

– Да. Думаю, лучше сказать об этом сейчас, чем после того, как вы дочитаете дневник до конца и будете разочарованы.

– Ясно. Что ж, это весьма досадно.

– Возможно, однажды мы узнаем, как это вышло, Мерри. А может быть, это простое совпадение, – солгал Георг.

Мерри сморщила нос и цокнула языком.

– Ну да, вы совершенно правы. Я наверняка что-то перемудрила, в конце концов, это популярное ирландское имя. Уверена, что там тысячи Мэрфи, О’Брайенов и Эсзу. – Она подбоченилась и вопросительно посмотрела на Георга, отчего тот достал носовой платок и промокнул вспотевший лоб. – А теперь, если это возможно, я хотела бы позвонить в Дублин и проинформировать Амброза о последних событиях. Трудно поверить, что прошло менее суток с тех пор, как мы попрощались. Больше похоже на целую жизнь.

– Тут я согласен с вами, – ответил Георг. – В офисе есть спутниковый телефон, и большинство сотрудников знают, как он действует. Марина, ты не против помочь Мерри?

– Разумеется. Пойдемте, моя дорогая. А потом почему бы нам не пропустить по бокалу вина перед ужином?

Женщины ушли, и Георг снова остался в одиночестве. Он тяжело вздохнул. Прискорбно, что ему пришлось солгать дочери Атласа. Может быть, ему следовало сказать всю правду, что, несомненно, избавило бы его от тяжелейшего бремени. Но это бы противоречило желанию его клиента.

Телефон в кармане Георга завибрировал, и он поспешно достал аппарат. Хотя на экране светилась надпись «неизвестный номер», он точно знал, кто находится на другом конце линии. Он набрал в грудь побольше воздуха и принял звонок.

– Плейона, – сказал Георг.

– Орион, – последовал ответ.

Обмениваясь этими словами, стороны давали друг другу понять, что разговор безопасен. Георг собрался с духом для вечерней сводки новостей.

18

Алли ворочалась с боку на бок в своей душной каюте. Ужин прошел в тягостной обстановке; каждая сестра пыталась осмыслить серьезность прочитанного, не обращаясь к другим. Флориано и Крисси, как могли, старались заполнить неловкие паузы, а Рори и Валентина радовали собравшихся очаровательными проявлениями своей крепнувшей дружбы. Тем не менее атмосфера была довольно напряженной. За столом Алли несколько раз ловила на себе взгляды Джека, но он отворачивался, стоило ей посмотреть на него в ответ. Она жалела, что не поговорила с ним о «ситуации с Бэром», когда он зашел к ней в каюту, но тогда она слишком нервничала. Теперь она чувствовала себя глупо: чем дольше эта тема будет оставаться нераскрытой, тем более странным это покажется Джеку.

Телефон Алли зажужжал, и она увидела, что пришло новое голосовое сообщение. Мобильная связь в море была нестабильной, но, очевидно, капитан Ганс встал на якорь в зоне досягаемости одной из вышек. Она открыла сообщение.

– Здравствуй, Алли, это Селия… – Голос матери Тео слегка потрескивал в трубке. – Надеюсь, милая, что с тобой и Бэром все хорошо. Мне не терпится снова увидеть вас в Лондоне; дай знать, если у тебя будут планы на приезд. Если нет, то я соберу теплые вещи и отправлюсь в Норвегию! Послушай, я знаю, что сейчас ты совершаешь круиз в честь своего замечательного отца… Я решила записать это сообщение и дать тебе знать, что я часто думаю о тебе. И я уверена, что Тео, где бы он ни был, улыбается тебе сверху. Люблю тебя, моя дорогая. До свидания.

Алли отложила телефон, на нее нахлынула новая волна вины. Голос Селии Фэйлис-Кинг был полон искренней симпатии. Да, Алли испытывала чувства к Джеку, но содрогалась от мысли о неуважении к памяти Тео.

– Прости, Тео, – прошептала она.

Хотя сестры старались подбадривать ее, Алли размышляла о том, что могут подумать другие. Что скажет ее брат Том, если они с Джеком когда-нибудь встретятся? Выбор нового ухажера меньше чем через год после смерти прежнего избранника, мягко говоря, выглядел некрасиво. Кроме того, ей меньше всего хотелось расстраивать Мерри, которой все происходящее должно было казаться фантасмагорией и без того, чтобы ее новая приемная сестра проявляла неуместные чувства к ее сыну.

