– Не дай им запугать тебя, – говорит Стив.

– Я не пугаюсь, я пиво пью.

– Я тебя услышал, – говорит Марлон. Он машет официантке. В предвкушении еще одной бесплатной порции он выпивает джин с тоником, который сейчас стоит перед ним, немного быстрее, чем он это делал.

– К чему я клоню, так это СПИД.

– О, святые яйца, – говорит Марлон.

– Вы вообще пробовали этот безопасный секс? – говорит Шейверс. – Блииин, с таким же успехом можно вообще одному. Эти резинки – лучше реально самому с собой.

– Учитывая, с кем ты занимаешься этим, тебе нужен презерватив на все тело, – говорит Марлон.

– Ты такой старый, что, если у тебя вообще получится, ты наверно умрешь от счастья и удивления до того, как помрешь от СПИДа, – говорит Шейверс.

– Проблема ваша, мужики, в том, что вы настолько потерялись в своих разговорах о мусоре, что забыли о политике.

– Никто не забывает о политической ситуации, – говорит Стив. – Да и об экономической. Мы только хотим забыть.

– В шестидесятые годы чернокожие были на подъеме, – говорит Рэд. – И белый человек не мог этого вынести. Америка не могла с этим смириться. Поэтому они начали работать над тем, как остановить черного человека. Этим занималось ЦРУ. Вот это публичный и задокументированный факт. Даже лживые уклончивые еврейские СМИ, управляемые белыми, признают этот факт. Он заключается в том, что ЦРУ под именем «Эир Америка» стало поставщиком героина номер один на всей планете. Они поставляют опиум из Золотого треугольника, и они заключили союз с итальянской и еврейской мафиями, чтобы продавать его исключительно в черных гетто. Чтобы уничтожить черного человека.

– Это правда.

– Я читал об этом.

– Аминь.

– Окей, – говорит Рэд, – белый человек, будешь отрицать?

– Ты из ЦРУ? – ни с того ни с сего спрашивает Шейверс.

Все смотрят на меня, как будто, может, я правда из ЦРУ и Шейверс что-то нащупал.

– Мой друг, из ЦРУ? – говорит Стив. Он кладет руку мне на плечо. Насколько он пьяный? Что он собирается сказать? Есть вещи, которые он знает, которые не стоит рассказывать этим людям. – Вы не знаете, вы не можете представить себе и половины того, что сделал этот человек. Но вот что я вам скажу. Вы не можете судить о книге, глядя на обложку. Он может выглядеть как красноносый маменькин сынок, пшек – но он любовник. Вот кто он. Мой друг, с которым вы так грубы, – настоящая любовь Магдалены Лазло.

Каждый должен сделать комментарий по этому поводу. Ни один из них не оскорбительный, большинство впечатлено. Кроме Рэда.

– Знаете, я как раз сейчас излагаю свою философскую мысль и хотел бы продолжить, когда вам всем надоест восхищаться тем, какую прекрасную… – Он смотрит на меня и решает не говорить «киску». Я понимаю по этому колебанию – не вежливости, а принятию границы – что это место не опасно. Это всего лишь пять стариков, необязательно сильно старше меня, но стариков. Которые не собираются восставать в своей чернокожести и провоцировать инцидент, чтобы уничтожить этого конкретного белого человека. Пять мужчин, которым нечего делать, кроме как сидеть в баре днем, коротая время, попивая дешевое пиво, с разговорами, которые не означают действий, разговорами, которые просто занимают время, потому что им больше некуда идти. Нет миссии. Нет функции. Нет работы.

Нет работы. Вот, что случилось со Стивом.

– Когда этого оказалось недостаточно, ЦРУ решило атаковать черного человека через его самую сильную сторону. Поэтому они изобрели болезнь, которую можно подхватить через член. Синдром приобретенного иммунодефицита. И они испытали его в Африке. Затем они привезли его в Америку. Видите ли, черный мужчина более способен к сексуальному наслаждению, чем ваш белый мужчина, плюс у него больший, более мощный член, чем у белого мужчины, и он использует его чаще. Разве это не правда? Разве это не правда, белый человек?

– Я не знаю, – говорю я. – У меня никогда не было черного мужчины. Откуда ты столько знаешь о членах белых парней?

– О-о. Он тебя подловил.

– Отлично подловил.

– Аминь.

Они смеются и повторяют мою фразу.

– Стив, – говорю я мягко, – можем мы с тобой поговорить? Наедине. Мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

Стив оглядывается, видит пустой стол с другой стороны от бильярдного стола. Он берет свое пиво за горлышко и поднимается. Я делаю то же самое со своим и следую за ним. Кажется, ему не нужно ничего объяснять или оправдываться.

Когда мы уходим, я слышу, как Рэд все еще говорит:

– Хорошо. Он сделал забавное замечание. Но я говорю о реальности, а ты выбираешь невежество. ЦРУ создало СПИД. Это был истеблишмент, чванливый, придирчивый, владеющий всеми деньгами истеблишмент, контратакующий свободу и хорошие времена. Почитайте статистику, черт возьми. Забудьте о педиках, это просто дымовая завеса. Дымовая завеса, чтобы отвлечь внимание от настоящей цели. Настоящая цель – это ты.

Мы со Стивом садимся. Он очень гордый, и я могу сказать, что сейчас ему очень больно. Я только догадываюсь, что он потерял работу, но почти уверен, что прав. Когда он рассказывает историю о том, как я вынес его на руках, он не утруждает себя тем, чтобы сказать, что он отплатил мне тем же. Стив – человек со своеобразной гордостью. Он не плачет и не умоляет. Даже когда он был там, в зоне поражения, он мог громко ругаться, но он не плакал и не умолял. Если он не хочет рассказать мне, что он человек с женой и четырьмя детьми, у которого нет возможности заработать на жизнь, я не буду спрашивать. Я понимаю такую гордость.

Поэтому я придумываю, как помочь ему, при этом делая вид, что это не так. Как выяснилось, эта идея должна была прийти мне в голову в любом случае.

– Я надеюсь, – говорю я, – что ты сможешь на некоторое время отвлечься от своей работы. Мне нужна помощь. В мире есть только два человека, которым я доверяю. И Джоуи мертв. – Стив знал Джоуи. Знал, как он умер. Он был там. Джоуи погиб во Вьетнаме. – Так что, если ты сможешь отойти от того чертового конвейера, у меня есть для тебя работа. Я не могу платить тебе 17 с чем-то в час, но могу дать пятнадцать, если тебя это устроит.

– Ну, дружище, тебе повезло.

– Рад слышать.

