— Вы с ним ладите?
– Я схожу принесу. – Она встала из-за стола, радуясь, что хоть на несколько минут избавится от необходимости находиться рядом с Тенгизом.
— Пытаюсь поладить. У меня у самого было жуткое детство, и я хочу помочь мальчику. У него есть ключи от моей квартиры.
– Сходи, дорогая, сходи. Уж прости, что приходится тебя тревожить.
— Что значит — жуткое?
– О чем ты? – Валя улыбнулась Кире и легкой походкой вышла из гостиной.
— Мне не хотелось бы вдаваться в это. Но отец крепко пил, вот что я могу сказать. Да и мама не была особенно ласкова.
Она дошла до кухни, залезла в холодильник, достала оттуда нераспечатанный пакет. Вскрыла его, налила немного молока в фарфоровый кувшинчик и вернулась к столу.
Малин кивает.
Тенгиз и Кира сидели молча, погруженные в свои мысли. Чашка Тенгиза уже была пуста. Валя разбавила свой чай молоком и положила туда три ложки сахара.
— А что вы делали в ночь со среды на четверг на прошлой неделе?
– Пожалуй, я поеду, – не совсем уверенно произнес Тенгиз, глядя в пол. – Раз все так плохо…
— Маргарета была здесь, и я уверен, что Йоке вместе с Йимми смотрел тот самый фильм, про который он говорил.
– Для вас, – с улыбкой уточнила Кира. – Для Валечки совсем даже не плохо, а, наоборот, очень хорошо.
— Йимми? Вы знаете Йимми Кальмвика?
– Да, согласен. – Он скользнул беглым взглядом по ее лицу и тут же снова отвел глаза.
Никлас Нюрен поднимается, подходит к окну и смотрит на фабрику.
– Может быть, еще чаю? – вежливо, но равнодушно поинтересовалась Кира.
— Они не разлей вода, эти двое. Если хочешь выстроить хорошие отношения с одним, то приходится действовать во всех направлениях. Я постоянно пытаюсь придумывать для них что-нибудь такое, что могло бы им понравиться.
– Нет, спасибо. – Тенгиз решительно поднялся и пошел к дверям.
— А что им нравится?
– Счастливо доехать по такому ливню, – бросила ему в спину Кира.
– Постараюсь. – Он исчез в коридоре.
— Что нравится мальчикам? Я возил их на выступления скейтбордистов в Норрчёпинг. Мы были в Манторп-парке. Я позволил им вести свою машину. Черт! Как-то раз летом я даже возил их на стрельбище!
Кира с облегчением выдохнула и размашисто перекрестилась.
«Малин, тебе можно, наверное, расслабиться. Весь вид Никласа Нюрена прямо-таки излучает невинность. Или он только притворяется, будто ни о чем не подозревает?»
– Слава тебе, Пресвятая Дева Мария! Ну и козел!
— Вы охотитесь?
– Конечно, козел, – подтвердила Валя, с удовольствием глотая сладкий и теплый чай. – Ты еще зачем-то защищала его.
– Я не защищала, глупышка. Просто не хотела, чтобы дошло до рукоприкладства. Кавказцы – народ горячий, у них от любви до ненависти один шаг. В доме одни женщины, что бы мы стали делать, если бы твой Тенгиз надумал поучить тебя уму-разуму с помощью кулаков?
— Нет, но одно время занимался спортивной стрельбой. У меня было «салонное» ружье, так это называется?
– Ты, как всегда, права, – улыбнулась Валя. – Тебя, наверное, ученики обожали. Все всегда знаешь.
– Если бы! – Кира грустно усмехнулась. – Школа – это отдельный разговор, лучше сейчас его не начинать.
— Вас не затруднит его показать?
– А Антошка-то где? – спохватилась Валя. – Ты оставила его в манеже?
– Твой Антошка давно спит сном праведника. Я попросила Наталью покараулить его, хотя, думаю, он проснется лишь к утру.
Никлас Нюрен роется в шкафу своей спальни, стены которой окрашены в белый цвет.
– Но ведь еще целое кормление.
– Брось, – отмахнулась Кира. – Парню уже девять месяцев, он вполне может обойтись без этого.
— Ведь для «салонного» ружья не нужен оружейный сейф?
– Нет, я все-таки покормлю его, – возразила Валя и неожиданно почувствовала, как у нее слипаются глаза.
— Пожалуй, нет, — соглашается Малин.
Сказывалась давешняя бессонница и колоссальное нервное напряжение, которое она только что испытала в присутствии Тенгиза. Ее буквально клонило к столу, не осталось сил даже чай допить.