– Бог ты мой, – вздохнула Алли.

– Алли, ты не спишь? – прошелестел голос снаружи. Она на цыпочках прошла и отворила дверь. Там стояла Тигги в фирменном халате «Титана». – Привет! Извини, я не хотела стучать, чтобы не разбудить Бэра.

– Можешь не беспокоиться, он крепко спит. Хочешь зайти?

– Спасибо. – Тигги обладала сверхъестественной способностью проскальзывать внутрь, подобно грациозной фее. Алли всегда восхищалась этой неземной легкостью. – Я хотела кое-что проверить, поскольку отвлеклась за ужином. Правда, что мы договорились прочитать еще сто страниц дневника к завтрашнему ланчу?

– Да, это так. Потом мы хотели снова собраться и обсудить прочитанное.

– Отличный план. Спасибо, Алли. – Тигги повернулась к двери, но помедлила возле кроватки Бэра и посмотрела на спящего племянника. – Маленький Бэр, – прошептала она. – Трудно поверить, что лишь несколько месяцев назад в пещере Гранады ты решил удивить нас всех… и особенно свою маму!

Алли улыбнулась при этом воспоминании.

– Знаешь, я не думаю, что Чарли остался прежним после того, как увидел работу Ангелины в тот вечер. Пять лет обучения в медицинском колледже не могут заменить bruja и ее знания о внезапном появлении Бэра.

– Ну, ему не стоило впадать в уныние. В конце концов, bruja может сделать только то, что в ее силах… Уверена, что ты была благодарна за болеутоляющие препараты, которые он прописал тебе потом. – Тигги подмигнула сестре и снова посмотрела на Бэра. – Кстати, он говорит тебе: «Посмотри письмо».

– Прошу прощения?

– Он хочет, чтобы ты перечитала письмо. – Тигги широко улыбнулась.

– Кто? Бэр? Что ты имеешь в виду? Я…

– Точно не знаю, но надеюсь, что это будет полезно. Я иду спать. Спокойной ночи, Алли.

Тигги обняла сестру и направилась к выходу. Когда дверь за ней закрылась, сердце Алли затрепетало в груди. Тигги могла иметь в виду только одну вещь.

Она подошла к своему чемодану и открыла застежку внутреннего кармана. Оттуда она достала письмо Тео, которое повсюду носила с собой. Алли ни с кем не делилась содержанием этого письма, и никто другой, кроме нее, не видел его. Слегка дрожа от напряжения, она медленно открыла конверт, и ее взгляд, как всегда, заскользил по последним строчкам.



«Если, по воле случая, тебе придется читать это, посмотри на звезды и знай, что я гляжу на тебя с небес. И, может быть, пью пиво с твоим папой, ведь я все знаю о вашем детстве.

Моя Алли – Альциона, – ты не представляешь, какую радость ты доставила мне.

Будь СЧАСТЛИВА! Это мой дар тебе.

Тео».



Образ Тео и Па Солта, распивающих пиво с широкими улыбками, доставлял Алли огромную радость. Она знала, как сильно отец одобрял ее выбор, и очень надеялась, что они смогут встретиться в иной жизни. Что там сказала Тигги?



«Он хочет, чтобы ты перечитала письмо».



Алли смотрела на единственное слово, написанное крупными буквами. Ее взгляд тянуло туда как магнитом.



«Будь СЧАСТЛИВА!»



В горле у Алли встал комок. Она подошла к иллюминатору и нагнулась, чтобы посмотреть на звезды.

– Спасибо тебе, Тео. Обними папу за меня.

Она убрала письмо на прежнее место и легла в постель. Алли сразу поняла, что попытки заснуть будут тщетными, поскольку в ее голове стоял оживленный гомон, почище, чем на центральной площади Осло. Она снова взяла телефон и отправила Джеку сообщение.



«Спасибо, что сегодня присмотрел за Бэром. Хороших снов!»



Ответ пришел почти мгновенно.



«Я был рад помочь. Тебе тоже приятных снов!»



Алли посмотрела на страницы дневника, лежавшие на туалетном столике. Ответы находились внутри. Утром сестры договорились прочитать еще по сотне страниц, поэтому она взялась за чтение.

Дневник Атласа

1936–1940 гг.