– «Дженерал Моторс», блин, выходит из бизнеса, твою мать. Конечно, они сокращают не председателя и менеджеров, а ниггеров и красношеих на линии. Сколько лет я собирал «Шевроле»? Сколько лет я создаю и покупаю американское? Сколько лет, Джо? Да пошли они.

– Мне жаль.

– Ты понял, да? Что мне не прет. Ты мой друг. Нелегко говорить такое белому парню. Но пошел ты, Джо. Не надо благотворительностью заниматься. Мне такое не нужно.

– Пошел ты, Стив. Сядь и заткнись. Мне нужна твоя помощь. Садись, я тебе объясню.

Глава двадцать пятая

Бигл вернулся к заранее запрограммированному монтажу. В том, что должно случиться, была какая-то неизбежность. Есть еще и вторая волна фильмов о Вьетнаме. К этому времени они не только создали, но и утвердили пересмотренную память о том, что произошло. И Бигл подозревал, что туда, куда они пришли на экране, он собирался привести Америку в реальности.

Бигл запустил центральный экран – включилась «Редкая отвага».

Исчезли «Взвод», «Ангелы Вьетнама», «Сады камней», «Шепот ангелов», «Цельнометаллическая оболочка», все эти высокодуховные, болезненные и заразные исследования ненависти к себе.

Один за другим Бигл заполнил все экраны:







Исчезла моральная сумятица. Исчезло пораженчество. В новых фильмах вьетнамцы были плохими парнями, такими же жестокими, как нацисты, такими же коварными и лживыми, как япошки. Американские захватчики превратились в невинных жертв. В ответ на бессмертный вопрос Рэмбо «Сможем ли мы победить на этот раз?» прозвучало: «Да!»

Вот оно. Это должно быть оно.

Все экраны снова стали черными. Тишина. Все экраны выключили.

«У меня получилось? – спросил себя Бигл. – У меня есть этот чертов фильм? Или нет?»

Вот он. Центральный миф. Америка непобедимая. Америка добрая. В конце концов, она падает и терпит поражение. Встала на колени и с тех пор выглядит не лучшим образом. Что ж, возможно, пришло время вернуться.

Бигл прочитал книгу «MIA» – «Мифотворчество в Америке»[78]. Она показалась ему вполне убедительной. Он был совершенно уверен, что не существовало ни пропавших без вести, ни военнопленных в секретных тюремных лагерях. Он также знал, что «Редкая отвага» – это вымысел, основанный на реальных событиях, хотя реальные события были основаны на вымысле, и что в них принимали участие несколько крупных голливудских актеров. Полковник спецназа в отставке Джеймс «Бо» Гриц действительно организовал две спасательные миссии в 1982 году. Его финансировали Уильям «Капитан Кирк» Шетнер, который вложил 10 000 долларов в обмен на права на фильм, и Клинт Иствуд, который вложил 30 000 долларов. Клинт встретился с бывшим актером, а затем действующим президентом Рональдом Рейганом, чтобы ввести его в курс дела. Эта телеграмма была отправлена Грицу в Таиланд:

Клинт и я встретились с президентом 27-го числа. Президент сказал, цитата: если вы выведете одного американского военнопленного, я начну третью мировую войну, чтобы вывести остальных. Конец цитаты.


Но за две попытки Грицу не удалось найти даже одного американского военнопленного. ЦРУ также не смогло никого найти за годы тайных поисков.

Было бы достаточно просто, подумал Бигл, отправить несколько военнопленных во Вьетнам, или Лаос, или еще куда-нибудь. Такое дерьмо делалось постоянно. Разве Гитлер не переодевал несколько мертвых поляков в немецкую форму и не обвинял поляков в их убийстве, чтобы доказать, что он вторгся в Польшу в целях самообороны? Их тоже снимали на пленку. Разве инцидент в Тонкинском заливе, ставший юридическим основанием, на котором США отправили полмиллиона человек во Вьетнам, не был срежиссирован?

Если бы все шло достаточно быстро – найти пленных, начать войну, выиграть войну, вывести их и покончить с этим – ни у кого не было бы времени спорить об этом.

Казалось, это был ответ. Поместить несколько подставных военнопленных во Вьетнам. Входить туда не с каким-то халтурным рейдом коммандос Чака Норриса, не с группой из одного человека, как Рэмбо, а со всей армией, ВВС, морской пехотой и флотом Соединенных Штатов. Не по частям. Не эскалация. Все вместе – больше, чем день Д, лучше, чем высадка в Инчхоне, – марш прямо в Ханой: захватить коммунистов, судить их за военные преступления, расстрелять, объявить, что мы победили, и устроить парад. Это сработает. Радость. Восторг. Дни триумфа, короны славы.

Почему Бигл не был доволен планом? Что было не так?

Кэтрин Пшишевски было тридцать восемь лет. Она была разведенной матерью-одиночкой. Ее дочери было шестнадцать, сыну – десять. Вне кинобизнеса, вдали от Голливуда, далеко-далеко, где-то в реальности, например, в Эри, штат Пенсильвания, или Форт-Смит, штат Арканзас, или Иу-Клер, штат Висконсин, она считалась бы очень привлекательной женщиной. У нее были натуральные рыжие волосы, светлая кожа и голубые глаза. Но из-за работы и детей у нее не было времени ежедневно посещать фитнес-клуб. Хотя ее работа в «СинéMатт» в качестве личного секретаря Бигла оплачивалась очень хорошо по ее меркам, ее стандарты не позволяли даже представить себе три раза в неделю занятия в собственном доме с личным тренером. Поэтому у нее не было ни подтянутого живота, ни стальных булочек. Ей ничего не меняли хирургическим путем и не имплантировали, поэтому у нее были морщины смеха вокруг глаз, а ее груди среднего размера, состоящие только из плоти, обвисали, когда она стояла, и расплющивались, когда она лежала на спине.

Биглу она нравилась. Она была компетентна, очень спокойна в офисе и не стремилась стать актрисой. Или продюсером, или сценаристом, или режиссером, или кем угодно в кинобизнесе. Она не считала приготовление кофе, бронирование столиков в ресторане, отправку его одежды в чистку, техосмотр его машины или покупку подарков для его жены мерзким, девиантным и унизительным проявлением сексизма. Короче говоря, Кэтрин помогала сделать бытовую часть его жизни проще. Ей, в свою очередь, нравилась ее работа, нравился ее начальник и нравилась зарплата.

