Поэтому Кравиц связался с Бушем через Арнольда Шварценеггера. Шварценеггер – умный и амбициозный человек, который благодаря удивительному сочетанию железной воли, чугуна и стероидов[37] продвинулся дальше, чем кто-либо мог мечтать. Он имел собственные политические взгляды и очень четко понимал важность установления связей. Арнольд несколько раз упоминал имя Дэвида в Белом доме. Он предложил Бушу встретиться с ним. Кравиц мог бы стать той ключевой денежной опорой, которой был Вассерман. В какой-то момент после разговора с Арнольдом, но до того, как предложение было реализовано, президент прочитал план Ли Этуотера. Если Кравиц, который казался ключевой частью этого плана, окажется одним из тех громких, напористых, оскорбительных типов, это даст президенту возможность отказаться от всего этого. И по крайней мере часть его самого хотела забыть, что он когда-либо читал эту странную, но убедительную записку. Поэтому президент выбрал местом встречи округ Ориндж. Он надеялся, что смена обстановки поможет ему не впечатлиться агентом.

Кравиц исследовал и изучал людей, с которыми хотел иметь дело. Он не собирался недооценивать президента. Он был готов считать президента проницательным, манипулирующим и мстительным, как и он сам. Он попросил своего лучшего ридера[38] подготовить обобщенный синопсис нескольких биографий Буша. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что нужно нарядиться как восточный банкир, который пошел на значительное сокращение зарплаты ради государственной службы. И говорить нужно соответствующе. Он составил список разрешенных и запретных тем. Например, он не стал говорить о предстоящей бар-мицве своего сына и грандиозных планах на это мероприятие. Он искренне ненавидел гольф, но приготовился рассуждать о гринах, богги и бёрди. Он не собирался упоминать о своих занятиях кэн-до и планировал сделать акцент на своих пробежках.

Air Force One приземлился в аэропорту Джона Уэйна в округе Ориндж в 18:00 по калифорнийскому времени – 9:00 по восточному времени. Его ждал лимузин вместе с отрядами полиции и секретных служб. Дорогу перекрыли заранее. Президент был доставлен на ужин за 18 минут. Он вышел из машины, выпрямился во весь рост и улыбнулся, выглядя спортивным и энергичным. Он помахал рукой перед камерами, сказал: «Привет, Калифорния! Здорово оказаться здесь. Хотел бы я остаться на партию в гольф. Но если я не могу, может быть, за меня это сделает Дэн[39]». Он поднял большой палец вверх и направился внутрь.

Он поздоровался с пятью людьми. Четверо из них были крупными спонсорами предыдущих кампаний. Двое занимались финансами и банковским делом, а двое других представляли оборонную промышленность и аэрокосмическую отрасль. Пятым был Дэвид Кравиц.

Буш был приятно удивлен тем, что даже под дулом пистолета он не назвал бы Кравица ни агентом, ни евреем. Он был похож на Брента Скоукрофта: лысеющий, серьезный, но с добродушным чувство юмора и множеством морщин на лбу. На нем был простой серый костюм, белая рубашка, неяркий галстук и никаких украшений за исключением простого золотого обручального кольца и одних из менее выпендрежных часов Филипп Патек. Его образ не разрушился, когда он заговорил. Он общался как один из тех людей, кого Буш знал. Ни сленга, ни жаргона, ни идиша, никаких смешных интонаций.

Буш дотронулся до записки, лежащей в кармане пиджака. Он не счел Кравица настолько оскорбительным, чтобы отменить встречу. Но так как сомнения все еще не покидали его, он еще не решил, стоит ли соглашаться. Поэтому он бросился делать то, ради чего приехал: пожимать руки, ухмыляться, подмигивать и поднимать большой палец в своем фирменном жесте. Каждый из присутствующих пожертвовал ему минимум 5000 долларов, а кто-то даже 10 000 долларов или больше. Они имели право дотронуться до него и уйти домой в хорошем настроении. Он произнес речь – в конце концов взяв версию спичрайтера, которая мало отличалась от того, что он сам хотел сказать, – с разумным рвением.

Ужин закончился в 20:00 по калифорнийскому времени – в 11:00 по восточному. Air Force One должен был вылететь из Джона Уэйна в 9:00 по калифорнийскому времени, в полночь по биологическим часам президента. На 9:00 утра по восточному времени у него была запланирована встреча с директором ЦРУ в Белом доме, на 9:15 – с послом СССР, затем с членом судебного комитета Сената по поводу выбора кандидатов на должности федеральных судей. Единственный способ выдержать такой график – это упасть на президентскую кровать на борту «Боинга», проспать весь полет, несмотря на тряску, и даже после приземления не просыпаться, пока в 8:00 утра по восточному времени не придет стюард, уже в Вашингтоне. Человеческий организм не способен такое выдержать. Поэтому вместе с десертом, на который подали крем-брюле, президент выпил «Хальцион», решив, что таблетка подействует как раз в тот момент, когда он сядет в самолет.

На выходе, когда президент пожимал последние руки, председатель комитета по сбору средств Республиканской партии Калифорнии сказал ему, что Кравиц только что сделал взнос в размере 100 000 долларов. Буш был впечатлен – не только суммой, но и тем, что Кравиц не размахивал деньгами перед его лицом и не передал их ему напрямую. Импульс, который полдня бился у него внутри, наконец достиг цели.

Он пригласил Кравица на борт Air Force One.

У Кравица было от двенадцати до восемнадцати минут, чтобы подружиться с Бушем. Нередко это удавалось ему гораздо быстрее. Первым делом он сказал:

– Я хочу кое в чем признаться, господин президент. Я совсем недавно перешел в Республиканскую партию.

В этом не было ничего удивительного. Рейган, Хестон, Синатра и многие другие были бывшими демократами. Буш не впечатлился.

– Большую часть своей жизни я считал себя беспартийным человеком, преданным только бизнесу, созиданию экономического импульса.

Снова чушь.

– На самом деле, вплоть до 1988 года выжидал.

Это заставило президента прислушаться. Так называемых «демократов Рейгана» было множество. Но никто, вдруг понял он, никогда не говорил о демократах Буша. Дэвид Кравиц уже успел зарекомендовать себя как первый из них.

– Мистер Рейган не произвел на меня большого впечатления. В отличие от вас.

Это была музыка для ушей президента. Многие говорили о Буше как о бледной имитации его предшественника, в то время как именно Рейган дремал на протяжении почти всех двух своих сроков. Он не читал и не учился, появлялся только для выступления перед камерами и возвращался в спячку, как только выключали свет.

– Не хотел бы смущать вас, но я скажу почему. Это не так очевидно, но у вас, вероятно, лучшее резюме из всех, кто когда-либо занимал ваш пост. Для меня вы – настоящий человек, потому что вы были героем войны.

Президент скорчил гримасу, выражавшую: «да ну брось».

– Для меня, – продолжил Кравиц, – великими президентами были Айк и Джек Кеннеди. Мне не нравились Джонсон, Картер и Рейган. Я не задумывался об этом, пока не появились вы. Чем вы отличаетесь от Рейгана, от Дукакиса? Я скажу. Джордж Герберт Уокер Буш, Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, Джон Фицджеральд Кеннеди – все они повидали настоящие бои. Давайте посмотрим правде в глаза: где был Рон Рейган, когда мир был охвачен войной? Он был в Голливуде, валялся на чистых простынях с красивыми девушками, а его униформу ежедневно наглаживали в химчистке Санта-Моники.

А вы были там. Самый молодой пилот во флоте. Вы ставили свою жизнь на кон. И вы понимаете, что это значит.

– Это были великие дни, – сказал президент, а затем спросил, как того и хотел Кравиц: – Вы служили?

– Да, сэр, – сказал Кравиц, делая шаг вперед.

– Вы, конечно, слишком молоды для мировой. Когда вы служили? В каких войсках?

– Я был морским пехотинцем, сэр. В Корее.

Буш приятно удивился.

– Что ж, некоторые моряки не слишком высокого мнения об армии, – это было доброжелательное мужское замечание, – но, ей-богу, о морской пехоте Соединенных Штатов нельзя сказать ни одного плохого слова. Расскажи мне о своей службе, Дэйв. И забудь обо всякой ерунде типа «сэр» и «господин президент». Зови меня Джордж.

– Я вынужден возразить, сэр. Трудно называть главнокомандующего Джорджем. Для этого во мне осталось слишком много от морского пехотинца.

– Ну, ты можешь расслабиться, Дэйв. Чем ты занимался на службе?

Кравиц понял, что расклад оказался именно таким, какого он ожидал, поэтому он сделал следующий ход и разыграл своего туза.

– Скажу вам правду, сэр. Я был пилотом. Водил истребитель.

– Ну и дела, – удивился президент. Ему и в голову не приходило, что голливудский агент еврейского происхождения мог быть летчиком-истребителем морской пехоты в Корее.

– Сколько вылетов ты совершил? Сколько убил?

– Всего пять боевых вылетов.

– Как так? – снова удивился президент.

– Мне пришлось упасть в океан. Меня не сбили. Возникла неисправность в топливопроводе, потом загорелся двигатель. Я катапультировался. Хорошо, что так получилось. По пути вниз я увидел, как мой самолет взорвался. Спасибо Господу за ребят из воздушно-морской службы спасения. Меня вытащил вертолет ВМС с авианосца. Вы, сэр, знаете лучше меня, каково это – сидеть в ледяном океане и думать, первый ли это день вашей оставшейся жизни, или последний[40]. В общем, я повредил спину, когда упал в воду. Ее не смогли вылечить и дали мне увольнительную.

– Я полагаю, ты понимаешь, насколько важно сохранить Америку сильной? – спросил президент.