19

Если случайный читатель погрузится в изучение этих страниц, он может удивиться более чем шестилетнему отсутствию записей и спросить, как могло случиться, что маленький мальчик, который жил в парижском пригороде, теперь, на грани зрелого возраста, находился в новом европейском городе. Это весьма бурная история. По правде говоря, за последние шесть лет я часто вел дневниковые записи. Вероятно, их содержание могло показаться чересчур сентиментальным для некоторых литературных вкусов, но они оставались хроникой радостей, пережитых во время моего пребывания во Франции. К сожалению, я вынужден сообщить, что эти записи остались в доме Ландовски после того, как я был вынужден внезапно и несвоевременно уехать оттуда в силу обстоятельств, возникших в результате моей тяжкой ошибки, когда я открыл рот и заговорил.

Хотя я пишу эти строки в 1936 году, в восемнадцатилетнем возрасте, я понимаю, что с моей стороны было бы небрежностью оставить такой большой пробел. Разрешите объяснить. С 1930 по 1933 год жизнь в Париже продолжалась для меня во многом так же, как в предыдущие два года: я помогал мсье Ландовски и мсье Бройли в мастерской и посещал уроки мсье Ивана в консерватории, как делала и Элле. По мере нашего взросления, наши строгие блюстительницы, мадам Ганьон и Эвелин, предоставляли нам все большую свободу действий. По утрам мы безмятежно коротали время за кофе в парижских кафе, а по вечерам гуляли по улицам и каждый раз находили новые архитектурные подробности, пробуждавшие восторг и увлечение. Мое решение заговорить в тот день перед Рождеством действительно помогло расцвету моих отношений с Элле… кто бы мог предсказать это? Я был счастлив читать ей вслух во время наших пикников и интересоваться ее мнением обо всех аспектах моей быстро налаживавшейся жизни. Увы, это самое решение привело к беде.

Однажды утром в начале 1933 года, когда мы были в мастерской, мсье Ландовски сделал объявление:

– Господа, у меня есть новости! Они довольно важные, поэтому слушайте внимательно. Наше совместное плавание подошло к концу.

– Мсье Ландовски? – произнес Бройли с внезапно побледневшим лицом. В конце концов, он принял решение уехать из Рио, чтобы продолжать свою карьеру в Париже.

– Сегодня утром я получил предложение занять должность директора Французской академии в Риме!

Бройли промолчал. Я тоже встревожился, поскольку мсье Ландовски обеспечивал мне еду и крышу над головой, но самое главное – щедро оплачивал мою учебу в консерватории.

– Мсье Бройли, вам нечего сказать?

– Прошу прощения, мсье. Примите мои поздравления. Они сделали прекрасный выбор.

Я присоединился к поздравлениям Бройли с широкой, немного натянутой улыбкой и вежливо зааплодировал.

– Спасибо, господа. Только представьте, они выбрали меня! Какое место и какое жалованье!

– Мир оскудеет без вашего таланта, мсье, – с неподдельной печалью произнес Бройли.

– Ох, друг мой, давайте обойдемся без глупостей. Я все равно останусь скульптором. Я всегда буду заниматься скульптурой! Но главная причина моего согласия занять эту должность состоит в том, что… Полагаю, это вина и заслуга нашего юного друга. – Ландовски указал на меня, упиваясь моим потрясением. – Я имею в виду, что получил огромное удовольствие, как творческое, так и личное, наблюдая за успехами Бо в последние несколько лет. Мсье Иван сообщил, что он имеет все задатки будущего виртуоза-виолончелиста. И все это сделал мальчик, который едва мог встать на ноги, когда я впервые увидел его! Честно говоря, я немного завидую твоему учителю, Бо. Хотя я помогал тебе материально, но сожалею о том, что кто-то другой развивал твои художественные таланты. Поэтому я надеюсь, что во Французской академии я смогу развивать таланты других молодых людей в моей области.

Моя натянутая улыбка стала искренней.

– Это замечательное намерение, мсье, – мрачно сказал Бройли.

– Не надо так печалиться, мой дорогой Бройли! – Мсье Ландовски подошел к своему помощнику и положил руку ему на плечо. – Ты правда подумал, что я оставлю тебя без ничего? Перед тем, как принять предложение, я договорился с нашим коллегой, мсье Бланшеттом из Школы изящных искусств. Через неделю, когда я уеду в Рим, ты займешь должность младшего педагога.

– Правда, мсье? – Бройли распахнул глаза.