Время от времени они спали друг с другом. Она не знала, была ли она разочарована тем, что это не переросло в любовь и брак или, если уж на то пошло, в настоящий страстный роман. Возможно, это было связано с тем, что дети и обычные попытки прожить, чистую, аккуратную, здоровую и оплачиваемую жизнь, отнимали так много энергии, что у нее не оставалось аппетита для секса и романтики, или это просто было ее природой. На самом деле, если кого-то из них это и беспокоило, то, скорее всего, Бигла. Он считал, что хорошие, разумные, справедливые и заботливые люди приходят в упаковке, похожей на упаковку Китти, и что такая упаковка, как у Джеки, почти всегда обернута вокруг ядра самовлюбленности, конкурентоспособности и нездоровой увлеченности собой. Он находил раздражающим и немного извращенным тот факт, что как только вожделение будет удовлетворено, он просто не сможет заботиться о Китти, потому что ему нужен кто-то более, черт возьми, голливудский. Сексуальнее, джазовее, красивее, кто-то (и эта мысль действительно была неприятной) похожий на его жену.

Китти очень хорошо ладила со своим сыном. Казалось, что учеба и школа даются ему легко, а склонность к наукам приводила его мать в восторг. Он не употреблял наркотики и, казалось, купил весь пакет «Просто скажи нет», включая табак и алкоголь, который они проповедовали в классе в наши дни. Одному Богу известно, сохранятся ли эти подкупающие качества в подростковом возрасте.

Они определенно не прижились в ее дочери Агнес, хнычущей девочке, которая, несмотря на все, чему ее пыталась научить мать, думала, что живет в мире Барби, где придет Кен и даст ей, подарит ей розовый «Корвет», только за то, что у нее идеальное пластиковое тело, длинные волосы и она носит белые ботильоны на высоком каблуке.

Агнес прогуливала школу, встречалась с такими мальчиками, которые заставляли матерей волноваться, курила травку и хотела стать актрисой. Китти боролась с этим, но смогла смириться, говоря себе, что это такой период, и что в мире, где есть СПИД, подростковая беременность, крэк, стрельба на дороге, поведение Агнес еще довольно скромное.

Но потом ее дочь вернулась домой с большей грудью.

Сначала Китти подумала, что ей это привиделось. Потом она подумала, что, возможно, у Агнес произошел скачок роста. Затем у нее возник тошнотворный страх, что ее дочь беременна. Она попыталась поговорить с Агнес об этом. Агнес сделала то, что умеют делать подростки: она отрицала, отрицала и отрицала.

Китти увидела свою дочь в душе. Китти клялась, что это была случайность. Она даже, возможно, верила в это. Она увидела швы – едва заметный разрез от грудного импланта.

Началась королевская битва между матерью и дочерью.

Агнес рассказала, что сделала это, чтобы развивать свою карьеру актрисы. Она была уверена, что размер ее груди – это все, что стояло между ней и рядом главных ролей в кино и на телевидении. Она перечислила имена актрис, которые сделали операцию, и какие части их тела были изменены.

Она отказалась рассказывать матери, как оплатила операцию, и это напугало Китти больше всего. Где шестнадцатилетняя девочка нашла деньги на грудь? Разве они не стоили где-то от тысячи до трех тысяч каждая? Какой безумный врач сотворил это с ребенком без согласия родителей?

Это был самый сильный страх, который Китти когда-либо испытывала как мать. Ее дочь вышла из-под контроля, и она не могла понять, как вернуть ее обратно. Избить ее? Угрожать запереть в доме? Угрожать выгнать? Все это только подтолкнуло бы Агнес к тому, чтобы продолжать делать то, что она делала для оплаты за операцию.

Откуда взялся родительский контроль? Когда-то он мог возникнуть в культуре, которая требовала, чтобы ребенок уважал родителей. Телевидение, или рок-н-ролл, или доктор Спок, или что-то еще разрушили эту культуру. Теперь все, что осталось, – это сила и зависимость. Как у девочки могла появиться зависимость? Единственное, что Китти могла придумать, – это стать для девочки лучшей дорогой к актерской карьере.

И она могла на это повлиять. Она была в идеальной позиции. В конце концов, Китти – личный секретарь одного из самых успешных и влиятельных режиссеров в бизнесе. Более того, она чувствовала его губы на своих, прижимала свою обнаженную плоть к его, он входил в нее. Она имела право просить. Он должен был помочь ей спасти ребенка.

С другой стороны, она была уверена, что Джон разозлится: обычно так и происходило, когда кто-то из персонала навязывал ему актера, сценарий или что-то подобное по личным причинам. Поэтому она не решалась подойти к нему. Тем более, он казался таким занятым. Таким одержимым. Она все ждала подходящего момента. Который, казалось, никогда не наступит. И чем дольше она молчала о своей нужде, тем больше злилась и обижалась.

Было чуть позднее одиннадцати утра – Китти взглянула на часы на своем столе – когда Джон Линкольн вышел из своей видеокомнаты.

Он все понял, но все же не понял. Это было логично. Идея практически кричала о том, что ее нужно воплотить. Вернуться во Вьетнам и победить на этот раз. Что было не так? Он жалел, что ему не с кем поговорить об этом. На самом деле он вышел из видеозала только для того, чтобы увидеть человеческое лицо на человеке и… хоть что-то.

– Ты когда-нибудь смотрела фильмы о войне? – спросил он у Китти.

Китти не хотела говорить ни о военных фильмах и вообще ни о чем другом, о чем хотел говорить Бигл. Хоть раз, хотя бы один раз она желала, чтобы он обратился к ее нуждам. Она не знала, как об этом сказать.

Она была таким обычным человеком, подумал Бигл. Один из самых среднестатистических американцев, которых он знал.

– Что ты думаешь о войне во Вьетнаме? – спросил он.

– Джон. Мистер Бигл…

Он посмотрел на нее в недоумении, совершенно озадаченный.

Все, что она могла сделать, это выпалить:

– Я хочу, чтобы вы взяли мою дочь в свой следующий фильм.

Это прозвучало как приказ, как команда. Так, как мать приказывает дочери убраться в комнате, а не так, как секретарша обращается к своему боссу.

– А?

– Это не обязательно должна быть большая роль. Просто роль.

– Китти, эээ…

Ее губы дрожали. Она боялась, что заплачет. Возможно, если бы она сказала: «У меня проблема и мне нужна ваша помощь», он бы ответил: «Конечно, давай посмотрим, что можно сделать». Но она не привыкла просить об одолжениях и не знала, как это делается. К тому же ей было стыдно, что она не может контролировать свою дочь, и стыдно за то, что та сделала со своим телом, и она хотела сохранить это в тайне, в семейном секрете. Поэтому она стала злиться и требовать:

– Я хочу роль для моей дочери в вашем следующем фильме.