– Это важнее всего на свете, – ответил Кравиц. – Не только для Америки, но и для всего человечества.

Можно задуматься о совпадениях: Кравиц решил завоевать доверие президента с помощью того же способа, который президент хотел с ним обсудить. Но более вероятно то, что все трое – третьим был Этуотер, пусть и покойный, – думали одно и то же об основных темах. Возможно, президент заговорил бы о своем, даже если бы Кравиц заговорил о банковских стандартах, или о необходимости для знаменитостей поддерживать семейные ценности, или о своей приверженности свободной торговле.

– У меня есть один проект, – сказал президент. – Ты помнишь Ли Этуотера?

– Прекрасно помню. Он был моим кумиром.

– Он оставил мне записку. Ли был хорошим другом, – сказал Буш. – Самым плохим хорошим парнем. Мне было очень весело с Ли. Он хорошо о тебе отзывался. Ты знал, что он играл на блюзовой гитаре?

– Он был отличным человеком.

– Это его идея. Перед смертью он сказал, что ты – самый важный человек в сегодняшнем Голливуде. Когда друг пишет записку на смертном одре, нужно выполнить его последнее желание. Ты должен поклясться мне, что будешь хранить тайну.

– Клянусь. Слово американца. Слово морпеха[41].

– Слово морского пехотинца Соединенных Штатов. Нет ничего тверже, – сказал президент. Возможно, в этот момент «Хальцион» начал действовать. Это, безусловно, должно было произойти согласно собственному графику президента[42].

Президент помолчал, пытаясь сообразить, как сформулировать то, что предложил Этуотер. Затем он вдруг подумал, не записывают ли их разговор. Не какой-нибудь иностранный шпион, а его собственные люди. Вспомнил, что случилось с Никсоном. Слова всегда таили опасность. Хотя они с Бейкером и решили никому не показывать записку, почему-то президенту показалось, что так будет лучше. Яснее, проще и безопаснее. Он потянулся в карман.

– Взгляни, – сказал президент и протянул Кравицу записку. Лимузин свернул за ворота и въехал на территорию аэропорта. Пока он катился по асфальту к самолету Air Force One, Кравиц читал. Он восхищался тем, как Этуотер уничтожил Дукакиса. Ли случайно увидел, что Америка 88-го года будет голосовать за развевающийся флаг и против жестоких распутных черных мужчин. Так получилось, что президентскую кампанию вел он, и именно этот выбор он предложил публике. Что еще, думал Кравиц, он мог сделать? Большинство людей либо лишены способности мыслить, либо слишком ленивы, чтобы использовать эту способность. Они окутывают себя туманом общепринятой морали и заменяют обдуманные реакции чувствами. Ли отказывался быть таким калекой. Тем было лучше для него.

Но эта записка вывела Этуотера в совершенно другой класс. Здесь требовалась не просто интеллектуальная строгость и несентиментальная честность. Здесь нужна была настоящая дерзость, подлинная ясность. Этуотер оказался достойнейшим учеником Сунь-Цзы, Клаузевица и Макиавелли. Если бы он был здесь, Кравиц поклонился бы ему в формальном жесте уважения, как на Востоке кланяются учителю – тому, у кого можно учиться и кому можно подражать.

Но Этуотер умер, и его не было рядом. Кравиц не верил в призраков, или, по крайней мере, в призраков, которые способны слушать. Его заслуга перед Этуотером заключалась в том, что он был первым, кто прочитал его записку и не сказал: «Господи, мать твою. Этуотер совсем сдурел». Он повернулся к президенту, перебирая в голове сотни фраз, чтобы ответить. На самом деле ему больше всего нравилась следующая: «Джордж, я не знаю, пользовался ли ты раньше услугами агентов. Мы получаем десять процентов. От всего». Но он сказал не это. Он подумал об Оливере Норте, сел прямо, насколько ему позволяло сиденье лимузина, честно попытавшись изобразить военную выправку.

– Сэр, – сказал он, подняв правую руку и дотронувшись кончиками пальцев до брови в знак приветствия, – вы оказываете мне большую честь, предоставив мне возможность служить вам и моей стране. Благодарю вас, сэр.

Глава четырнадцатая

Событие сезона – бар-мицва Дэвида Кравица-младшего[43], сына Дэвида Кравица, главы RepCo, самого влиятельного, самого безжалостного, самого важного агента в Голливуде. Приглашены 250 избранных гостей. Двадцать из них – друзья тринадцатилетнего мальчика. Остальные – люди из киноиндустрии. Это самое желанное приглашение: оно определяет, кто есть кто, это список лучших из лучших.

Стоимость банкета, опубликованная в прессе, значительно превышает 100 000 долларов. Стоимость всего праздника подсчитать затруднительно. Среди развлечений – выступления Майкла Джексона, Бобби и нескольких человек, о которых я никогда не слышал (эти люди не будут брать плату за свои услуги и готовы в знак уважения предоставить своих музыкантов, технарей, микшеров, операторов спецэффектов), и световое или лазерное шоу.

Одна из тем праздника – по крайней мере, для детей – ниндзя. Поговаривают, что это безвкусное самолюбование. Кравиц изучает кэндо, японское искусство боя на мечах. Его сенсей – японский фехтовальщик по имени Сакуро Дзюдзо. Ходят слухи, что Кравиц увлекся кэндо из-за соперничества с Майклом Овицем. Овиц – приверженец айкидо, боевого искусства, которое изобрели в сороковых годах также в Японии. Всякий раз при обсуждении боевых искусств Кравиц указывает, что кэндо, «путь меча», содержит подлинное учение Бусидо – кодекс самурая, а все приемы айкидо на самом деле основаны на движениях, разработанных для меча, то есть являются производными от них.

Это Кравиц стимулировал создание фильма «Американский ниндзя», в котором Сакуро Дзюдзо играет роль японского мастера-ниндзя, руководящего группой молодых американских учеников, которые совершают практически сверхъестественные финты во имя истины, справедливости и Америки. Кравиц лично предложил этот фильм компании «Геффен», описав его как «Бэтмен» в сочетании с «Отрядом “Стиляги”» в девяностых, содержащий духовные и соревновательные ценности, которые нам стоило бы перенять у Востока.

Опять же, это отчасти объясняется его соперничеством с Майком Овицем[44], которому приписывают то, что он сделал кинозвезду из своего сенсея, инструктора айкидо, Стивена Сигала.

Японофобы и параноики обвиняют Кравица в том, что его мотивы куда мрачнее, чем конкуренция с агентом-соперником. Что на самом деле он находится на службе у японских хозяев, которые хотят создать новую мифологию, иллюзию японо-американского сотрудничества, только японцы будут в роли сенсея, учителя, а американцы станут учениками. Для японцев, в культуре которых все отношения иерархичны, это действительно серьезное заявление. Мотивы Кравица, конечно же, называют и финансовыми. Этот фильм и спонсорство Сакуро Дзюдзо подружат его с японцами, и они будут использовать Кравица в качестве советника и посредника в сделках, когда будут скупать Америку. Это настолько прибыльная должность, что простая работа над фильмом покажется плевым делом.

Сакуро и его лучшие ученики, некоторые из которых прилетели из Японии, проведут демонстрацию кэндо. Придут все каскадеры из фильма. Для детей всех возрастов будут организованы уроки: как стать невидимым, как проникать в восточные замки, как убивать в полной тишине и другие вещи, которые приводят в восторг тринадцатилетних мальчиков.

Еда будет как американской, так и японской. Из Японии прилетели повара-сушисты. Они специализируются на подаче живых суши, которые в настоящее время являются самой модной тенденцией в Токио. В меню включена рыба фугу, также доставленная из Японии. При неправильном приготовлении она вызывает паралич и смерть. В Америке ее подача запрещена.

Вечеринка будет снята на 35-миллиметровую пленку с использованием семи камер. Режиссером выступит Мартин Скорсезе, оператором – Вилмош Жигмонд. Кажется, что это и в шутку, и вроде бы всерьез. Первой попыткой Дэвида-старшего войти в киноиндустрию, еще до того, как он стал агентом, была попытка снять фильм о бар-мицве в его родном городе Монреале.

Это первая встреча Мэгги с Кравицем после обеда, о котором она мне рассказывала. На такое важное событие Мэгги реагирует с большим интересом. Процесс подготовки занимает несколько дней. Выбор одежды. Подгонка и примерка. Переодевание. Дополнительные тренировки, чтобы подтянуть и без того идеальные формы. Полноценный сон для сияющего вида.

Она получает список гостей и вычитывает его, имя за именем. Затем садится за телефон. Она проверяет, кто из них еще женат, кто только что развелся, кого можно спросить о детях, а чьих детей лучше не упоминать. Несколько имен ей не знакомы, в основном это японцы из корпораций «Сони», «Мацусита» и «Мусаси». Она выясняет о них. Откуда они – из Осаки, Токио или из глубинки, остались ли у них дома жены и дети, играют ли они в гольф или теннис. У нее потрясающая память, но тем не менее она записывает информацию на карточки.

Со всей этой суматохой я все больше отодвигаюсь на задний план. Мне даже не нужно ее отвозить: лимузины предоставляют крупные студии. Вечеринка начнется ранним вечером.

Я могу взять выходной, как это сделала миссис Маллиган, и пойти куда-нибудь по своим делам. Часть меня хочет найти какую-нибудь шлюху, смутно похожую на Мэгги: волосы того же цвета, такая же стрижка или грудь примерно той же формы и размера.

Но я этого не делаю. Я остаюсь дома, открываю бутылку бурбона и сажусь читать книгу Сунь-Цзы, которую мне подарил Ким.