– Что с тобой? – встревоженно проговорила Кира, глядя на ее поникшие и обмякшие плечи. – Тебе нехорошо?
— Вот оно.
– Спать хочется. Так бы и вздремнула часок-другой.
Никлас Нюрен протягивает Малин тонкое, почти изящное черное ружье. А ей внезапно приходит в голову: «Не прикасаться, ничего не трогать раньше, чем оно попадет в ГКЛ».
– Так вздремни, в чем проблема? – Кира отодвинула от себя чашку. – Пойдем, я отведу тебя наверх.
— Положите на кровать, — говорит она, и озадаченный Никлас Нюрен кладет оружие.
– Пошли, – согласилась Валя.
— У вас есть мешки для мусора? — спрашивает Малин.
Кира почти волоком дотащила ее на второй этаж. В детской стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным сопением Антошки. Его сонное, ровное дыхание подействовало на Валю еще более расслабляюще. Она с трудом доковыляла до дивана, скинула шаль и свернулась клубком под одеялом.
— Да, на кухне. Там же и боеприпасы.
— Отлично, — говорит Малин. — Захватите и то и другое. Я подожду здесь.
– Спи, – напутствовала ее Кира.
Малин сидит на постели рядом с ружьем. Вдыхает спертый воздух, смотрит на постеры на стенах: изображения разных рыб от «ИКЕА» в дешевых рамах.
– Через два часа обязательно разбуди меня. Будет одиннадцать, и я покормлю малыша.
Малин закрывает глаза и вздыхает.
– Разбужу, не волнуйся.
Валя хотела еще что-то сказать, но язык отяжелел настолько, что им невозможно стало пошевелить. Перед глазами поплыли причудливые видения…
У Иоакима Свенссона есть ключи от квартиры.
…Ей снилась Танька. Она была совершенно здоровая, веселая и босоногая, только остриженная под мальчишку, колючим ежиком. В руках у Таньки был большущий янтарно-желтый банан. Она кусала его острыми, мышиными зубками и пристально смотрела на Валю.
– Тебя выписали из больницы? – спросила та у сестренки.
Он мог взять ружье, когда Никлас Нюрен был в одной из своих командировок, пойти к дому Бенгта Андерссона и выстрелить, чтобы напугать. Черт бы его подрал!
– А я и не лежала в больнице. – Танька равнодушно пожала плечами и заглотнула зараз половину банана.
– Как не лежала?
«Вот свинята!» — думает Малин, но сдерживает эмоции. Тестостерон и стечение обстоятельств могут сыграть роковую роль в жизни подростков, а тот, кто чувствует себя брошенным, тот, кого топчут ногами, когда-нибудь будет топтать сам.
– А так. Мамка тебе наврала. Чтоб ты денег побольше слала.
– Ты что такое говоришь, негодяйка! – рассвирепела Валя. – Как тебе не стыдно на мать наговаривать? Вот сейчас как тресну по башке!
Малин открывает глаза и видит Никласа Нюрена, возвращающегося с кухни.
– А вот и не треснешь! – с издевкой запела Танька, подскакивая на одной ноге и тряся пустой банановой кожурой. – Не треснешь!
В одной руке у него пара мешков, в другой ящик с боеприпасами.
– Почему это? – с подозрением спросила Валя.
— Обычно я использую резиновые пули, — говорит он. — Черт! Я был совершенно уверен, что не открывал этого ящика. Но его явно кто-то открывал. И здесь не хватает трех пуль.
– Потому! Обманули дурочку на четыре курочки! Обманули дурочку на четыре курочки!
Валя замахнулась, чтобы дать вредной Таньке тумака, но та ловко увернулась и исчезла.
Гримаса разочарования делает лицо Никласа Нюрена похожим на маску.
Валя недоуменно пошарила вокруг себя глазами, но сестра как в воду канула. Вместо нее по грязной, истоптанной тропинке к ней приближался путник, усталый, заросший темной бородой.
«Видать, издалека идет», – мелькнуло в голове.
Путник поднял лицо. Выбившееся из-за облаков скупое солнце осветило его, и она узнала Вадима. От радости у нее перехватило дыханье.
– Ты приехал! – Валя бросилась к нему, повисла на шее, стала целовать: в лоб, в виски, в колючие, небритые щеки.
Теперь стоит нажать на «крутых парней» из Юнгсбру и добиться признания, что это они стреляли в окно квартиры Бенгта Андерссона? Или подождать еще немножко и заставить их сказать больше?
Вадим молчал, глядя на нее со смесью нежности и жалости. Наконец она остановилась, опустила руки.
Если им есть что еще сказать.
– Ты что? Что-то случилось?