– Слушай, я не знаю, что с тобой не так…

– Вы сделаете это для меня или нет?

– В моем следующем фильме нет ролей, – сказал он, и это была чистая правда.

– Что за… – Она не нашла сил произнести слово, вертевшееся у нее на кончике языка – «хрень», но все было понятно и без слов.

– Я даже не знал, что твоя дочь – актриса.

– Да. И хорошая, – сказала Китти, хотя она понятия не имела, что делает актрису хорошей, потому что она было очень плохого мнения о собственной дочери, думая, что та была ужасной актрисой.

– Я думал, она собирается стать стоматологом.

– Ну, нет. Она актриса, и я хочу, чтобы вы дали ей роль.

– Я не буду использовать актеров и актрис, – сказал он. – Только реальных людей.

– Значит… Значит, возьмите ее как реального человека.

Бигл, остолбеневший от реалистичности момента, не мог придумать, что сказать, кроме «нет».

– Вы… ты безмозглый придурок. Я тебя ненавижу.

– Что, черт подери, на тебя нашло?

– Не говори со мной о «драть». Ты трахнул меня, ты трахнул меня как следует, и я никогда, никогда не просила у тебя ничего до этой минуты, а ты не хочешь уделить мне время. Ты эгоистичное дерьмо. Если ты не хочешь дать моей дочери роль – роль второго плана, роль статиста – дай ей пробы на экране, просто чертовы пробы.

– Эээ…

– Если нет, то я ухожу.

– Да там нет никакого роли, которую я могу ей дать, глупая женщина, – сказал Бигл. – Ты что, не слышишь меня?

– Тогда я ухожу.

– Ну и уходи. Пока. – Он был немного ошеломлен, не говоря уже о злости из-за этого нападения из ниоткуда. Бигл мог думать только о том, что, возможно, он ошибался насчет разницы между простыми женщинами и ослепительными, что обычность ничуть не улучшает женщину. Это была тоскливая и удручающая мысль.

Глава двадцать шестая

Рэй Матусоу собрал самый последний набор кассет, на которых запечатлена домашняя жизнь Кэтрин Пшишевски и ее маленьких отпрысков.

Рэй начал утро в офисе и по спирали пронесся через весь Лос-Анджелес. Пшишевски была номером четыре в его списке из семи. Как Тейлор и Шихан, он еще не знал, какова цель его работы. Он знал только имена людей, за которых отвечал. За исключением Джо и Мэгги, все они работали непосредственно на Джона Линкольна Бигла. Тедди Броуди, дневной библиотекарь. Люк Пшишевски, ночной библиотекарь, – не родственник Китти, хотя Бигл решил, что он должен быть родственником из-за его имени, и нанял его, чтобы угодить ей. До этой путаницы Бигл с вниманием относился к Китти. Кармин Касселла, киномеханик. Сет Симеон, штатный художник и дизайнер. Максвелл Нурмберг и Моррис Розенблюм, инженеры-электрики, компьютерщики, технические умельцы и видеознатоки, которые собрали десятиэкранную систему просмотра в студии Бигла.

Кто-то другой – Рэй не знал кто – занимался самим Биглом, включая его офисы, дом, ребенка и жену, Жаклин Конрой. Возможно, был даже третий, который отслеживал остальных сотрудников «СинéMатт», студии и исследовательского центра Бигла.

Когда он собрал их все, он пошел домой. Это была его рутина. Он проверял кассеты, регистрировал их, а затем копировал на высокоскоростной дублирующей машине. Рэй верил в переработку. У него бывали случаи, когда руководители путали материал, а клиенты портили записи, а потом обращались к нему и делали вид, что это была его вина. Утром он приносил оригиналы в офис, регистрировал их там, а затем начинал все сначала.

Он был расстроен, обнаружив, что последняя кассета из комплекта Пшишевски, похоже, закончилась в середине разговора. Он знал примерно, какова была их дневная доза разговоров, и у него было достаточно аппаратов и кассет, чтобы записать в три раза больше. Он воспроизвел их и прослушал достаточно, чтобы понять, что она уволилась с работы и весь день была дома. Кроме того, она провела много времени, разговаривая со своей дочерью. Китти сказала Агнес, что собирается найти новую работу, где она сможет быть действительно полезной для карьеры Агнес, что ее мать может помочь ей и поможет, как никто другой в мире. Рэй никак не мог предвидеть этих событий. Завтра он поставит еще пару записывающих устройств. А пока он напишет отчет, в котором объяснит, что произошло.

Утром, когда Рэй приехал в офис с записями предыдущего дня и своим отчетом, он не заметил, что за ним следят. Точно так же, как он не замечал этого весь день накануне.

Глава двадцать седьмая

«Возвращение» – так Бигл назвал сценарий о Вьетнаме – все еще звучало как-то неправильно.

«Красный апокалипсис»: войти и уничтожить остатки СССР.

В его понимании это был невероятный кинематограф. Настоящий широкоэкранный фильм Дэвида Лина. «Доктор Живаго» и «Красные». Размашистое движение армий по плоским сурово-белым степям. Танки, ракеты, небо, заполненное боевыми самолетами, стрельба из пушек, яркие всплески цвета на фоне снега. Если бы Коппола был итальянской оперой в кино, то это была бы русская опера. Грандиознее, масштабнее и бесконечно глубже.

Войны и революции в России тоже были нелегкими. Как бы ни были дезорганизованы русские, у них все еще были ядерные бомбы. Жена Бигла и все их друзья были невероятно озабочены экологией и распространением ядерного оружия. Бигл не хотел оказаться в роли доктора Стрейнджлава[79], безумца, готового вызвать первую ядерную зиму или запустить машину Судного дня.

Он повернулся к экранам. Они все были черными.

Возможно, террористы – это то, что нужно. Если библиотекари сделали свою работу, а они были довольно хороши, он мог получить доступ к материалам по теме. Он начал с новостных хроник. Просто выбрасывал их на любой свободный экран, просматривал в случайном порядке, чтобы иметь представление. Террористы были в основном арабами. Бигл смотрел графику КБС о взрыве самолета «ПанАм» над Локерби. Кадры Ахилла Лауро. Самолет на земле в Египте, террористы и заложники внутри. Невинные прохожие мертвы в аэропорту.

Фильмы: контратака сил «Дельта», «Морских котиков», коммандос, ФБР, Чака Норриса, Интерпола, ветеранов Вьетнама, Брюса Уиллиса, бионических фиф[80].