– Да. Бланшетт был чрезвычайно доволен, когда получил рекомендательное письмо от меня. Это прекрасное учреждение, и ты будешь отличным преподавателем. Они, определенно, будут платить тебе больше, чем я, и это еще мягко сказано. У тебя появится регулярный доход и возможность продвижения.

– Спасибо, спасибо, мсье Ландовски! – Бройли энергично пожал руку своего учителя. – Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

– Ты это заслужил. В конце концов, я вряд ли закончил бы Христа-Искупителя без тебя… – Ландовски еще раз пожал руку Бройли и подмигнул ему. – Твой труд останется в веках.

Потом он повернулся ко мне.

– Юный Бо! Твоя жизнь не претерпит значительных изменений. У меня нет планов по продаже этого дома, и, разумеется, мы будем возвращаться на летние каникулы, а также на Рождество. Многим слугам придется уйти… но Эвелин останется. Это тебя устраивает? – Я кивнул. – Хорошо! Тогда, я думаю, можно по традиции отметить это бутылкой шампанского…

Как и обещал мсье Ландовски, моя жизнь практически не изменилась, разве что я стал проводить больше времени с Эвелин, которая теперь одна заведовала домашним хозяйством. Я часто переписывался с мсье Ландовски. Он рассказывал мне истории о юных талантах, проходивших через двери Французской академии, и о событиях в его семейном кругу.



«Марсель неистово работает над техникой игры на фортепиано. Как тебе известно, он надеется поступить в консерваторию в ближайшие два года… Думаю, у него хорошие шансы. Я не сомневаюсь, что твой пример дал ему необходимый толчок для достижения его заветной мечты».



Было необычно иметь в своем распоряжении целый дом со свободным доступом в библиотеку и на кухню. Я даже осмелился на короткие беседы с Эвелин. Когда я впервые заговорил с ней, она расплакалась. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что мое тогдашнее существование было похоже на сон; я жил, зачарованный пьянящей смесью из музыки, Элле и ощущения полной безопасности.

Каким же наивным я был!

Начало конца наступило осенью 1935 года.

Мы с Элле сидели в кафе на улице Жана де Лафонтена. Поскольку Элле исполнилось восемнадцать лет, она покинула «Apprentis d’Auteuil» и жила в темной обшарпанной комнате в мансарде у подруги мадам Ганьон. Элле получала скудное жалованье за уборку дома мадам Дюпон, но мирилась с этим, так как по договоренности она по-прежнему могла дважды в неделю ходить на уроки в консерватории. Я откинулся на спинку металлического стула и посмотрел на Элле, которая с отсутствующим видом таращилась в чашку кофе. Что-то явно тяготило ее.

– Все в порядке, любимая? – спросил я.

– Да… просто мсье Туссен накричал на меня во время последнего урока.

Я послал ей обнадеживающую улыбку.

– Как тебе известно, это не редкость в консерватории.

Элле пожала плечами.

– Я знаю. Но, честно говоря, не думаю, чтобы я когда-либо нравилась мсье Туссену. Он считает ниже своего достоинства учить девочку-подростка. И, разумеется, он прав. Но в последние несколько недель, когда он учил меня правильно читать партитуру, его замечания были особенно ядовитыми.

– Не беспокойся об этом. Я уверен, его просто раздражает то обстоятельство, что ты не училась музыке должным образом. У меня были сходные моменты с мсье Иваном.

– Ты прав. Но во время сегодняшней вспышки он сказал нечто странное.

– Что именно? – поинтересовался я.

– По его словам, если бы я не была отпрыском «великого русского», то он бы заставлял меня учиться по ночам, без отдыха и сна. У меня кровь застыла в жилах. Я спросила его, что это значит. Он рассмеялся и обозвал меня дурочкой, если я думаю, что он согласился учить меня только из-за моего музыкального таланта. Я продолжала настаивать. Тогда он разъярился и заявил, что у него нет времени возиться с детьми и что мсье Рахманинов должен слезть со своего трона и сам заниматься этим.

– Ох, – вырвалось у меня.

Элле нахмурилась.

– Когда я призналась, что не понимаю, он снова засмеялся и пообещал написать «великому русскому» и сообщить, что его дочь совершенно бестолковая. Тут появился мсье Иван и предложил Туссену выйти в коридор для разговора. Какое-то время они говорили, потом он вернулся и отпустил меня домой. – Элле вопросительно посмотрела на меня. – Как думаешь, что он имел в виду, когда говорил о Рахманинове?