«Как бы мне ни хотелось форсировать это направление, еще не время», — думает Малин.
– Ничего. – Он смотрел прямо на Валю, в глазах была грусть.
Она нажимает на газ, двигаясь вдоль покрытой снегом равнины в сторону Маспелёсы. Она уже решила подождать, посмотреть, что за отпечатки найдет Карин на ружье, которое лежит в багажнике, завернутое в покрывало. Но одна мысль все-таки не дает ей покоя: «Не завернуть ли мне к Йимми Кальмвику домой, не прижать ли его сейчас? Это я могу сделать сама, это детская игра, достойная Мюрваллей. Нет, лучше дать Карин возможность сделать свое дело, установить, что резиновые пули из квартиры Бенгта Андерссона были действительно выпущены из ружья Никласа Нюрена, и поставить мальчишек перед фактом. Пусть несколько полицейских в форме возьмут у них отпечатки пальцев, тогда Карин сможет сравнить их с теми, что будут на ружье».
Адрес Рикарда Скуглёфа забит в мобильном телефоне. Дом отыскать не так-то просто, и Малин приходится покружить по полю, прежде чем она находит маленькую ферму.
– Но ты… какой-то не такой.
Мерзлые серые стены из камня, снег на крытых соломой крышах, в окне самого большого дома горит свет.
– Обыкновенный. Я просто вспомнил Лику.
«Чокнутые язычники, — вспоминает Малин, прежде чем постучать. — С ними я тоже справлюсь сама».
– Ты… все еще любишь ее? – с горечью спросила Валя, делая шаг назад.
Проходит несколько секунд, и дверь открывает мужчина, должно быть сам Рикард Скуглёф. На нем кафтан, сливающийся с его волосами и длинной бородой в одно целое. Сзади одетая в белое женщина, вероятно Валькирия Карлссон.
– Нет. Больше не люблю. Я люблю тебя.
— Малин Форс, полиция Линчёпинга.
– Меня, – повторила Валя.
— А тот, другой, должно быть, отстранен за стрельбу, — улыбается Рикард Скуглёф, впуская ее в дом.
Ей показалось, она сейчас умрет от счастья. Что-то внутри лопалось, не давая дышать. Она протянула к Вадиму руки, но он вдруг исчез, как только что Танька. На дорожке в грязи четко пропечатались два следа от его ботинок.
Влажное тепло ударяет в лицо Малин, и она слышит, как потрескивает огонь в открытом очаге где-то внутри дома.
– Вади-им! – крикнула Валя что было мочи. – Вадим! Вернись!
— Проходите туда. — Рикард Скуглёф указывает налево, где в глубине комнаты на блестящей поверхности письменного стола мерцает огромный монитор.
Сердце билось, выпрыгивало из груди. Блестящая черная грязь чавкала под ногами. Она тянула к себе, манила – вот-вот упадешь в нее лицом, захлебнешься жижей. Валя ощутила, что не удерживает равновесия, и… открыла глаза…
Валькирия Карлссон сидит на диване, поджав под себя ноги. На ней белая ночная сорочка.
…В комнате было светло. Дождь больше не барабанил по стеклам. Вокруг стояла удивительная, почти мертвая тишина.
— Это ты, — говорит она, увидев Малин, — помешала мне.
«Что это? Утро? – испугалась Валя. – Я проспала всю ночь? Где Антошка?»
Рикард Скуглёф направляется к ним с тремя дымящимися чашками на подносе.
Она резко выпрямилась и села на постели. Голова сразу же пошла кругом. Показалось, еще секунда, и ее стошнит. С трудом превозмогая дурноту, она тревожно оглянулась по сторонам. Детская кроватка была пуста, крохотная подушечка тщательно взбита, одеяльце аккуратно сложено. Антошка куда-то делся.
— Травяной чай, — предлагает он. — Хорошо для нервов, если с ними проблемы.
Валя ощутила, как по спине пополз холодный пот. Господи, что же произошло, пока она спала? Почему Кира не разбудила ее, как обещала? Что-то случилось? Страшное, непредвиденное?
Малин молча берет чашку и опускается на черный офисный стул возле компьютера. Рикард Скуглёф, протянув чашку Валькирии, остается стоять.
— Приятно, наверное, — говорит она, — толкать молодых людей на идиотские поступки.
Валя принялась лихорадочно натягивать одежду. Дрожащими руками кое-как переплела косу, прихватила ее на затылке заколкой, соображая, что же теперь делать. Бежать вниз, найти кого-нибудь из прислуги?
— Что вы имеете в виду? — смеется Рикард Скуглёф.