Тедди Броуди в задней комнате недоумевал, какого черта Линк затеял. Это были фильмы о войне, военные фильмы и военные кадры. Теперь вот что. Тедди делал заметки и составлял схемы фильмов. И он начал читать о них. Из пятидесяти странных книг, которые он прочитал, больше всего его заинтриговала «Боевой фильм Второй мировой войны: Анатомия жанра» Джанин Бейсингер, потому что в ней была формула для таких фильмов. Возможно, если он будет следовать этой формуле, то сможет написать сценарий. Может быть, этот сценарий окажется тем самым, который искал Бигл. В этом и заключался весь смысл этой проклятой работы. Найти путь наверх и наружу.

А теперь террористы?

Это могло бы сработать с формулой Бейсингер. Боевой фильм всегда был историей о небольшом отряде разношерстных людей – отражая диктат политкорректности того периода, – которым удается преодолеть свои разногласия, чтобы работать вместе для достижения общей, очевидно, патриотической цели[81]. Конечно, это могло сработать с командой спецназа против террористов. Это было очевидно. Он не знал, почему он вообще колебался по этому поводу.

Бигл записал заметку в желтом блокноте: «Сценарий: Президент похищен террористами»[82].

Идея имела определенную привлекательность. Бигл научился не позволять своему воображению быть скованным затратами или практичностью. Тем не менее ему казалось, что с этой реальной хренью получить сотрудничество иностранного государства, готового вступить в войну с Соединенными Штатами, причем, где Штаты по сценарию должны победить, может быть непросто. Но заставить президента участвовать в похищении или инсценировать его собственное похищение было бы проще простого. Как он мог отказаться, ведь все это делается ради его переизбрания?

Потом ожидание. Ощущение неизвестности. Поднятие истерии в стране. Затем требования выкупа. Согласимся ли мы платить выкуп? Стоим ли мы на принципиальных позициях: миллионы на оборону и ни цента на дань! Переговоры. Умышленно затянувшиеся. В то время как втайне отряд «Дельта» (или «Морские котики», или фифы из Вегаса, или даже ФБР) маневрирует, чтобы ворваться к ним, и они спасают Буша в идеально спланированной и выполненной…

Вот это мысль! Пусть террористы казнят Буша! Потом Дэн Куэйл станет президентом и объявит войну терроризму. Не как войну с наркотиками. А настоящую войну, когда мы входим и уничтожаем целые города. Поиск и уничтожение. Если они хотят спрятаться в Ливии – вторгнитесь в Ливию. Сирию. Везде, где они попытались бы спрятаться!

Очевидно, что клиент не пойдет на это. Буш должен был остаться в живых. Но именно это ему и было нужно – инцидент, который бы запустил все дело на полную катушку. Если отряд «Дельта» спасет президента, что тогда? Тогда это станет делом полиции. Соизмеримая сила. Расследование, ожидание, аресты, а спустя годы, уже после того, как Буш выиграет или проиграет свои перевыборы, – суд. Возможно, в Италии, где они в любом случае получат только десять лет, а через восемнадцать месяцев будут обменены в Ливию за поставку нефти и поддержку лиры. Или американская общественность будет настолько возмущена – то есть можно ли довести американскую общественность до такого бешенства, чтобы она была готова начать войну?

Что, если бы они захватили Буша и Куэйла? Отряд «Дельта» спасает Буша, но террористы убивают Куэйла.

Это была реальная концепция.

Буш, в гневе и горе, ведет нацию – нации, во множественном числе, Запада – в Священный крестовый поход против терроризма. Чтобы ни одна жена не горевала так, как Мэдилин (Мэрилин? Он сделал пометку проверить.). Чтобы ни один ребенок (он был уверен, что у Куэйла есть дети) больше никогда не остался без отца. Образ: сирота, маленький, сам за себя в ответе, ищет помощи – нет. Попробуем так: маленькая девочка, кудрявая, с милым личиком, плачущая по ночам во сне, ждет папу, который никогда не вернется. Мило, мило.

Террористы будут мусульманами. Рациональный, этичный, устремленный вперед Запад против отсталых сил суеверий и репрессий Востока. Это затронет атавистическую ненависть. Христиане, они мусульмане! Вот оно – название проекта: «Крестовые походы».

Взволнованный, он позвонил Китти по внутренней связи. Он воспользовался громкой связью. Он ненавидел прижимать к уху обычные телефоны. Из-за этого он чувствовал себя ботаником с половиной ушной раковины.

– Китти, – позвал он.

– Я не Китти, – ответил женский голос.

Тут он вспомнил. Китти уволилась. Это была новая секретарша. У нее есть имя?

– Да, мистер Бигл? – Она нарушила тишину.

У нее есть имя? Зачем он вообще ей звонит? Он вспоминал:

– У нас тут есть парень… умный парень. Эээ, из Йеля. Гей, кажется. Как его зовут?

– Я могу посмотреть в файлах сотрудников.

Тупица. Или у нас файлы сотрудников организованы по сексуальным предпочтениям?

– Они так организованы?

– Как?

Бигл повесил трубку.

А, и он хотел, чтобы Китти сделала кое-что еще. Он снова набрал новую секретаршу.

– Моей жене нужно платье, – сказал он.

– А?

– Платье. Ну знаешь, женщины носят. На своем теле.

– Я знаю, что такое платье.

– Отлично.

– Но какое платье…

– Я-то откуда знаю?

– Какой размер?

– Китти знает все это, – сказал Бигл. Он не знает, какой размер носит его жена. Конечно, он понимал, что покупка вещей не заменяет время, проведенное с семьей. Но, по крайней мере, это предполагало, что он думает о них. И несмотря на то что говорит его жена, на самом деле с ней было легче иметь дело, если он ей что-то купил.

– У тебя есть дети? – спросил он лже-Китти.

– Нет.

– Знаешь что-нибудь о них?

– Немного. У меня есть племянники и племянницы.

– Хорошо. Купи подарок полуторагодовалому ребенку.

– Что я должна купить?

– Не важно, – ответил он так вежливо, как возможно.

Если он правильно вспомнил, то парень из Йеля был библиотекарем. На его телефоне была кнопка с надписью «библиотека». Он нажал на нее.

Тедди услышал телефонный звонок. Реальный звонок. С ним сейчас будет говорить человеческий голос. Это было редким событием на работе, и Тедди, смакуя возможности, но уверенный, что каким бы ни был звонок, он будет менее важным, чем он надеялся, позволил телефону прозвонить три раза, прежде чем весело ответил:

– Здравствуйте, библиотека.

– Привет, это Бигл.

– Да, сэр.

– Ты из Йеля?

Тедди задумался, что может быть не так с этим фактом, но сказал:

– Да, – потом добавил: – и еще из киношколы Калифорнийского университета.