Я медленно отпил глоток английского чая.

– Возможно, мне удастся пролить свет на эту ситуацию.

Она выглядела растерянной.

– Что ты хочешь этим сказать, Бо?

Я со вздохом объяснил ей выдумку мсье Ивана. Когда я замолчал, Элле казалась совершенно подавленной.

– Значит… значит, я получила место в консерватории не из-за своего таланта?

– Это не так. Мсье Иван сказал, что, как дочь Рахманинова, ты получишь право на прослушивание. Уверяю тебя, все остальное было достигнуто только благодаря твоим музыкальным способностям.

– Они все считают меня брошенной дочерью Рахманинова?

– Только Туссен и Мулен. Пожалуйста, постарайся не беспокоиться. Я поговорю с мсье Иваном на следующем уроке и получу от него разъяснение ситуации.

Но мне так и не представилась возможность поговорить с мсье Иваном. Спустя несколько дней, когда я спал в доме Ландовски, меня разбудил какой-то треск. Я распахнул глаза и сбросил одеяло. Несмотря на новую жизнь под домашним кровом, я был рад тому, что на подсознательном уровне сохранял повышенную бдительность. Мое бывшее существование на мерзлых пустошах гарантировало сон «вполглаза», как выражался мой отец.

Часы на моем столе показывали два часа ночи. Я окончательно проснулся и услышал второй характерный звук: скрип открывшейся входной двери.

Я был не один. Я выглянул в окно и не увидел света в коттедже Эвелин, но не стал утешаться мыслью о том, что она почему-то решила посетить хозяйский дом глухой ночью. Я как можно тише подкрался к двери спальни и повернул ручку. К счастью, дверь открылась бесшумно. Внимательно прислушавшись, я различил скрип половиц под чьими-то шагами внизу и рефлекторно нащупал кошелек у себя на шее.

Неужели это он? Значит, ему каким-то образом удалось найти меня?

Этого момента я боялся с самого начала.

Несмотря на ужас, пронизавший мое существо, я имел одно тактическое преимущество перед взломщиком. Я хорошо знал дом Ландовски, а стуки и скрипы свидетельствовали о том, что пришелец незнаком с обстановкой. Я подумал, не стоит ли спрятаться, но решил, что это бесполезно: среди ночи поиски могли продолжаться до тех пор, пока меня не найдут. Я думал и о побеге, о возможности метнуться к входной двери и убежать в ночь. Но если это был он, то вряд ли дистанция в несколько миль между нами будет достаточной, чтобы защитить меня. К сожалению, я пришел к выводу, что лучшим выходом будет нападение.

Я медленно вышел на лестничную площадку и прислушался к шагам внизу. Казалось, что пришелец методично обыскивает дом. Разумеется, предметом его поисков мог быть только я. В конце концов, звук шагов удалился к восточному крылу дома, в сторону гостиной и библиотеки, и я решился действовать. Я украдкой спустился на первый этаж и пошел в противоположную сторону, к мастерской, где хранились резцы и зубила мсье Ландовски. Я взял самые острые инструменты и вернулся в коридор, держась ближе к стене, чтобы не попасть под лунный свет. Там было тихо. Где же он?

Когда я снова шагнул вперед, кто-то, затаившийся сзади, обхватил меня руками и с силой оторвал от пола. Я лягнул ногой, целясь в колено нападавшего, и сдавленный вскрик дал понять, что удар достиг цели. Незнакомец споткнулся и разжал руки, когда мы оба повалились на пол. Во время схватки я выронил зубило и зашарил по полу, стараясь найти его в темноте. За эти несколько секунд нападавший успел подняться на ноги и метнулся по коридору в гостиную. К счастью, я нащупал зубило и сразу же побежал за пришельцем.

– Покажись! – крикнул я с нескрываемой яростью. В гостиной было тихо, и я видел лишь силуэты мебели в лунном свете.

– Ты никогда не был трусом, Криг, – продолжал я, но никто не ответил. – Давай посмотрим друг на друга. Ты знаешь, что я не хочу драться с тобой. Я взял это зубило только для защиты. Есть вещи, которых ты не понимаешь… вещи, о которых я давно хочу рассказать тебе. Пожалуйста, покажись, и я все объясню.

По-прежнему тишина. Я почувствовал слезы, подступившие к глазам.