Вообще-то, я перечитываю «Искусство войны» с тех пор, как Престон Гриффит дал мне экземпляр в Сайгоне в 70-м году. Гриф был сотрудником ЦРУ и курильщиком опиума. Он говорил, что с его подачи было убито много народу. Чтение Сунь-Цзы приводило его в отчаяние. Но он сказал, что такому человеку, как я, она придаст сил.

Книга была написана где-то между 480 и 221 годами до нашей эры. Это очень восточная книга, и первая попытке ее прочесть похожа на попытку вникнуть в печенье с предсказаниями. «Природа – это темнота или свет, холод или жара, а также системы времени». Или: «Те, кто уверен, что захватят то, что атакуют, атакуют места, которые не защищены». Вдобавок ко всему, каждый перевод, который вы читаете, будет отличаться от предыдущего. Поэтому вы будете думать о том, что же он на самом деле хотел сказать. Если он вообще хотел сказать хоть что-то.

Но мы были во Вьетнаме. Там у нас была огневая мощь, логистика, организация и деньги. На бумаге у нас даже была рабочая сила. И мы проигрывали генералу Гиапу, который читал Сунь-Цзы. И мы проиграли Мао Цзэдуну, который читал Сунь-Цзы. В Корее нам тоже надрали задницу генералы, читавшие Сунь-Цзы.

Поэтому, даже если он пишет как чокнутый, я должен понимать, что проблема в том, как я слушаю, а не в том, что он говорит. После того как я стал сержантом и получил свой собственный отряд, я начал использовать его учение настолько активно, насколько мог. Это помогало мне спасать своих людей и убивать врагов. Когда у нас был капитан, который заставил нас нарушить принципы Сунь-Цзы, у нас возникли большие проблемы, и многие из нас погибли.

Мне не нравится этот перевод. Я даже возмущен им. Сунь-Цзы писал о войне. Настоящей войне. Эта книга переводит слово «война» как «стратегия» и называет себя самым популярным в мире руководством по ведению переговоров и укреплению влияния. Она адресована бизнесменам, которые хотят думать, что деловая конкуренция – это война, что юристы, бухгалтеры и агенты – это солдаты на поле боя, что деньги – это кровь, что нервный тик – это эквивалент инвалидности в госпитале для ветеранов, где кто-то тебе подтирает задницу и меняет катетер, торчащий из члена. Но если я отказываюсь слышать то, что говорят, потому что я предвзят, тогда я так же слеп, как люди, которые командовали нами во Вьетнаме. Поэтому я стараюсь слушать его, как невежда слушает мудреца.

Предложение, на которое указал Ким, звучит так: «Стратегия позиционирования уклоняется от Реальности и противостоит через Иллюзию». Она находится в шестой главе, которая в данном переводе называется «Иллюзии и реальность (использование камуфляжа)». Стандартный перевод – «Слабость и сила». В комментарии переводчика сказано: «Идея создания иллюзий для сокрытия реальности – это особый тактический маневр, направленный на то, чтобы постоянно держать противника в невыгодном положении».

Без Мэгги в доме очень пусто.

Я стараюсь не пить и почти преуспел в этом. Я иду в кинозал и смотрю фильмы Мэгги. Бутылка идет со мной. В какой-то момент я задремываю и просыпаюсь около трех часов ночи. Мне нужно помочиться, а во рту привкус смерти. Дом по-прежнему пуст.



Вскоре после этого подъезжает машина. Не лимузин. Это Мэгги вернулась домой. Она приехала сама или кто-то ее подвез. Ждать и следить за ней – не мое дело. Это было бы плохой стратегией. Я поднимаюсь наверх, в свою комнату. Дверь оставляю открытой для лучшей слышимости и прохожу к окну, чтобы рассмотреть машину, на которой они приехали. Это белый «Ламборгини» с опущенным верхом.

Я слышу, как открывается дверь. Я слышу шаги. Затем до моей комнаты доносится ее смех. Кажется, она под кайфом. Не удержавшись, я подхожу к двери спальни и смотрю вниз. Она выглядит немного растрепанной. Я как пожилой и ревнивый муж смотрю на молодую и бойкую жену. Ее соски напряжены и торчат. Это от прохладного воздуха и поездки в открытой машине. Или из-за мужчины рядом – Джека Кушинга, который играет молодых пилотов, солдат и стрелков, много экранного времени проводя без рубашки. У него очень рельефные мышцы. Я полагаю, что он тоже в своем роде хорош собой, как и она. Он знаменит своими голубыми глазами, а стрижется тоже у Фредо.

Они обсуждают, кто что сказал, заново переживая вечеринку. Но подтекст такой же, как и всегда. Он хочет ее, а она не уверена. Он хочет как можно скорее. Она хочет выжать из него все возможное, чтобы потешить свое самолюбие, прежде чем решиться. Очевидно, голливудские сплетни не вычеркнули Мэгги из списка лучших из лучших. Знаменитая актриса, ставшая режиссером, так набросилась на нее на вечеринке, что ее нынешняя пассия сбежала раньше времени. Кто-то, я не расслышал кто, сказал Мэгги – в присутствии Мелани Гриффит – что у нее самая красивая фигура в кино. Мелани пришла в ярость и принялась трясти сиськами перед тем, кто это сказал. Мэгги, рассказывая эту историю, уморительно подражает Мелани.

– Они правда настоящие? – спрашивает Джек.

– Еще какие, – отвечает Мэгги. – 100 % домашняя органика, без добавления консервантов.

– Я тебе не верю. Они слишком хороши. Дай-ка пощупать, – говорит он. – Знаешь ли, мои пальцы никогда не ошибаются. Им можно верить.

Мэгги говорит:

– Мне нужен океанский воздух.

Она убегает от него и выходит на террасу.

Я больше их не слышу. Я выхожу из тени своей комнаты на балкон, идущий вокруг гостиной, чтобы лучше их видеть. Ветер, дующий с океана, играет ее волосами. Я нахожусь в каком-то кошмарном фильме. Он встает рядом с ней и прикасается к ее волосам. Она охотно соглашается. Он кладет другую руку ей на спину, проводит по бедру. Она отодвигается. Но не далеко. Теперь они находятся бок о бок. Он поворачивается к ней лицом. Она продолжает смотреть вдаль.

Он кладет руку ей на плечо, осторожно поворачивает ее так, чтобы они смотрели прямо друг на друга. Она не смотрит ему в глаза. Он приподнимает пальцами ее подбородок. Они смотрят друг другу в глаза. Черт. Вот и все. Дальше можно кричать «снято» или переходить к самому главному.

Да, он тянется к ее губам, и она позволяет ему поцеловать себя.

Я ведь только что играл с ней эту же сцену. Черт бы ее побрал.

Затем его руки обхватывают ее, и она позволяет ему притянуть себя ближе. Ее грудь прижимается к его груди. Он чувствует, как напряглись ее соски. Ее живот прижимается к его рельефному торсу, ежедневно оттачиваемому с помощью персонального тренера. Низ ее живота, мягкая округлая часть, проверяет, встал ли его член. Она прижимается лобком к его бедру, а он нежно потирает между ее ног. Его руки ощупывают ее задницу.

Он трется о нее. Она двигается в ответ. У меня во рту пересохло, сердце сильно бьется в груди. Я должен уйти. Найти место как можно дальше. Но я не могу сделать даже один шаг назад и спрятаться в своей комнате. Я завороженно смотрю.

Он задирает ее платье. Кожа ее ног такая гладкая и светлая в лунном свете. Он целует ее шею и плечи.

Она отталкивает его. Задыхается. Ее глаза блестят, припухшие губы выглядят влажными.

Она отступает в дом. Он следует за ней. Они оставляют открытой дверь на террасу, чтобы с ними вошла ночь, обдавая прохладой лихорадочные тела. Теперь они начинают снова. Медленнее, но так же интенсивно. Совсем пьяные от секса. Я смотрю порнофильм с участием двух главных звезд Голливуда, и мне повезло, что у меня в руке нет пистолета.

Он расстегивает ее платье. Оно соскальзывает с ее плеч. Прекрасная безупречная кожа. Его губы движутся вниз по ее шее к ключице. Его руки стягивают ее платье. Она позволяет ему спустить его до талии и прикрывает грудь руками. Полуобнаженная, полузащищенная.

Теперь он опускается перед ней на колени. Спускает платье до конца. Его руки снова поднимаются вверх, лаская ее тело от лодыжек до ягодиц. Его голова подается вперед, и он начинает целовать ее живот. Она вздыхает от удовольствия. Черт возьми. Его рот пробирается ниже, к тонкой линии кружев, покрывающих ее лобок. Его язык пробирается между тканью и плотью. Ее руки лежат на его голове. Ее голова откидывается назад в предвкушении грядущих удовольствий. Ее глаза закрыты.

Потом они открываются и смотрят прямо в мои.

Бог знает, что она в них видит.

Я смотрю на нее с балкона.

– Остановись, – говорит она Джеку.

Он издает какой-то горловой звук и продолжает работать ртом.

– Остановись, – повторяет она.

Он не останавливается. Она отстраняется. Он крепко держит ее. Она проводит рукой по его лицу и отталкивает его.

– Да что с тобой такое, нахрен? – возмущается он.

– Прекрати, – отвечает она.

– Магдалена, детка, – говорит он своим самым сексуальным голосом. Он смотрит на нее. Он видит, что она смотрит не на него, а вверх. Поэтому он тоже смотрит вверх. Он видит меня.

– Это еще что за хрен?

– Мой…

– …шофер и телохранитель, – перебиваю я.

Она стоит там с торчащими сосками, голая, в одних трусиках. Его слюна подсыхает внизу ее живота.

– Прогони его, – говорит он.

– Да, Джо. Ты должен уйти.

– Нет, – говорю я. К моему большому удивлению. Это не то, что планировалось.

– Господи, уволь этого засранца, – требует Джек.