– Ты, должно быть, очень умный. Рад, что ты здесь работаешь. Хотелось бы, чтобы мы больше времени проводили вместе…

О господи, чего он хочет? Он разговаривает со мной. Это же такая возможность.

– Вот, что мне нужно. Я хочу страницу о пропаганде.

– Что именно о пропаганде? Историю? Нашу? Их? Определения? Противоречивость? Отличные примеры? Война? Холодная война?

– Я хочу одну страницу о сути пропаганды. Самой сути. Что-то, благодаря чему, если бы у меня это было, я бы стал гением пропаганды. Дзен пропаганды. Потом ты можешь дать мне больше об остальном дерьме. Понял?

– Понял, – сказал Тедди, хотя ничего не понял.

– Отлично. К завтрашнему вечеру. Хотя нет, не торопись. Два дня хватит?

– Конечно, – конечно, это было не так. Что он делает? Разве он не должен был сказать, что для такой работы, как эта, только найти литературу займет два дня, потом две недели или месяц на чтение, если читать круглосуточно, потом, если вы хотите что-то действительно проницательное и хорошо написанное, особенно если это короткое – короткое труднее, чем длинное, – я хотел бы получить по крайней мере неделю на это. Люди ненавидят тех, кто обещает больше, чем может выполнить. Начальству нравятся сотрудники, которые честно сообщают им, что и когда можно сделать, а что нельзя. Это было смешно. Боссы это ненавидят. Им нужны люди, которые могут сделать для них невозможное без споров. Именно это производит на них впечатление. Лучше не говорить. Просто делай что можешь. И потерпи неудачу. Или нет.

– Можешь не заниматься своей обычной работой пока. Скажи Китти, чтобы она нашла тебе замену.

– Э, Китти уволилась.

– Точно, – сказал Бигл.

– Эм, спасибо, мистер Бигл.

Но Бигл уже положил трубку. Он что-то нащупал и знал это. Крестовые походы были захватывающими, потому что они, по крайней мере, постулировали ответ на проблему того, кто будет готов идти на войну. Предположительно, это не было его проблемой. Его работа заключалась в том, чтобы придумать сценарий – с любым врагом, которого он хотел, лишь бы он выполнял поставленную задачу. Затем Кравицу, Джорджу Бушу или техническому продюсеру предстояло заключить сделку с врагом. Если они не могли получить соглашение нужного ему врага, то он переделывал сценарий заново. Подобное происходило постоянно. Разве «Сорок восемь часов» не был изначально картиной о приятелях, рассчитанной на Сталлоне, потом ее переделали под Эдди Мерфи и внесли коррективы. Хороший режиссер подбирает материал под своих звезд. А на войне враг номер один должен считаться звездой.

Тем не менее, поскольку он пишет вполне правдоподобный сценарий, было бы неплохо позволить реальности помочь сформировать концепцию. По сути, он должен был вступить в диалог с реальностью, потому что это был исходный материал, которым ему предстояло манипулировать. Поэтому решение таких вопросов, как кто будет сражаться, кто будет готов умереть, чтобы Джордж Буш был переизбран, было важным для процесса.

У арабов была целая традиция священной войны, джихада. Если бы они действительно верили, что те, кто погибли как святые мученики, попадут в священные небеса с кальяном на гашише и райскими девами, то они, возможно, были бы готовы и даже рады вести войну, которую они по контракту должны были проиграть.

Образ рая, персидского сада, обещанного как исламская загробная жизнь, заинтриговал его, и он записал его как возможную тему, а может быть, и декорации к фильму. Это было очень похоже на то, каким люди мечтали видеть Лос-Анджелес. Большие, ярко окрашенные опьяняющие напитки, горячие ванны, экзотическая листва, много наркотиков, особенно наркотиков любви и секса, множество красивых и покорных женщин. А что, если, попав туда, реальность рая окажется реальностью Лос-Анджелеса: загрязнение, ненависть, преступность, бесконечные пробки, выхлопные газы, вечно несдержанные, требовательные женщины. В конце концов герой сбегает, получает еще один шанс на жизнь, возвращается на поле боя и говорит, что не надо быть мучеником, рай – это совсем как дом.

Бигл не находился в стране грез. Он понимал, что его попросили создать настоящую войну. Люди должны были умереть. Эта мысль наполнила его таким чувством власти, какого он никогда раньше не испытывал. Даже не на съемочной площадке с полной командой, тысячами статистов, спецэффектами и вертолетами, ожидающими его команды. Это было глубже. Богаче.

Бигл стоял перед этой черной стеной. Он вывел на экран фильмы о террористах. «Черное воскресенье». «Спецназ К.Э.Т.: Бросая вызов опасности». «Отряд террора», «Коммандос», «Смерть превыше бесчестья», «Вайпер», «Синдром “Омега”», «Сила вторжения». Язык фильмов был ясен. Арабы были террористами. Террористы были плохими. Другой стороны истории не было[83]. Терроризм был полезен и важен. Он позволял экономить на объяснениях. Как и в случае с нацистами, дайте парню монокль, оденьте его в кожу, покажите приветствие прямой рукой и ухмылку – и зрители уже знают, что это злодей, и режиссер может сразу перейти к делу.

Но, посмотрев ролики, Бигл был разочарован. Несмотря на черно-белую простоту, терроризм не сделал фильмы хорошими. Не то что Вторая мировая война или даже Вьетнам. Это было на 98 % дерьмо с примесью Чака Норриса. «Игры патриотов» были на высшем уровне. Но это не говорило о потенциале жанра.

Глава двадцать восьмая

Буш летел на борту номер один. Бейкер был с ним. Они были на встрече в Сан-Франциско с организацией тихоокеанского экономического сотрудничества. Большинство представителей организации были американцами, включая членов совета директоров, но, по сути, это было прикрытие для японских корпоративных интересов. Она выступала за свободную торговлю – то, что было частью республиканского канона и чему президент внутренне благоволил. Аргументом против этого было то, что японцы использовали риторику для маскировки деятельности, которая на самом деле была ограничительной и хищнической.

Билл Магноли, президент компании «Америкас Экспортерс», попросил несколько минут, чтобы представить президенту свою позицию.

Миллионы голосов жаждут быть услышанными. Король желает только выжить. Но он должен принимать решения, он должен склоняться влево или вправо, вперед или назад. На каком основании он может сделать выбор? Президент, у которого нет времени на оригинальные исследования, у которого не осталось энергии, чтобы углубиться в тему по каждому из тысяч вопросов, прислушивается к тем немногим голосам, которые получают возможность представить свою историю. Именно это делает доступ призом.