– Почему ты вообще решил, будто я способен на такое? Мы были друзьями. Мы были братьями. – Я смахнул слезы и постарался сосредоточиться. – В тот день я убежал лишь потому, что узнал о твоем намерении убить меня. Я был маленьким мальчиком, как и ты, Криг. Теперь мы молодые люди и можем все решить спокойно. – Поколебавшись, я сделал последнее заявление в надежде выманить его из укрытия: – Алмаз у меня. Я не стал продавать его. Я могу отдать его тебе прямо сейчас: он лежит в кошельке у меня на шее. Просто покажись, и мы договоримся. Потом ты уйдешь, и мы больше никогда не встретимся, если ты так захочешь.

За шкафом в дальнем конце комнаты скрипнула половица. Я знал, что упоминание о драгоценном камне должно выманить его из укрытия.

– Алмаз, говоришь? Так вот что ты носишь в этом кошельке!

Я узнал голос, который принадлежал вовсе не Кригу. Из сумрака появилась фигура, и я увидел лицо.

– Мсье Туссен?

– А знаешь, ты удивительно красноречив для немого мальчика.

– Что вы здесь делаете? Чего вы хотите?

– Я не люблю, когда меня надувают, мальчик. Парижская консерватория – это величайшее музыкальное учреждение на свете, а не детский сад. Тебе отлично известно, что этот русский крысеныш Иван заставил нас поверить, будто твоя подружка – незаконная дочь Рахманинова. Когда я пригрозил написать Рахманинову, Иван раскололся и признался в своей лжи.

Он шагнул ко мне.

– Я спросил его насчет тебя. Он сказал, что ты был подопечным Поля Ландовски… который, как мне известно, получил должность в Риме. Поэтому, в качестве наказания за обман, я решил прийти сюда и забрать парочку его фарфоровых ваз. Но теперь оказалось, что здесь есть нечто куда более ценное.

Он сделал еще шаг.

– Вы не понимаете.

– В сущности, здесь есть две ценные вещи, мой мальчик. Алмаз, который ты носишь на шее… и ты сам.

– Я?!

– Похоже, что этот «Криг», о котором ты упомянул, будет очень рад узнать, где ты находишься. Уверен, что он щедро заплатит за информацию о тебе.

– Он лишь немного старше меня, Туссен. У него нет денег. И если он узнает, что вы украли у меня алмаз, то убьет и вас.

Туссен фыркнул.

– Бывают разные сделки, малыш. Возможно, если сейчас я убью тебя и верну алмаз молодому мистеру Кригу, мы найдем способ поделить деньги…

Речь Туссена становилась все более невнятной. Очевидно, он был пьян.

– Пожалуйста, мсье, – взмолился я. – Вы флейтист, а не убийца!

– С этим алмазом я могу стать кем захочу. Ну-ка, иди сюда, мальчик!

Туссен набросился на меня, но я предвидел этот маневр и отпрыгнул к дивану. Имея преимущество в росте, я попытался напасть на него со спины. Но учитель оказался удивительно силен и бросил меня через бедро, так что мы оба покатились по полу. Он придавил меня своим весом так, что я начал задыхаться. Ухватившись за эту возможность, Туссен развернулся и сорвал кошелек с моей шеи. Он отбросил кошель в сторону и принялся душить меня.

Я помню странное ощущение покоя, когда жизнь начала покидать мое тело. Я не испытывал паники… пока передо мной не возник образ Элле, и тут я моментально преисполнился жаждой борьбы. Собрав последние силы, я взмахнул зубилом и вонзил его в руку Туссена.

– А-ууу! – взвыл он. Теперь уже я воспользовался возможностью и нашарил кошелек, а потом сунул его в карман.

Внезапно в комнате зажегся свет, и кто-то громко закричал в дверях. Я откатился в сторону и увидел Эвелин: она держала одну руку на выключателе и прижимала другую ко рту. Туссен встал, баюкая раненую руку, и низко пригнулся, чтобы она не увидела его лицо. Потом он пулей пролетел мимо Эвелин и выбежал из дома.

– Что происходит, Бо? Боже мой, это кровь на полу? – Я кивнул. – Ты цел? – Я снова кивнул, стараясь отдышаться. Эвелин опустилась на колени рядом со мной и принялась лихорадочно ощупывать меня. – Говори со мной! Кто этот человек? Почему он был здесь?

Я ошеломленно смотрел на нее.