– Я не могу, – говорит Мэгги.

– Конечно, можешь, – говорит Джек.

– Джо, – говорит она. – Уходи. Я прошу тебя.

– Хотелось бы мне, да не могу.

– Слушай, тебе же велено идти. Вот и вали. Или я тебя заставлю.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Я должен уйти. Она не моя. Она не давала мне ни разрешения, ни приглашения. Тело Мэгги было разгоряченным. Она немного вспотела. Теперь ветерок испаряет влагу. Ее кожа покрылась мурашками. Я никогда не видел в женщине столько жизни.

– Давай, чувак, – говорит Джек.

Неожиданно для самого себя я говорю «нет».

Все в Голливуде занимаются каким-нибудь видом боевых искусств. Джек занимается тайдзюцу. Этой технике обучают в «Ниндзя» – самой модной школе боевых искусств в Лос-Анджелесе, которой руководит Сакуро Дзюдзо.

Я ниже ростом, чем Джек. Старше лет на пятнадцать-двадцать. Я выгляжу крупнее. К тому же у нас обоих мозг сейчас находится в члене. Он думает, что уделает меня атакой ниндзя, которую изучал шесть месяцев. Он принимает стойку. Идет на быстрый удар. Мэгги кричит «Нет». Я блокирую. Делаю шаг вперед. Я близко. Сильно бью его прямо в солнечное сплетение.

И все кончено.

Джек лежит на земле, задыхаясь. Я поднимаю его. Закидываю на плечо, как спасатель. Он задыхается от отчаяния. Так бывает, когда получаешь сильный удар в солнечное сплетение: он просто выбивает из тебя воздух, легкие схлопываются из-за эффекта внутреннего вакуума, и ты не можешь заставить их открыться снова. Не сразу. Пока не начнешь снова дышать, ужас не проходит. Даже если это случалось с вами раньше. А я сомневаюсь, что это когда-нибудь случалось с Джеком.

– Прекрати, – говорит Мэгги. – Ему больно, Джо. Ему правда больно.

– Нет, – говорю я. Потому что это не так. И я это знаю.

Я веду его на улицу к машине. Голая Мэгги тащится рядом со мной, и я думаю, что ей нравится эта сцена. Уж мне-то она точно нравится. Теперь. Я бросаю кинозвезду рядом с его «Порше». Он уже начинает дышать. А вот его эрекция совсем прошла.

– У тебя есть ключи от машины? – спрашиваю я.

– Пошел ты. Я убью тебя. Убью. Засужу. Ты покойник, в этом городе тебе не жить… гребаные уроды… – говорит он с земли.

– Ты простудишься, – говорю я Мэгги и веду ее обратно в дом.

Глава пятнадцатая

Был вторник. Пять вечера. Мэл Тейлор подъехал к «Маленькому Сайгону». Женщины ждали его вдвоем, болтая и смеясь в их милой, женственной вьетнамской манере.

Он снова задался вопросом, почему американки не могут быть такими: экзотичными, эротичными, изобретательными, всегда привлекательными и милыми, желающими и способными доставить мужчине истинное удовольствие – короче говоря, абсолютно покорными. Большинство людей ныли о войне. И каждый раз, когда по телевизору, в кино или в новостях, показывали ветерана, он был несчастным и безумным. Мэл таким не был. С ним произошло то, что британцы называют «хорошей войной». Годы, проведенные в Сайгоне, были во многом «лучшими годами его жизни». Без сомнения. Женщины, еда, роскошная жизнь. Во Вьетнаме он был богатым. На него работали слуги: повар, уборщица, прачка. Он был влиятельным, имел обожаемую любовницу, которую он мог просто содержать, без необходимости перед ней отчитываться или быть ей верным. Что у него было в Америке? Микроволновка, пылесос, стиральная машина и жена.

Блюда из микроволновки по вкусу не имели ничего общего с вьетнамской кухней – азиатской с французским влиянием. Пылесос не кланялся и не ставил живые цветы в спальне. Стиральная машинка не складывала и не гладила белье, а жена толстела, считала моногамию естественным порядком вещей и совершенно не поклонялась ему.

Мэл приехал даже раньше. Всего на три-четыре минуты. Но определенно раньше. И у него был стояк, когда он вошел в салон. Это было необычно. Его еще не касались нежные маленькие бабочки, которые ловко уговаривают кровь спуститься вниз и напитать губчатые клетки пениса, заставляя его постепенно увеличиваться и твердеть. Он еще не искупался в теплом красивом ротике, где его длину могли измерить языком, зубами, щеками и горлом. По этим меркам он был таким большим и мощным, что даже опытная мама-сан[45] отступала.

Тейлор прослушивал запись. Снова и снова, в течение нескольких дней. Запись той ночи, когда Магдалена Лазло пришла домой с Джеком Кушингом, а Джо Броз его отдубасил. Ночь, когда микрофоны услышали, а подключенные к ним «Панасоники» записали звуки Магдалены Лазло, отзывающейся на похоть и страсть Джо Броза. Они занимались этим несколько часов. Возбужденные стоны, оргазмические крики, влажные звуки, разнообразные ласки, бесконечные похвалы частям тела друг друга, слова поощрения и удовлетворения.

Новый день – новая запись. Они отослали Мэри Маллиган и снова занялись делом. В первый день они начали жестко и быстро, а закончили чувственно и медленно, с сонными ласками. Во второй они начали медленно и нежно, но вскоре раззадорились и превратились в животных, кряхтящих и – Тейлор мог поклясться, что почувствовал это на записи, – потеющих.

Где-то в середине – Тейлор не знал, почему он запомнил это, зациклился на этом. Может быть, потому, что это было так неожиданно среди всех этих стонов и вздохов. Яркость – как у детской пластмассовой игрушки. Мультяшные цвета посреди пейзажа телесного цвета. Где-то в середине, хихикая, Мэгги сказала:

– Знаешь, Джо, что лучше всего в том, чтобы быть твоей любовницей?

– Нет. Что?

– Подбирать тебе наряды.

– Ой, ну не-е-ет.

– Начнем с твоих спортивных носков. Больше никаких белых носков, разве что для бега. Потом мы подберем тебе нижнее белье, галстуки, рубашки, брюки, туфли, и я попрошу Фредо сделать что-нибудь с твоей прической.

Этим они теперь и занимались. Тейлор это знал. Они наконец-то покинули дом, после двух дней, проведенных за закрытыми дверями, если не считать пробежки по пляжу и плескания в море. За ними следила команда из двух человек. В последний раз они рапортовали о том, что в 14:00 Мэгги отвела Джо в эксклюзивный мужской магазин на Родео-драйв.

Тейлор разделся, бросив одежду на стул в углу. Мама-сан аккуратно сложила ее. Дочка-сан уставилась на его член с почтительным благоговением. Он подошел к массажному столу. При каждом шаге его напряженный пенис подпрыгивал и покачивался из стороны в сторону, очерчивая овал, наклоненный вправо и более широкий снизу, чем сверху. Тейлор улегся на стол.

Мама-сан поспешила подать ему бренди. Он отхлебнул его, почувствовал жжение и откинул голову на подушку. Простыня под ним была чистой, хрустящей и теплой, почти как температура его тела.

– Какой вы сегодня сильный, капитан Тейлор. Очень сильный, – сказала дочь. Он учился в Корпусе подготовки офицеров запаса, пошел в армию лейтенантом, а во Вьетнаме дослужился до звания капитана.

– О да. Вы просто гигант, – сказала мать.

– Я боюсь его трогать, – сказала дочь. Это явно была фальшивая болтовня шлюхи. Но вопрос был не в фальши. Вопрос был в том, хочет ли женщина, чтобы мужчина чувствовал себя хорошо, чтобы он ощущал себя сильным и мужественным. Чувствовал уважение и власть.

– Не бойся, – сказала мать. – Ну же, я покажу тебе.

Она взяла руки дочери и положила их на твердый пенис.

К удивлению всех троих он начал эякулировать при первом же прикосновении.

Раньше на это всегда уходил целый час. И когда это происходило, семя выплескивалось мощной струей по высокой идеальной дуге, подобной дуге мочи голого младенца, лежащего на спине. Эта струя достигала по меньшей мере груди самого Тейлора, а иногда била даже выше его головы. Это была эякуляция сильного и властного человека.

Но сейчас сперма даже не брызнула. Она вытекала из кончика, капала вниз и продолжала вытекать маленькими, бессильными импульсами, пока член не опустел. Это была вялая струйка, даже не похожая на оргазм. Большие эякуляции ощущались как достижение. То были беззвучные крики экстаза. А это было ничто. Он получал больше ощущений и разрядки от обычного мочеиспускания.

Тейлор был зол. Он чувствовал себя обворованным.

– Вы облажались, – рявкнул он на женщин. – Вы облажались.

Они что-то сказали по-вьетнамски и захихикали. В данной ситуации хихиканье не показалось Тейлору хоть сколько-то очаровательным. Оно раздражало его. Они смеялись над ним. Над американцем. Он спрыгнул со стола и навис над ними.

– Черт бы вас побрал, суки, вы облажались.

Мама-сан принялась извиняться, но Тейлор сказал:

– Если ты думаешь, что я заплачу тебе за это, то ты совсем спятила.

Они начали спорить о том, платит он за время или за эякуляцию. Справедливость была на стороне обоих, и внешний арбитр, конечно, мог бы решить дело быстро и выгодно для всех: девочки, повторите, Мэл, дайте им полтинник на чай. Но их хихиканье и его угроза не заплатить всех рассердили и напугали. Каждый видел в этом конфликте что-то свое. Это уже был не спор Мэла с девочками, а клиента со шлюхой, мужчины с женщиной, белого с азиатом, Америки с Вьетнамом.