В свое время «Америкас Экспортерс» действительно была американской компанией. Теперь она принадлежала «Мусаси Трейдинг Компани» – ключевой компании в том, что в Японии называется кэйрэцу. Как известно каждому читателю финансовых газет или японских триллеров, кэйрэцу[84] – это как конгломерат, но более крупный, тесно связанный, более хищный и бесконечно более страшный.

Компания «Мусаси» купила «Америкас Экспортерс» из-за ее названия и из-за ее президента, Билла Магноли, самого американского парня, которого когда-либо встречали японские коллеги. В рабочие и выходные дни Билл представлял собой набор клише. Он водил «Мустанг», ел стейки на гриле и большие десерты, смотрел футбол, разговаривал о футболе, играл в гольф, дважды в неделю спал со своей секретаршей, раз в неделю – с женой, очень любил вязаный трикотаж и Уилларда Скотта, играл в лото и считал Вегас очень, очень сексуальным. У него было двое детей – один в колледже, другой в реабилитационном центре – и он носил их фотографии в своем бумажнике. Он был парнем, который идет на поводу у всех и вся, он был сторонником всего, кроме хлеба на своем довольно большом столе и бензина в баках четырех машин, которые он содержал.

Когда Билл Магноли встал и начал выступать от имени «Америкас Экспортерс», потребовалось огромное усилие, чтобы вспомнить, что на самом деле он был представителем Хироши Такигавы, чья должность в «Мусаси» всегда переводилась на английский как «вице-президент по улучшению японско-американских отношений», но на кандзи, идеографическом варианте японского языка, ее можно было прочитать как «член Генерального штаба, отдел стратегического планирования победы над Америкой». Так никогда не переводили, и считалось невежливым даже упоминать об этом в разговоре с гайдзином.

Речь шла о военных закупках – одном из способов, с помощью которых Америка традиционно поддерживала частную промышленность. Частная промышленность, в свою очередь, очень поддерживала военных. Некий производитель микросхем с политиком в кармане – альтернативно описываемый как конгрессмен, заботящийся о своих избирателях, многие из которых зарабатывали на жизнь микросхемами, – альтернативно описываемый как патриотичный американец, беспокоящийся о независимости своей страны в технологическом плане в случае войны, – внес законопроект, обязывающий Пентагон покупать только микросхемы, произведенные в Америке. Конгрессмен собирался провести свой законопроект, но он разрешал Пентагону делать исключения – в настоящее время ведутся дебаты по поводу того, какой будет следующая фраза – «в случае крайней необходимости для немедленной обороны», «на период не более одного года» или «если не имеется разумной альтернативы». Очевидно, что влияние закона, если таковой примут, теперь зависело от того, какой пункт будет выбран и как он будет применяться.

Магноли был красноречив, ярок и лаконичен. И это логично, ведь Хироши Такагава заплатил огромные деньги американской пиар-фирме за исследование и подготовку выступления, а также за тренера по актерскому мастерству, чтобы тот обучил Магноли.

Вопрос не в том, был ли Магноли прав или неправ, был ли он агентом влияния иностранной державы, и даже не в том, должен ли был президент выслушать эти мнения напрямую. Вопрос был в том, почему Билл Магноли получил доступ?

– Буши, как так получилось, что ты разговаривал с этим парнем, Магноли? – Джеймс Бейкер спросил президента.

– Нейл, – сказал президент, беспокоясь о том, что его действительно беспокоило, – своем сыне. – Есть новости о результатах? – в смысле знал ли Бейкер, будет ли Нейлу предъявлено обвинение или нет[85].

– Обо всем позаботились.

– Если бы он не был моим сыном. – Буш махнул рукой. Имея в виду не «Если бы он не был моим сыном, я бы позаботился о том, чтобы он отсидел, чтобы преподать остальным урок», а «Если бы он не был моим сыном, никому бы не было дела». – А какой-то болтун-пиарщик, – «Я надеюсь, что адвокат, которому скажут прекратить это дело, не повернется и не скажет всему миру, что ему велели прекратить его». – Это ковыряние, выбирание гнид. Им лучше подождать и посмотреть, что будет.

– Ты же знаешь, что он поддерживает японцев, – сказал Бейкер, возвращаясь к Магноли.

– Конечно, я знаю, за кого ты меня принимаешь? – сказал Буш. – Не отвечай, – съязвил он[86].

– Его компания полностью принадлежит «Мусаси».

– Я же сказал, что знаю, – сказал Буш. – Ты не поспеваешь за мной. Хочешь знать, откуда я это узнал?

– Конечно, – сказал Бейкер.

– Потому что это были мои друзья из «Мусаси», которые мне помогают, а кто еще? Они попросили меня уделить несколько минут Магноли. Два плюс два – это не ускользнет от моего внимания, – сказал Буш, довольный, как это бывало с ним время от времени, когда он делал что-то, о чем Бейкер даже не подозревал.

– Тебе помогают?

– С той штукой про записку. Боже, я что, тебе не говорил?

– Нет, – сказал Бейкер, – не говорил. Не то что бы ты обязан. Мне просто нравится быть в курсе, потому что так я чувствую себя важным. Ты же знаешь, Буши, никто не поддерживает тебя сильнее, чем я.

– Помнишь записку?

– Записку?

– От Этуотера, – сказал Буш, улыбаясь своей знаменитой кривоватой улыбкой.

– А. Записка.

– Да. Как там было: «Покажи ее Кравицу».

– Там не было написано, что надо показать ее Кравицу, – сказал Бейкер. – Там было что-то вроде: что не надо показывать ее никому, может быть, привлечь Кравица к работе, если кто-нибудь вообще соберется этим заняться.

Президент расставил пальцы как пистолет, нацелил его на Бейкера и сказал:

– План в разработке.

– В разработке?

– Так говорят в Лос-Анджелесе: в разработке. И они поставили на него своего лучшего, лучшего режиссера. Джонатана Линкольна Бигла. Помнишь «Всадников Запада». Это был замечательный фильм. Та сцена, где Клинт Иствуд просто щурится на плохих парней, этот прищур… – Президент прищурился, как Клинт.

– Я думал, ты отправил записку в шредер.

– Я нашел ее. Все произошло в одно и то же время, по совпадению, когда Кравиц встретил меня в округе Ориндж.

– У тебя была с собой записка? Ты не избавился от нее?

– Прямо у меня в кармане.

– Как она попала в карман?

– Один из моих секретарей нашел ее у меня в кейсе.

– Как она попала в кейс?

– Мне нравится, Джимбо. Ты знаешь, кем я себя чувствую? Мэвериком, Бертом Мэвериком. На столе большой банк, и я открываю свои карты, очень близко к груди, и выгляжу очень круто, потому что неважно, что у меня в руке, у меня туз в рукаве.