– Пожалуйста, Бо. Расскажи мне все.

Я объяснил положение дел так быстро, как только смог.

– Mon Dieu, Бо. Алмаз у тебя? – Я похлопал по карману. – Хорошо. Но теперь тебе опасно оставаться здесь. Он может вернуться, и не знаю, кого еще он приведет с собой. Тебе пора уходить отсюда.

– Уходить? Куда?

– В квартиру мсье Бройли на Монпарнасе. Он приютит тебя, и вы будете в безопасности, пока я не найду решение.

– Я боюсь, что Туссен может прийти к Элле. Он ее учитель, и, наверное, он знает, где она живет.

Эвелин закрыла глаза и кивнула.

– Думаю, твое беспокойство оправдано. Тебе нужно сначала отправиться к ней.

– Но, Эвелин, как насчет вас? Что, если Туссен вернется сюда?

– Пускай вернется. Едва ли ему что-то нужно от меня. Завтра я извещу Бройли, и он временно поселится здесь. А теперь поспеши. Ты сможешь добраться до Элле примерно за час быстрой трусцой. Иди наверх и собери вещи, только самое нужное. Я запишу для тебя адрес мсье Бройли.

Я побежал наверх и запихал в кожаную сумку несколько рубашек и нижнее белье. Потом взял адрес у Эвелин, обнял ее и после долгой семимильной пробежки оказался возле дома Элле, отдуваясь и истекая потом. Ее окно находилось на самом верху, и я выругал себя за то, что не предусмотрел этого. Пришлось собрать с обочины мелкие камешки и бросать их в ее окно. Это была рискованная затея, но у меня не оставалось выбора. Через несколько минут она принесла результат, и в окне появилось заспанное лицо Элле.

– Бо? – одними губами прошептала она. Я жестом попросил ее спуститься, и она кивнула. Через минуту тихо открылась входная дверь, и передо мной появилась Элле в белой ночной рубашке. Она обняла меня.

– Что происходит, Бо?

– Я все объясню, когда мы окажемся в безопасности… Но сейчас нужно, чтобы ты ушла со мной.

Она изменилась в лице.

– Это он?

– Не совсем. Но нужно, чтобы ты собрала одежду и спустилась сюда. Мы пойдем на квартиру к мсье Бройли.

Дальнейших объяснений не понадобилось. Через несколько минут Элле вернулась, и мы молча направились по переулкам в сторону Монпарнаса. К счастью, поиск квартиры Лорена оказался довольно легкой задачей, так как его окно было украшено розовыми орхидеями, национальной гордостью Бразилии. После нескольких нажатий дверного звонка появился красноглазый Бройли, который после короткой процедуры моего опознания впустил нас внутрь. Он любезно заварил крепкий кофе, и я пересказал ему и Элле события сегодняшнего дня.

– Бог ты мой! Бог ты мой! – повторял Бройли. – Ты – настоящая загадка, Бо. Немой мальчик, который заговорил о чудесах.

Элле держала меня за руку. Ее присутствие было невыразимым утешением для меня.

– Спасибо, что пришел ко мне, – сказала она.

Я помедлил, разглядывая тесную квартиру Бройли. Тусклая лампа освещала коллекцию его наполовину законченных скульптур и полусырых эскизов. Статуэтки, холсты и инструменты были разбросаны повсюду. Хаос не способствовал моему психическому состоянию, и я обхватил голову руками.

– И зачем я проснулся? Туссен украл бы эти вазы и убрался восвояси.

– Мне бы хотелось, чтобы Бел услышала, как ты говоришь, – меланхолично произнес Бройли.

Я посмотрел на него. Даже после описанных мною событий его мысли блуждали где-то еще.

– Вы поддерживаете связь с ней, мсье Бройли? – спросил я. У моего бывшего партнера по скульптурной мастерской был загнанный вид.

– Нет, – тихо ответил он.

В конце концов Бройли принес пару одеял. Я настоял на том, чтобы Элле легла на маленьком диване, а сам положил подушку на пол. Элле опустила руку, за которую я держался, пока изнеможение не одолело меня и я не погрузился в сон.

Рано утром звякнул дверной колокольчик, и Бройли открыл дверь Эвелин.

– Мои дорогие, как хорошо видеть вас. – Я устремился вперед и крепко обнял ее. – Здравствуй, Элле, рада, что с тобой все в порядке. Я связалась с жандармерией.