Конфликт скоро перерос в крики и грозил так же быстро превратиться в драку. Но тут в комнату вошел стройный молодой вьетнамец. У него был большой шрам на лице и пара нунчаков в руках. Гангстер, сутенер, вышибала, муж или брат – Тейлор не знал. Дело было не в этом. Нужно было расплатиться и свободно уйти.

Обычно Тейлор платил своей картой Visa, и платеж отображался в ежемесячном отчете как вполне респектабельный счет в ресторане. В его доме счета оплачивал мужчина, и у жены не было причин спрашивать его, почему он каждую неделю тратит 200 долларов в одном и том же вьетнамском ресторане. Но Мэл заготовил ответ на случай, если она спросит. Он сказал бы ей, что раз в неделю они с парой старых армейских приятелей встречаются, чтобы предаться воспоминаниям, все скидываются наличными, а Мэл кладет их на свою карточку. Затем он собирался объяснить, что таким образом накопил на тридцатидневное путешествие, достанет калькулятор и ошеломит Сильвию потрясающими расчетами.

Тейлор не собирался стоять там с собственной спермой, остывающей и высыхающей у него на лобке, пока какой-то вьетнамский бандит со шрамами прогонят его карточку через терминал для кредитных карт и телефонный автомат для регистрации электронного подтверждения и записи транзакции. Он также совершенно не собирался платить всю сумму. Поэтому он гневно подошел к своей одежде и вытащил наличные. Он смял пачку двадцаток, бросил их на землю и направился к двери. Женщина помоложе подхватила их быстрее змеи, расправила и пересчитала. Мальчишка-бандит закрыл дверь. Там было всего восемьдесят баксов. Они хором зашумели на него. Тейлор вытащил еще немного денег. Мама-сан выхватила их у него из рук, прежде чем он успел смять их и бросить вниз. Там были еще четыре двадцатки – все, что у него было, кроме пяти купюр по доллару и горстки монет. Видимо, этого было достаточно, потому что они отошли в сторону и отпустили его.

Глава шестнадцатая

Президенту было проще отдать записку. Если бы Кравиц делал записи, то ему пришлось бы беспокоиться о двух документах. Возможно, он мог бы все запомнить, но память – обманщица и предательница. Кроме того, самолет Air Force One был готов к вылету.

Честно говоря, Джордж Буш был рад избавиться от записки. Она была похожа на чертика у него в кармане: сказочное существо с огромным потенциалом злодеяний, которое постоянно напоминало президенту о себе, требуя выпустить его на свободу. Все, теперь оно было на свободе и стало проблемой кого-то другого. Кравиц мог либо приручить его и сделать полезным, либо Буш мог просто забыть о его существовании. Это был всего лишь клочок бумаги. Никто не смог бы доказать, что Буш когда-либо видел эту записку. Или, если уж на то пошло, что ее действительно написал Ли Этуотер.

Кравиц знал, что ему выпала самая большая возможность в его жизни.

Он выкроил целый день. Никаких встреч. Никаких звонков. Никаких конференций. Никаких писем. Никаких контрактов. Никаких адвокатов. Никакого чтения. Ничего. Никто не должен ему мешать.

Чтобы передать важность этого жеста, возможно, стоит сказать, что он не планировал выкраивать целый день на то, чтобы умереть. А если бы он был женщиной, он бы не стал выделять целый день на роды.

Он начал день с того, что на рассвете отправился в додзё. Там он занимался кэндо – вначале на коллективном занятии, а затем наедине с сенсеем, Сакуро Дзюдзо, чтобы успокоить тело и очистить разум.

Такая физическая концентрация и усилия вызывали боль. Кравиц любил боль. Он забыл обо всем, кроме боли, прошел через боль и преодолел ее и только тогда вернулся в свой кабинет, достал из сейфа записку – впервые с той ночи, когда ее получил, – прочитал и задумался о том, что должен сделать.

Он знал, что вопрос еще далеко не решен. Ему нужно было вернуться к президенту и сказать: «Это можно осуществить так-то и так-то». Кравиц нисколько не боялся проводить презентации. Чем отличалась эта встреча? Тем, что в большинстве случаев, если «Коламбия» не покупала фильм, он относил его в МКА, а если он не нравился и им, он шел в «Парамаунт», «MГM» или «Дисней». А вот на этот раз он мог пойти только в одно место.

Хотя, может быть, были и другие места. Он положил эту мысль в коробку, плотно закрыл крышку, запер ее и убрал обратно в шкаф, который, по его представлениям, находился в верхнем левом заднем квадранте его мозга.

Он размышлял, набрасывал идеи на бумажках – которые уничтожал перед выходом из офиса, – думал о природе войны. Он был последователем Сунь-Цзы, как Этуотер и Сакуро Дзюдзо. Фраза, пришедшая ему на ум, звучала так: «Война – это не что иное, как ложь»[46], и это заставило его усмехнуться про себя.

Ему казалось, что он должен действовать в четырех сферах, которые пересекались и были взаимосвязаны: Выбрать режиссера, сохранить секретность, поработать со СМИ, разобраться с деньгами.

Выбор режиссера был самым простым. Желательно, чтобы это был режиссер-сценарист – минус один человек, которого нужно посвящать в курс дела. Режиссер должен был разработать видение, сценарий, сначала в виде синопсиса[47], с которым Кравиц обратится к президенту.

Он должен был разработать план по сохранению тайны. В обычных обстоятельствах для важных дел Кравиц собирал команду. Они обменивались мнениями. Критиковали идеи друг друга. Проводили мозговой штурм. Изучали потенциальные последствия. Но Кравиц считал, что секретность настолько важна для этого дела, что первым правилом всего предприятия сделал фразу: «Никто не должен знать больше, чем абсолютно необходимо».

Как только хоть один человек узнает, нужно будет принять меры безопасности. За этим человеком должны следить и наблюдать. А еще за его соратниками, друзьями, любовниками и членами семьи. Чем больше людей узнает, тем больше наблюдателей потребуется. Кравиц и раньше шпионил за людьми, включая, конечно, и своих сотрудников. Все крупные и даже мелкие агентства были созданы агентами, которые стали независимыми и забрали с собой клиентов – то есть встали на путь воровства. Кравиц, и сам основавший RepCo именно таким образом, был твердо уверен, что с ним этого никогда не случится. Всякий раз, когда у одного из его агентов появлялись какие-то идеи, его звонки и передвижения начинали отслеживать. Если наблюдение выявляло, что агент вынашивает предательские мысли, принимались меры. Иногда меры были позитивными: повышение зарплаты, новая машина, премия, демонстрация преданности. Иногда агрессивными: внезапное увольнение с внушением всем возможным клиентам, что потенциальный предатель был уволен за нечестность, плюс уведомление о том, что если они уйдут к нему, то никогда, никогда не будут участвовать в проекте, на который RepCo имеет влияние. Кравиц очень четко понимал, что слежка и безопасность дорогого стоят.

У Кравица было правило – никогда не вкладывать деньги в кино. Это была важная часть корпоративной культуры в RepCo: если агент хочет сказать: «Я настолько верю в это, что собираюсь сам это разработать» – ему лучше соврать. Как только речь заходит о его собственных деньгах – приходят они или уходят – в разум проникают страх и жадность, сомнения и заблуждения, а объективность и баланс теряются.

И все же, возможно, пришло время перемен. Это может быть необходимо для следующего шага. Воин должен сохранять спокойствие, но насколько глубокой может быть ясность на трибунах? Как трудно добиться своего, если собрать свои десять процентов, выиграть, проиграть или сыграть вничью? Как вообще узнать, являешься ли ты воином – этой высшей формой мужества – если не пройти испытание на арене?

Однако, поразмыслив, он решил, что истинным испытанием себя как творческой личности – доказательством того, что он лучше других людей, – будет сделать все это на чужие деньги[48].

Ему нужно было… Много денег. Миллион здесь, пара миллионов там. Господи, он и представить не мог себе ситуации, в которых ему потребуются миллиарды. Это будет самая дорогая кинокартина в истории. Если ее снимут. Будут потрачены сотни миллиардов. Сможет ли федеральное правительство справиться с этим? Скорее всего, нет, подумал он, ведь они не умеют обращаться с деньгами. Нужно выяснить, как им сделать свою часть работы. Никогда не доверяйте клиенту, если он хоть что-то смыслит. «Глубокая глотка» говорил: «Следуйте за деньгами»[49].

Кравиц был твердо уверен, что проект не станет еще одним «Уотергейтом». Никто не сможет отследить денежные потоки. Политики усвоили ошибку. Они доказали это в операции «Иран – контрас», которая продемонстрировала, что немного запутывания и много отрицания – это очень хорошо. Люди до сих пор спрашивали: «Что знал президент и когда он это узнал?» Ответ был очевиден и неопровержим: он знал столько, сколько хотел и когда хотел. Вероятно, ему становилось известно все и сразу, как только он просыпался ото сна. Буш, который тогда был вице-президентом, и вовсе не дремал, так что он, вероятно, узнал об этом еще раньше.

Им все сошло с рук, но они не вышли сухими из воды. В итоге Кравиц убедил себя в том, что он сам может найти лучшие способы тайно вывести миллиарды из федерального бюджета и сделать так, чтобы СМИ никогда об этом не узнали.

Кравиц интуитивно чувствовал, что работа со СМИ не станет большой проблемой.

Но он также знал, что именно этого больше всего будут бояться президент и его люди. Очевидно, у них многое случалось. СМИ были под каблуком у киноиндустрии. Никто не боялся телевидения или прессы. Если репортер не следил за своими манерами, ему запрещали вход в определенные круги. А если он переходил границы, его увольняли[50]. Однако политики воспринимали прессу как хищников: шакалов и росомах, которые, если охотились стаей, могли завалить лося, оленя и даже слона.