Дверь детской широко распахнулась, и в комнату вошла Кира с Антошкой на руках. Обычно бледное лицо слегка разрумянилось, глаза весело блестели.
Малин удается подавить в себе желание плеснуть горячим чаем в его ухмыляющуюся физиономию.
– О! Ты проснулась, спящая красавица! – приветствовала она Валю.
— Не стройте из себя дурака. Это вы посылали письма на электронный адрес Андреаса Нурлинга, и кто знает, чем вы еще занимались.
Малыш, одетый в прогулочный комбинезон, с увлечением грыз сухарь, пуская на него слюни.
— Конечно, я читал об этом на новостном сайте. Но мне в голову не приходило, что они способны сделать такое.
Валя так и замерла на месте, уронив на пол щетку для волос.
— У вас есть связь с Йимми Кальмвиком? Некий Иоаким…
– Где вы были? Я чуть с ума не сошла!
— Я не знаю такого. Я полагаю, речь идет об одном из подростков, преследовавших Бенгта Андерссона, о которых писали в новостях. Я хочу сказать раз и навсегда, что я… Что мы оба не имеем к этому никакого отношения.
– Зачем сходить с ума? – проговорила Кира с недоумением в голосе. – Мы ходили прогуляться. Дождик наконец перестал, погода просто дивная. Ты спала, мы не стали тебя будить.
— Никакого, — повторяет Валькирия и вытягивает ноги вдоль дивана.
– Но ведь я просила! – с укоризной произнесла Валя. – Два пропущенных кормления – это же хулиганство!
Малин замечает, что ногти на ногах у нее окрашены в необычный оранжевый цвет.
— Я намерена прямо сейчас конфисковать ваш жесткий диск, — говорит Малин. — В случае протеста я немедленно организую ордер на обыск.
– Милая, – Кира расстегнула «молнию» на Антошкином комбинезоне, – неужели лучше было бы, если бы ты слегла с какой-нибудь болезнью? Видела бы ты себя вчера вечером, после ухода твоего мачо – краше в гроб кладут. Тебя просто шатало от усталости и недосыпа. Ты заснула моментально: еще голову на подушку не успела положить, а глаза уже закрыла. Мне стало тебя ужасно жалко, я решила – пусть спит до упора сколько влезет. Что я, не человек, не могу понянчиться с ребенком? Да, мой ангел, да, мой сладкий? – Кира звонко чмокнула малыша в пухлую щечку, перепачканную сухарными крошками.
Усмешка пропадает с лица Рикарда Скуглёфа, теперь он смотрит испуганно.
Валькирия прямо-таки впивается в Малин глазами.
– Ты бы хоть записку оставила, – не унималась Валя, у которой внутри все дрожало от только что пережитого волнения. – Я уже бог знает что вообразила!
— Ух, ух… Тебе никогда не удастся нас взять, полицейская сука.
– Моя дорогая, ты слишком впечатлительна. – Кира мягко улыбнулась. – Ну, посуди сама, что может случиться? Мы и вышли-то всего на полчасика, думали вернуться до твоего пробуждения.
– Ладно. – Валя подавила судорожный вздох. – Чем ты его кормила?
На часах шесть — и в квартиру входит Туве. Хлопает дверью, от радостного ли возбуждения или от злости — невозможно понять.
– На ночь кефиром, а с утра кашкой. Он прекрасно все скушал, правда, золотце? – Кира снова затормошила Антошку, засюсюкала с ним.
«Неплохое воскресенье», — думает Малин, ожидая ее появления в гостиной.
Малыш бросил сухарь на ковер и потянулся вымазанными ручонками к Вале.
Ружье передано в ГКЛ. Завтра утром Карин с коллегами первым делом его проверят.
– Ну иди, иди к своей маме, – недовольно проговорила Кира, – ишь, извертелся весь.
Жесткий диск Рикарда Скуглёфа хранится в участке. Юхан Якобссон и компьютерные техники займутся им и выяснят, склонял ли чертов проповедник Асатру кого-нибудь совершить такую страшную глупость, как убийство Бенгта Андерссона.
В этом случае в его компьютере должны сохраниться копии электронных писем и тому подобное.
Валя пропустила мимо ушей то, как Кира назвала ее, схватила Антошку в охапку, прижала к себе.
Кто знает, сколько еще сюрпризов преподнесет этот край нынешней зимой?
Туве стоит перед Малин в гостиной, она улыбается, ее лицо и глаза не выражают ни восторга, ни беспокойства.
– Солнышко! Я так испугалась!
— Хороший был фильм? — спрашивает Малин с дивана.
— Ничего особенного, — отвечает Туве.
– Ма-ма-ма, – громко залопотал малыш.