– С жандармерией? – в ужасе спросил я.

– Да, Бо. Не забывай, что вчера в дом моего работодателя проник взломщик, вернее, пьяный учитель Элле, который пытался убить тебя. Туссена необходимо задержать и разобраться с ним. В конце концов, мы имеем дело с буйнопомешанным, который не может вернуться в Парижскую консерваторию и учить ранимых молодых людей.

– Но, Эвелин, люди из жандармерии захотят поговорить со мной! У них возникнут вопросы об алмазе. Вы не понимаете, я не могу…

– Я отлично понимаю, Бо. – Она взяла меня за руку. – И всегда понимала, с тех пор, как маленький мальчик впервые постучался в мою дверь. Ты пережил больше ужасов, чем выпадает на долю многим взрослым людям. Тебя преследуют силы, выходящие за рамки понимания простой женщины, вроде меня. Поэтому да: когда жандармы захотят срочно побеседовать с тобой, я скажу им, что не имею ни малейшего понятия, где ты находишься.

Она подмигнула мне.

– Когда полиция задержит Туссена, он исказит факты и расскажет, что это Бо напал на него, – сказала Элле и грустно посмотрела на меня. – Помнишь, что вчера ночью ты упомянул при нем об… убитой женщине?

Я раздраженно стиснул кулаки.

– Нет! Я сказал, что никогда не стал бы убивать женщину!

Элле сочувственно похлопала меня по спине.

– Я искренне сомневаюсь, что Туссен точь-в-точь повторит твои слова. К тому же ты ранил его зубилом.

Глаза Бройли широко распахнулись от изумления.

– Это была самозащита, – честно признался я.

– Знаю. Но у тебя нет доказательств, поэтому Туссен получит преимущество.

У меня защипало в глазах от подступивших слез.

– Мне снова нужно бежать. Вам известно, что у меня большой опыт в этом деле. В конце концов, я должен завершить поиски моего отца. Если он где-то и может быть, то в Швейцарии. Я доберусь до границы, Элле, а потом…

– Вместе со мной, – перебила она.

Я энергично покачал головой.

– Нет, ты не понимаешь. Ты уже убедилась, к чему приводит близкое знакомство со мной. Я не могу подвергать тебя опасности.

Элле взяла меня за руку.

– Бо, пока я не познакомилась с тобой, моя жизнь была унылой и монотонной. Ты все изменил. Если ты уезжаешь, то и я тоже.

Она обняла меня. Эвелин прижала руку к груди, и я увидел, как Бройли недовольно качает головой.

– Пожалуйста! – взмолился я. – Ты должна находиться в безопасном месте.

– Ради всего святого, Бо, почему ты не слушаешь ее? – воскликнул Лорен и раздраженно всплеснул руками. – Разве ты не понимаешь, что любовь – это самое главное? Поверь на слово тому, кто знает. Эта девушка боготворит землю, по которой ты ходишь, и ты явно отвечаешь ей взаимностью. Не повторяй моих ошибок, Бо. Жизнь коротка. Живи ради любви, и ни для чего больше.

Я посмотрел Элле в глаза и понял, что вопрос больше не подлежит обсуждению.

– Хорошо. Мы направимся к границе сегодня вечером, после наступления темноты.

– Границы то, границы сё! – воскликнула Эвелин. – Бо, неужели ты на самом деле думаешь, что тетушка Эвелин позволит обречь тебя на такую участь?

Я растерянно посмотрел на нее.

– Не понимаю.

Она вздохнула.

– С того самого дня, когда ты появился в Париже, мсье Ландовски понял, что ты от чего-то убегаешь и что ты решил притвориться немым, поскольку был испуган. Он был достаточно прозорлив и предусмотрел, что на каком-то этапе тебе придется покинуть Париж. Он решил помочь тебе и составил соответствующий план. – Эвелин протянула мне конверт кремового цвета. – Рада сообщить, что на сегодняшнее утро ты являешься обладателем престижной премии Блюменталя.

У меня отвисла челюсть.

– Что это такое, Эвелин? – спросила Элле.

– Ты помнишь, Бо? – Эвелин посмотрела на меня, и я понял намек.

– Это премия, учрежденная американской благотворительницей Флоренс Блюменталь для молодых художников и музыкантов. Мсье Ландовски входит в жюри. Но, Эвелин, я не понимаю… Каким образом мне удалось получить премию?