Если разобраться, почему представители индустрии воспринимают СМИ настолько иначе, чем политики, он смог бы разработать план по работе со СМИ. Что, если взять голливудского пресс-агента и отправить его в Вашингтон? Сделать как в сериале «Северная сторона» или в фильмах «Голливудский доктор» и «Трудный путь»[51] – забросить рыбку в незнакомую воду.

А почему бы и нет? Разрабатывать это как кинокартину. В Голливуде водились самые острые умы, потому что именно там было больше всего денег. На следующий день у Кравица был запланирован обед с Майком Медавоем, председателем совета директоров «Три-Стар». Может, упомянуть, что это будет хороший фильм для… Вэла Килмера? Нет. Майкла Джея Фокса? Да. Конечно, Медавой захочет снять Майкла Фокса. Они будут жонглировать именами сценаристов, и к тому времени, когда со стола уберут салат, сюжет, закапанный ореховым маслом и орегонским ежевичным уксусом, уже будет в разработке[52]. На деньги «Три-Стар».

Так и надо было сделать.

То же самое можно проделать с голливудским пресс-агентом, который отправляется во Вьетнам. Для Оливера Стоуна? Нет. Стоун не собирался делать еще одну картину о Вьетнаме, это даже звучало бы неправильно. Для Вэла Килмера – как драму, а не комедию, поставить ее в «Коламбии», пообещать им молодую сексуальную красотку на главную женскую роль. С кем Питерс еще не спал. К работе над обоими сценариями нужно было привлечь интеллектуалов. Нудных типов, с которыми всегда были связаны проблемы, серьезные идеи и настоящее мясо с сахарной корочкой.

Кравиц был в ударе.

Шестеренки вращались. Появилось и решение проблемы денег – его звали Эд Пандар. Пандар был увлеченным и блестящим исследователем, который писал ужасные сценарии.

Когда у Кравица было время, что случалось редко, он любил читать сценарии Пандара. Они всегда были о вещах, о которых никто никогда не думал, и они всегда являлись полностью, абсолютно и однозначно правдивыми. Именно это делало их такими ужасными. Они тонули в пучине реальности. Ни одна история не могла выкарабкаться из густого, мутного болота фактов. Ни один диалог не мог преодолеть необходимость дословного пересказа.

Кравиц решил найти клиента, который нанял бы Пандара для разработки сценария, основанного на выманивании у федералов – назовите свою цену – 10 000 000 000 долларов. Под видом разработки самого лучшего криминального фильма Пандар должен был исследовать метод, несколько методов, с помощью которых миллиарды долларов можно переместить из казначейства США в частные руки. Поскольку Пандар был клинически безумен, но навязчиво дотошен, афера была бы осуществима в реальном мире.

Пандар никогда не узнал бы, над каким сценарием он на самом деле работал. Никто из этих людей не должен был знать – даже подозревать об этом. Кравиц любил себя за свою гениальность. Он был очень счастлив.

Это вернуло его к вопросу о выборе режиссера. Возможно ли, чтобы режиссер не знал?

Он знал режиссеров. Всех. Их сильные и слабые стороны, их достоинства и пороки, их стиль и их размах. Среди многих других он рассматривал кандидатуры Люмета, Демме, Копполы, Спилберга, Лукаса, Стоуна, Поллака, Пакулы, Скотта (Ридли), Скотта (Тони), Лина (Дэвид, умер), Майкла Манна, Стивена Фрирза, Роберта Редфорда. Ему нужен был чуткий гений, который умел строго следовать маркетинговому чутью. Он должен был быть новатором, способным работать с гигантским количеством статистов и оборудования, очень организованным, но готовым к импровизации. Но в конечном итоге выбор должен был зависеть не столько от таланта, сколько от темперамента и характера.

По сути, режиссеру предстояло создать самый большой фильм, который когда-либо видел мир, не имея возможности записать его себе в заслуги. Вещи будут уничтожены, люди погибнут ради этого фильма. Требовался аморальный, самодовольный мегаломаньяк.

Как только Кравиц так выразился, выбор стал очевиден. Джон Линкольн Бигл. Высокий и длинный, как шпала, киношник, который когда-то, будучи студентом, подрабатывал летом в Диснейленде в костюме Гуфи.

Следующим, кто увидел записку, стал Джон Линкольн Бигл.

Глава семнадцатая

Офисы «Юниверсал Секьюрити» в Лос-Анджелесе расположены в 46-этажной стеклянной башне в центральном деловом районе – той небольшой части Лос-Анджелеса, которая действительно выглядит урбанистически. Большинство помещений, арендованных компанией, находятся на четвертом, пятом и шестом этажах. Джо Броз, например, занимал место на пятом этаже рядом с конференц-залом № 2 и учебным центром. Главная приемная находится на четвертом, обеденный зал – на шестом.

А вот кабинеты руководителей находятся на 44-м, окна выходят на запад. Это достаточно высоко, чтобы часто находиться над смогом и лицезреть океан. После наступления темноты открывается вид на огни – тот геометрический узор, являющийся визитной карточкой фильмов, действие которых происходит в Лос-Анджелесе, так же как верхушка панорамы Манхэттена является визитной карточкой фильмов о Нью-Йорке. Единственные извилистые линии – это автострады и побережье. Внутри здания, по направлению к центру, есть комната без окон, которая называется «Куб».

Эта комната, расположенная внутри другой комнаты, построена по тем же спецификациям, которые используются для строительства защищенных от прослушки помещений в посольствах США. Несмотря на свое название, на самом деле комната прямоугольная. Помещение полностью звукоизолировано. Промежуток между двумя комнатами достаточно велик, чтобы можно было визуально осмотреть все восемь сторон, особенно верх и низ. Эти области, называемые в совокупности «зазором», находятся под видеонаблюдением. Стены «Куба» также содержат внутреннюю проводку, которая транслирует различные сигналы помех и генерирует белый шум в «зазоре». При попытке пронести в «Куб» записывающее или транслирующее оборудование будет подан сигнал тревоги.

Внутри комнаты находится аппарат BZX-7000. Он создает постоянно меняющийся случайный рисунок электронных и звуковых сигналов, которые препятствуют любой попытке записи. В качестве дополнительной меры безопасности любая запись будет размагничена мощным магнитным полем, окружающим входную дверь. Это единственное устройство, которое можно включать и выключать по запросу, поскольку одна из вещей, для которых люди часто используют «Куб», – это прослушивание записей. По этой же причине внутри установлено разнообразное оборудование, предназначенное только для проигрывания записей.

Некоторые из технологий относятся к категории секретных и не могут быть вывезены из страны без специальной лицензии. Но существование комнаты и принцип ее работы не являются секретом. Скорее, «Юниверсал Секьюрити» рекламирует ее как идеальное место для уединения. Она сдается в аренду за 2 000 долларов в час. Это может показаться высокой ценой для маленькой, жаркой и клаустрофобной по своей сути комнаты. Но все клиенты, воспользовавшись ею, неизбежно рассказывают о том, какой это был ценный опыт, и часто возвращаются, чтобы воспользоваться ею снова. «Роллс-Ройсы» и частные самолеты, и даже секс за большие деньги, могут лишь заставить людей почувствовать себя богатыми. «Куб» заставляет людей почувствовать нечто более особенное и редкое – ощутить свою важность.

Дверь в «Куб» находится в 90 сантиметрах от пола. Пользователей «Куба» сопровождает в «зазор» охранник, который несет стремянку. После того как клиент вошел в «зазор» и закрыл дверь, охранник убирает лестницу, забирает ее с собой и возвращается на свой пост во внешнюю комнату.

Была суббота. Двое мужчин, сидевших в «Кубе», были одеты просто, но очень дорого. Дэвид Кравиц купил эти вещи в магазине «Доун Ист» в Лос-Анджелесе, где продавалась одежда, которая заставляла людей выглядеть так, будто они жители Новой Англии. Причем одни из тех, у кого денег настолько много, что им не нужно об этом напоминать, и, что еще важнее, последний человек в их семье, который действительно зарабатывал деньги, умер по крайней мере три поколения назад. Джон Линкольн Бигл был кинорежиссером. Он одевался гораздо более богемно: джинсы, рубашка в юго-западном стиле, ремень навахо с бирюзовой пряжкой и дезерты – все это стоило около 2500 долларов. Но в эту сумму входили 800 долларов за ботинки, которые были сшиты вручную по индивидуальному заказу, что никак нельзя было назвать блажью, поскольку у Бигла чувствительные ноги, а готовая обувь, какой бы дорогой и тщательно подогнанной она ни была, всегда причиняла ему боль. И пряжка для ремня стоила 960 долларов.

Записка Ли Этуотера лежала во внутреннем кармане пиджака «Уиттер и Уинтроп» за 1800 долларов у Дэвида Кравица. Он пытался придумать, как утаить ее существование.

Дверь «Куба» закрылась.

– Ух ты, тяжелая, – сказал Джон Линкольн Бигл. – Мне нравится. Я бы с удовольствием использовал такую в качестве декорации. Но что, черт возьми, ты хочешь мне сказать, что требует такой секретности. Вы что, поглощаете «Коламбию»? Или «Сони»?

Дэвид Кравиц полез в карман. Он достал записку Ли Этуотера и развернул ее, разгладив на столе.

С того момента, как они покинут эту комнату, за Биглом будут следить оперативники «Юниверсал Секьюрити». Его дом и офис поставят на прослушку. За его друзьями и семьей установят наблюдение.

Кравиц подтолкнул записку Биглу.