Бейкер не сказал ему, что телевизионными героями были Брет и Барт Мэверик. Он сказал:

– Значит, вы встретились с Кравицем, и ты передал ему записку.

– И он передал ее в разработку. Ты знаешь, что такое разработка?

– Знаю. Кто платит Биглу? Кто-нибудь платит Биглу? Кто еще знает об этом? Сколько людей в курсе?

– В этом вся прелесть. Никто. Кроме Кравица, меня, Бигла и теперь тебя. Но ты всегда был в курсе, вроде как.

– Бигл знает?

– Ну как он может руководить войной, если не знает, что руководит войной? Я бы не смог. А ты смог бы?

– Значит, они делают это за просто так?

– Нет. Очень умно. Кравиц – он все устроил. Евреи такие, умеют организовать. «Мусаси» за это платит. Но они об этом не знают.

– Это потрясающе, – сказал Бейкер, пытаясь найти способ говорить так, чтобы это не было похоже на допрос. – Как он это устроил?

– Видишь ли, есть накладные расходы и зарплаты. Вот что такое бизнес. Он создает рабочие места. Персонал и все такое. А жизнь в Лос-Анджелесе, сам знаешь, очень дорогая. Так что он просто дал «Мусаси» знать, что если они заключат сделку с Биглом, то президент, то есть я, будет очень благодарен. Я достаточно благодарен, чтобы выслушать одного парня в течение семи минут. Я достаточно благодарен. Так и есть.

– Они не хотели знать, почему ты будешь благодарен за то, что они дают режиссеру голливудского сериала пару миллионов баксов? Я полагаю, что это пара миллионов, там все стоит пару миллионов.

– На самом деле я не знаю реальных сумм. Это было все, что необходимо.

– И этот голливудский агент и этот голливудский режиссер, они не говорят об этом на вечеринках или со своими подружками, чтобы произвести на них впечатление или что-то еще? – спросил Бейкер, скрывая нарастающее чувство паники.

– Ты волнуешься по поводу безопасности?

– Ну, немного, – сказал Бейкер. Он пожалел, что не боится летать. Это означало бы, что у него в животе появилось это ощущение потому, что он находится в алюминиевом гробу на высоте почти 7 тысяч метров в воздухе, а не потому, что Буш начал что-то, что будет сочетанием Уотергейта и нападения кролика-убийцы на Джимми Картера. Лос-Анджелес! Кинорежиссеры планируют следующую войну! Это же будет утечка на утечке. Что, черт возьми, произошло? Неужели Кравиц подстроил так, чтобы какая-то сексапильная женщина сделала Джорджу минет в голливудском стиле, оставив его дезориентированным и невменяемым? Бейкер видел, что происходит со стареющими мужчинами, особенно с белыми англосаксонскими протестантами, когда они открывают для себя оральный секс.

– У нас полная охрана. Круглые сутки. Прослушка, все такое.

– ЦРУ? – спросил Бейкер. К горлу подступала тошнота. Через мгновение он почувствует ее вкус на задней стенке рта. Он знал это. Какой-нибудь гребаный либеральный левак-демократ конгрессмен или сенатор заставит какого-нибудь напуганного до усрачки слабака из управления дать показания под присягой, и тот разболтает все секреты по всей прессе. Так уже было раньше, так будет и впредь.

– Нет, – сказал Буш, довольный собой, – Гейтс договорился с частниками[87].

– А, – с облегчением сказал Бейкер.

– Ты забыл, что я был в Лэнгли. Я был главным в Лэнгли. Я знаю все уловки. Или большинство из них. Я не был в поле. Но у меня точно были полевые агенты, которые рассказали мне, что к чему и как мы проворачиваем некоторые трюки.

– Гейтс – хороший человек, – сказал Бейкер. Роберт Гейтс действительно был таким. Он был стойким парнем, то есть проверенным лжецом, не боящимся обвинений в лжесвидетельстве или неуважении к Конгрессу, не испытывающим страха, если правда впоследствии откроется. Он был советским ученым, руководителем всех аналитиков ЦРУ, исполнительным помощником директора ЦРУ Билла Кейси, а затем заместителем директора Кейси. Рейган назначил Гейтса преемником Кейси, но его кандидатура была отозвана, когда выяснилось, что он не уведомил Конгресс, как того требовал закон, о том, что Олли Норт переводил доходы от продажи оружия Ирану. У него также была обширная история подтасовки данных для отражения политических целей, а не реальности[88].

– Твоя правда, – сказал Буш.

– Как деньги оказываются у Бункера?

– Вот тут я не в курсе, – сказал Буш.

– Джордж, я действительно думаю, что ты должен был мне сказать. Я госсекретарь.

– Ну, это просто было дело случая.

– Я имею в виду, что, если мы собираемся начинать войну с кем-то, – Бейкер выдавил из себя улыбку, – я должен знать об этом, – когда он прочитал ту записку, она показалась ему странно интересной. Теперь она казалась просто странной.

– Не будь слабаком, Джимбо. Ты можешь и дальше думать, что умнее меня, – я знаю, что ты думаешь, что умнее меня. Но не надо меня недооценивать, как многие из них. Я был конгрессменом, председателем Республиканской партии, главой ЦРУ, послом в Китае и послом в ООН… Сколько ты знаешь людей, которые делали хотя бы одно из этих дел, не говоря уже о двух, и при этом не получили по заднице? А?

– Прощу прощения, господин президент. Вы правы. У вас отличный нюх на то, чтобы вам не надрали задницу.

– Или чтобы мои яйца не оказались в тисках. Или мои сиськи в тисках. Или еще что-нибудь из этого.

– Давайте-ка я налью вам чего-нибудь, господин президент.

– Спасибо, господин государственный секретарь. И я хочу, чтобы ты знал, что у меня все под контролем. Я не собираюсь делать глупости. Я не собираюсь войти в историю как глупый президент. Но я собираюсь сделать все необходимое для победы. Теперь: ты со мной или собираешь спрыгнуть за борт?

– Мы на высоте семи километров, я не собираюсь прыгать за борт, – сказал Бейкер. Он передал чивас своему президенту, а затем взял свой собственный. Он решил, что будет блокировать это безумие. Хотя бы потому, что президент действовал у него за спиной. Не то чтобы Буш не делал этого время от времени просто чтобы доказать, кто здесь главный. Это было нормально. Обычно. Но не в отношении чего-то важного.

– У меня есть туз в рукаве, – посмеялся президент. – Мне это нравится. Совсем как у Берта Мэверика.