Там было написано:

ОТ КОГО: Л. Э.
КОМУ: Дж. Б. III / ТДВГ
Война всегда была приемлемым политическим вариантом, во всех обществах, во все времена. Мы, выросшие на юге, знаем толк в почитании наших воинов и героев войны. Даже тех, кто проиграл! Если только они сражались доблестно и галантно. Мы с вами выросли на легендах о Ли, Джексоне и Борегаре. Моим первым президентом был Эйзенхауэр, Эйзенхауэр. Кеннеди был героем войны. Джордж Буш был героем войны. Джордж Вашингтон был Вашингтоном. Эндрю Джексон был Джексоном. Два великих имени в истории Великобритании – Нельсон и Веллингтон. Герои Франции – Карл Великий, Наполеон и де Голль.
После Вьетнама, в тени ядерного оружия, война перестала быть политическим вариантом. Считалось, и, возможно, на самом деле было, политическим самоубийством продолжать военные действия.
Потом Мэгги Тэтчер указала нам путь.
Важно помнить, что политическая карьера Тэтчер, казалось, была практически завершена. Она занимала последнюю строчку в опросах общественного мнения. Большинство прогнозистов считали, что она и Консервативная партия не смогут выиграть перевыборы.
Затем была Фолклендская война. Мэгги сплотила свою страну. Она победила. Для нее война была не обузой, а политическим спасением. Тэтчер стала героем своей нации. Она выиграла перевыборы и дольше всех занимала пост премьер-министра Великобритании в современной истории.
Очевидно, не я один обратил внимание на это событие и его результаты. Оно изменило наши взгляды. Особенно взгляды господина Рейгана. У него была авантюра в Ливии; довольно неуверенная интрига в Ливане, быстро и правильно прерванная; вторжение в Гренаду.
Эти военные дела не причинили никакого вреда внутренней политике.
Это абсолютно точно доказывает, что американский президент может вступить в войну и продолжать политическую жизнь. Это вариант. Но стоит ли его использовать?
У нас пока и близко не получилось повторить успех Железной Леди с ее «маленькой победоносной войной». Хотя Ливия, Ливан, Гренада и Панама не причинили вреда, они принесли очень мало пользы.
Почему?
Потому что мы не до конца осознали тот факт, что современная война – это медийное событие. Существует признание медийного элемента в войне, особенно в американских вооруженных силах после Вьетнамской войны. Стало в порядке вещей говорить, что мы проиграли во Вьетнаме из-за СМИ. Если проигнорировать возможность того, что это убеждение является столь повсеместным именно потому, что оно также выполняет функцию полного снятия ответственности с людей, которые логичнее всего отвечали бы за поражение, то подтекст очевиден, ясен и логичен: новый порядок ведения боевых действий гласит, что мы должны побеждать на телевидении (и в других СМИ) так же, как и на поле боя. Теперь это новая вера военных.
«Вы знаете, вы никогда не побеждали нас на поле боя», – сказал американский полковник.
Северовьетнамский полковник на мгновение задумался над этим замечанием. «Возможно, это и так, – ответил он, – но это и не имеет значения».
, полковник Х. Г. Саммерс
Вьетнамцы проиграли все сражения. По мнению наших военных, американцы и ВСРВ даже выиграли Тетское наступление. Тем не менее эта битва, без сомнения, является битвой, в которой коммунисты выиграли войну.
Военные поняли лишь половину этой идеи. Однако вся концепция прямо у нас перед глазами: не обязательно вести военные действия на поле боя так же хорошо, как и в СМИ, нужно выиграть в СМИ. Можно проиграть на поле боя, но одержать победу за счет телевидения. Война не является отчасти медийным событием. Она становится полностью медийным событием.
Если президент собирается пойти по пути Тэтчер, чтобы установить или восстановить популярность, – выиграть перевыборы путем вступления в войну – он должен осознать, что это должно анонсироваться в средствах массовой информации как событие. И она, и г-н Рейган использовали войну. Они поступали разумно, оставив логистику и боевые действия профессиональным вооруженным силам. Эти вооруженные силы делали то, что они делали, с определенным успехом. То есть они прибыли туда в хорошей форме, выполнили свои обязанности с минимальным смущением, выиграли бой, потеряли мало людей и держали мешки с телами подальше от камер. Ливан, конечно, исключение.
Но они не оставили медиавойну профессионалам. (Это особенно удивительно в случае г-на Рейгана, который должен был полагаться на интуицию. Можно упрекнуть его за интеллект и привычки в работе, но за интуицию – никогда!)
Что такое война? Для вас? Для меня? Для американского народа?
Война – это Джон Уэйн. Это Рэндольф Скотт и . Это Рэмбо, , , это мешки для трупов на КБС[53]. Это , , . Лицо войны – это не реальность. Это телевидение и кино. Даже для людей, побывавших на войне. Какими бы ни были их настоящие воспоминания, люди помнят лишь то, что увидели впоследствии по телевизору. Даже если они лишились иллюзий во Вьетнаме, эти иллюзии изначально пришли из кино. Как доказал господин Рейган, люди предпочитают хорошую, связную историю неуловимой и сложной истине.
Война должна вестись профессионалами.
Если победа или поражение будут достигнуты на телевидении, то профессионалы – это не генералы. И даже не политики. Войной должен руководить кино– или телережиссер. На первый взгляд это может показаться бредовой идеей. Но это не так. Я совершенно серьезно.
Генералы и политики – даже понимающий в медиа господин Рейган – продемонстрировали, что они могут добиться победы на поле боя, не выиграв там, где это имеет значение: в сердцах, умах и голосах американского народа. Повторять сценарий, который, как мы знаем, потерпел неудачу, – вот бредовая идея.
Кому тогда вести эту войну?
Дэвиду Кравицу, главе корпорации RepCo. На сегодняшний день это самое влиятельное агентство в Голливуде. Если кто-то и может понять, как красиво упаковать войну и кто должен ее режиссировать, то это он. Если у кого и есть понимание дела и идеи, как ее провернуть, так это у него. Помните, что именно агент Рейгана Лью Вассерман и его корпорация MКA поддерживали и направляли, даже частично построили, карьеру этого президента. Кравиц и RepCo – это Вассерман и MКA девяностых.
Когда кажется, что все потеряно и других вариантов нет, начинайте войну. Это классический ответ на неразрешимые внутренние проблемы. Это обратная сторона кризиса, который полностью уничтожил Картера – еще одно событие в СМИ. Не оставляйте все на волю случая. Найдите кого-то, кто обладает интуицией, стилем, артистизмом, чтобы создать войну, которую Америка сможет полюбить, – на телевидении.


– Вау. Круто, – сказал Джон Линкольн Бигл. Он умел писать отличные диалоги, но не умел произносить их вслух.

Глава восемнадцатая

У Бигла были билеты на бейсбольный матч.

Он не хотел идти туда. На то было две причины. Первая заключалась в том, что он еще не приблизился к решению проблемы, а именно так Бигл воспринимал фильмы – как проблемы. Странно, когда он впервые получал проект, его охватывало радостное предвкушение. Счастливая часть мгновенно исчезала. Дальше он пытался понять, как можно обработать сырье: придать ему форму, выбросить, сохранить – что угодно, чтобы создать успешный фильм.

За исключением своего самого первого студенческого фильма, который, казалось, выплеснулся из него, он всегда проходил через фазу интенсивных исследований. Он всегда знал, что это обязательная часть картины – именно здесь делается вся настоящая работа. Иногда он подозревал, что это способ оттянуть время, отложить, избежать того момента, когда пути назад не будет: камера включена и заряжена, актеры готовы играть, и сто странных людей смотрят на него, ожидая, когда он скомандует «Мотор». А еще сто – или так казалось – заглядывают ему через плечо, беспокоясь о том, как будут потрачены их миллионы. И в этот момент он обязан знать, что должно делать каждое чертово тело, какое действие оно закончит и когда, будет ли это правильно выглядеть, правильно звучать, правильно снято и правильно продано.

Он думал о своем разуме как о машине для изготовления колбасы. Большая открытая воронка в верхней части. Закидываешь все ингредиенты внутрь. Поворачиваешь ручку. Происходит процесс перемолки. На выходе получается колбаса. Воображение, конечно, подкидывало другую картинку. Гигантский рот, слюнявый, обгладывающий, пожирающий, проглатывающий массу продуктов, которые затем спускаются по пищеводу к мерзкому и колыхающемуся животу, и, поскольку он ошибся, на выходе получается только дерьмо, мерзкое и вонючее – облепленное мухами дерьмо в форме сосиски.

Однажды это случится с ним.

Это пугало его – как он осмеливался каламбурить, но не на людях, – до усрачки. Он любил свой страх, обожал панику, надеялся, что она освободит его от дерьма, оставив чистым и приятно пахнущим колбасником. Но он знал, что это не так. Провал всегда случается. У Спилберга это «1941». У Копполы – «Радуга Финиана». Джон Хьюстон снял «Победу». Джон Форд снял «Корею».

Он каждый раз ощущал это – уверенность в том, что он терпит неудачу. Каждый раз. Ему было интересно, изменится ли предчувствие в тот момент, когда он действительно потерпит неудачу.

Как он понял, первый принцип всего изобразительного искусства – это плагиат. Первый принцип всего коммерческого искусства – воровство. Ни один художник, ремесленник или вор не работает в вакууме. Каждый художник – это джазовый музыкант, исполняющий новые риффы на старые мелодии, потому что старые мелодии – это иконы, отсылки, культурное понимание, это язык людей его мира. С того момента, как Бигл прочитал ту записку, он начал поглощать военные фильмы: документальные, художественные, иностранные, короткометражные, учебные и рекрутинговые, мультфильмы, необработанные кадры, новостные видео.

Ему казалось, что он еще не готов. Если бы ему пришлось повернуть ручку сейчас, он знал, что все, что выйдет с другого конца, – это провальное дерьмо, и ему было страшно. Он должен был продолжать запихивать в себя все подряд, пока каким-то образом некий каталитический ингредиент, возможно, фермент, наконец не попадет в тушащуюся массу внутри него и не запустит процесс, который заставит картину выйти наружу в виде чего-то, что не воняет. Или, может быть, до тех пор, пока он не набил себя до отказа и внутреннее давление не заставило творческий орган, каким бы он ни был, наконец-то функционировать и создавать что-то, имеющее форму, очертания, цвет, свет, смысл.

Поэтому на самом деле он предпочитал находиться в своей студии, просматривая изображения на десяти экранах повышенной четкости. Экраны были подключены к тридцати возможным источникам и соединены с виртуальным суперкомпьютером, способным управлять всем этим, преобразуя каждое проходящее через него изображение в цифровую форму и сохраняя его в памяти.

Другой причиной было полное безразличие Бигла к бейсболу. Он понимал, что бейсбол занял свое место в канонах американской мифологии, как басня или притча, и он даже включал бейсбольные шутки в несколько своих фильмов, но вялый темп игры и аритмичная структура того немногого, что в ней происходило, оставляли его в недоумении.

С ним были его жена Жаклин Конрой[54] и их сын, один год и восемь месяцев, Дилан Кеннеди[55] Бигл. Это была идея Жаклин. Она считала, что Бигл пренебрегал своей семьей – это правда – и что они должны проводить время вместе, чтобы Дилан не забывал своего отца.

Бигл позвонил Кравицу, который достал для них места в ложе «Диснея». Повар Джона и Джеки приготовил им «американскую трапезу»: сэндвичи с нарезанной индейкой, козьим сыром, кусочками вяленых помидоров и домашним майонезом на белом хлебе из кислого теста; закуски из жареных свиных шкурок и вяленой говядины, картофельный салат с кусочками жареного чеснока; газированная вода из Айдахо и четыре бутылки колы, разлитой в Сент-Луисе[56].

Дилан тоже не любил бейсбол. Дело не в том, что он испытывал ярое отвращение к игре по какой-то определенной причине. Идея о том, что существуют люди, которые живут не для того, чтобы играть с ним, а для того, чтобы играть для него, казалась ему непонятной абстракцией. А что еще хуже, в процессе просмотра нужно было сидеть неподвижно, находясь в состоянии бодрствования.

Бигл надеялся, что Фернандо Валенсуэла будет подавать, потому что он хотя бы знал это имя. Но Валенсуэла выбыл из игры, или постарел, или, может быть, получил травму: одну из тех, из-за которых игроки в мяч исчезают. «Доджерс» играли с «Цинциннати». Бигл был рад, что «Цинциннати» еще существуют.

Он усадил Дилана рядом с собой. Бигл знал, что его жена наблюдает за тем, как он обращается с сыном, чтобы потом сказать ему, как правильно обращаться с сыном. Он действительно не понимал, было ли дело в сложных материнских инстинктах, с которыми ей приходилось жить, или Жаклин всегда была категоричной сукой, вне зависимости от того, кто она – мать или девственница. Он начал объяснять сыну суть игры. Дилан сказал что-то, что его отец расслышал как «слабак», протянул руку и вытащил ручку из кармана отца. Это была платиновая авторучка с монограммой, та самая, которую рекламируют как декадентскую и слишком дорогую. Это был подарок от какого-то руководителя студии. Бигл не мог вспомнить имя, поэтому не знал, уволили ли его уже. Он только помнил, что этот парень был из тех, кто проверяет судьбу своих подарков. Ужасная привычка и очень обременительная для получателя. Он попытался вернуть ручку.

Биглу достался колпачок. Дилану – остальная часть.

У Дилана было очень мужское представление о предметах. Похоже, это генетическая обусловленность. Дилан не нуждался в объяснении, для чего нужен молоток или что многие, многие предметы можно использовать для забивания. Когда он впервые взял в руки палку, он представил меч. А когда немного подрос, то взял в руки палку побольше и представил копье. Он очень мило ходил по двору, держа палку высоко над головой и бросая ее в разные стороны. Он сражался на мечах с кустами. Отбиваясь от них прутиком. Кусты часто побеждали, ловя палку и заставляя своего юного противника терять равновесие. Но он всегда поднимался, вытаскивал свою палку из куста и снова шел в атаку, такой же доблестный и прекрасный, как Эррол Флинн. Папа Бигл гордился им.

Поэтому он не должен был удивляться или принимать близко к сердцу то, что сын махнул в его сторону ручкой. Еще и достал из его кармана. Мало того что перо чуть не пробило ему кожу, а Бигл был чувствителен к физическому нападению даже от самых маленьких, – ручка разбрызгала чернила по его рубашке. Она была сшита из дорогой таинственной ткани, окрашена в мягкие, но яркие оттенки юго-западной пустыни, которые он полюбил в последнее время. Дело было не в деньгах. Что значили 480 долларов для Джона Линкольна Бигла? Так в чем тогда дело? В красоте вещи? В том, чтобы ходить весь день с чернильными кляксами, потеряв стильный вид? В нежелании ходить по магазинам в поисках новой рубашки? Дело было в том, что «дети должны учиться».

Очевидно, что нужно было отшлепать ребенка. Не со зла, а так, как папа-медведь время от времени дает медвежонку подзатыльник, чтобы напомнить ему, кто тут папа-медведь, а кто медвежонок.

Это был фрагмент из мультфильма, над которым Бигл работал вскоре после рождения Дилана, – адаптация «Златовласки», рассказанная с точки зрения медведя. Джон Линкольн был уверен, что рождение ребенка поднимет его талант на новый уровень, который позволит ему сделать для детей Америки то, что сделал сам Уолт Дисней; разумеется, не забывая при этом о кино для взрослых. Он и Белинда Фейт, аниматор, с которой он работал, сделали раскадровку нескольких эпизодов. В одной из них медвежонок досадил медведю-папе, когда тот ел кашу, и папа ударил его так, что тот пролетел через всю комнату. Медвежонок прокатился по кухне, вскарабкался по стене и вылетел в окно. Это было очень забавно, и медвежонок совсем не возражал[57].

Вокруг было много людей. Современная педагогика, как он знал, не одобряет рукоприкладство на публике. Даже если так поступали в мультфильмах. Кроме того, его жена наблюдала за происходящим. Она бы с удовольствием его отлупила. И наконец, по правде говоря, Бигл не бил своего сына, потому что понимал той частью своего сознания, которая прочно укоренилась в реальности, что его сын не мультяшный герой и что бить детей нехо– рошо.

На самом деле у него был только один способ выпустить рефлекторный гнев и раздражение, которые он чувствовал. Он обратился к своей жене:

– Господи, Джеки! Не могла бы ты, черт возьми, подержать его хоть минуту?

– Скорее, не мог бы ты подержать его хоть минуту, – сказала Джеки. Ее голос был чрезвычайно спокойным и еще более раздражающим своей безмятежностью. – У тебя реальная проблема, если ты не можешь находиться со своим ребенком больше двух минут без посторонней помощи.

Дилан все еще атаковал, его ручка была как крошечная сабля. Бигл испепелил бы свою жену обжигающим ненавистью взглядом, но он был вынужден следить за сыном, который в данный момент мог считаться вооруженным и опасным. Джон Линкольн схватился за ручку. Дилан оказался быстрее и успел испачкать летние кремовые брюки отца черными кляксами и брызгами.

– Черт возьми, Джеки, эти чернила отстирываются?

– Откуда мне знать. Это твоя ручка.

Тот факт, что она была абсолютно и неопровержимо права, привел его к мысли, что он разведется с ней, как только у него появится свободная неделя. Он уже разводился раньше и знал, что за один день этого не сделать. Не то чтобы у него был хотя бы день. На кону стоял самый большой проект в его жизни. На него давили. И ему сейчас не нужно было подобное дерьмо.

Он схватил ручку. В этот момент на его ладони и на манжете появились брызги. Теперь он не мог найти колпачок. Он уронил его. Джеки улыбалась. Мило. Конечно, ей было приятно. Она была счастлива видеть его в состоянии некомпетентности и разочарования. Это что-то доказывало. Он не знал, что именно. Но ему это не нравилось.

– Где колпачок, где колпачок ручки?

– Конечно же, я не знаю, – сказала Джеки. Даже спокойнее, чем до этого. – Почему бы тебе не поискать его.

– Ты победила, – сказал он ей. – У тебя был шанс выиграть. Молодец.

В Бигле было что-то от рассеянного профессора. Большую часть своей жизни он жил внутри фильмов в своей голове – не в невротическом или психотическом смысле, а в озабоченности творческого человека. Он часто не знал, где что лежит, если, конечно, не использовал это для съемок фильма. Тогда он мог следить за тысячами предметов. В обычной жизни, однако, чем более обыденным был предмет, тем несерьезнее он его воспринимал. На начальных этапах романа с ним женщины часто чувствовали себя как с персонажем какого-нибудь старого фильма или романа, возможно, английского, а его идиосинкразия[58] придавала ему некий затхлый и в то же время античный шарм. В конце концов это сводило их с ума. Чтобы попасть на стадион, он спросил у жены, не знает ли она, где ключи от машины, потом не мог найти билеты, адрес, любимые туфли (она сказала: «Учись одеваться сам, дорогой»), корзинку с обедом и несколько служебных записок, которые он надеялся прочитать, пока они будут смотреть игру.

– Я не пытаюсь тебя уколоть, – сказала Джеки. Маленькая ложь, но настолько очевидная, что невозможно было поверить, что она не осознает ее как полную неправду. Но она не осознавала. – Я пытаюсь тебе помочь. – Она реально в это верила. – Тебе нужно быть внимательнее.