— Но ты выглядишь счастливой.
— Ничего, если Маркус поужинает с нами завтра?
Они переглянулись.
Туве усаживается на диван и берет чипсы из вазы на столе.
– Я же говорю, он скоро станет звать тебя мамой. – Кира сняла плащ, отнесла его в гардеробную и, вернувшись, уселась в кресло.
— Милости просим.
— Что ты смотришь?
Валя так и продолжала стоять, держа Антошку у груди и задумчиво глядя на него.
— Какой-то документальный фильм об Израиле, Палестине и двойных агентах.
– У ребенка должна быть мать, – тихо и твердо произнесла Кира, – и, смею тебя заверить, Вадим это отлично понимает.
— А другого ничего нет?
— Поищи, если хочешь.
– Ты хочешь сказать, что он… я нужна ему только потому, что Антошка ко мне привязан? – Валя не поверила своим ушам.
Малин протягивает пульт, и Туве переключает каналы, останавливаясь на местном телевидении. Клуб «Линчёпинг ХК» разбил команду «Модо», и Мартин Мартинссон забил три гола. Ходят слухи, что на матче присутствовали скауты из НХЛ.
— Вчера я была в квартире бабушки и дедушки.
– Вовсе не это я хочу сказать. Просто вспомнила наш вчерашний разговор за столом. Время, Валюша, все расставило на места, показало, кто есть кто. То, что ребенок свое самое первое, сокровенное слово адресовал тебе – не случайность, а закономерность. Он… как бы это объяснить… решился и наконец увидел тебя. Узнал в тебе мать, которую потерял при рождении. Следующим решится Вадим. Он узнает в тебе женщину, без которой не может существовать.
Туве кивает.
— Звонил дедушка. Он спрашивает, не хочешь ли ты навестить их на февральских каникулах?
Валя почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Какое счастье слушать Киру – если бы все случилось, как она предсказывает! Невозможно и мечтать о большем. Вадим и Антошка – два самых близких ей человека, ее мужчины. Никогда не расставаться с ними, быть всегда вместе – вот самое заветное ее желание.
Малин ждет реакции. Однако вместо счастливой улыбки на лице Туве появляется беспокойство.
– Ты что, плачешь? – удивилась Кира, глядя на мокрое Валино лицо.
— Но ведь у нас, наверное, нет денег на билет.
— Они оплатят.
– От радости. Подумала, что твои слова могут оказаться правдой.
Беспокойство Туве растет.
– Они и есть правда.
— Не знаю, хочу ли я этого, мама. Их очень огорчит, если я откажусь?
В коридоре послышался быстрый топот ног. Дверь открылась, и в детскую ворвалась Наталья.
— Все будет, как ты хочешь, Туве. Только так, как ты хочешь.
– Кира Сергеевна, Валюша! Только что Вадим Степаныч звонил. Он летит в Москву. Вечером будет дома.
— Но я не знаю.
– Ура! – Валя притиснула к себе Антошку и закружилась с ним по комнате. – Ура! Ура! Ура! – Слезы на ее щеках мгновенно высохли, глаза сияли, на губах цвела улыбка.
— Успокойся, старушка. У тебя есть время подумать до завтра, в крайнем случае до вторника.
Кира и Наталья, глядя на нее, тоже заулыбались. Один Антошка не оценил ситуации и громко, протестующе завопил, испуганно вцепившись в Валину блузку.
— Там ведь тепло, правда?
– Тихо ты, дурачок, – смеясь, начала увещевать его та. – Папа же приедет! Нужно радоваться, а ты хнычешь, как девчонка. Ну-ка, перестань. Перестань сейчас же, а то песенку не спою!
— Плюс двадцать как минимум, — отвечает Малин. — Как летом.
– Ты его закружишь вконец, – заметила Кира, – весь завтрак пойдет обратно.
– Не пойдет. – Валя махнула рукой, но все же остановилась. – Сколько сейчас времени?
На дереве висят яблоки, и мальчик — два, три, четыре мальчика бегают в зеленом саду. Они падают, и трава окрашивает их колени в зеленый цвет. Потом остается только один мальчик, и он падает, но поднимается и снова бежит. Он выбегает на поляну посреди леса и на некоторое время останавливается в нерешительности, прежде чем вступить в темноту.
– Половина двенадцатого.
Он бегает между стволами деревьев, и острые ветви на земле режут в кровь его ноги, но он, кажется, не чувствует боли и не останавливается, чтобы сразиться с чудовищами, роющимися в сплетении корней.
А потом мальчик стоит у постели Малин. Он ритмично давит ей на грудь, помогая дышать желтым утренним воздухом.
– Ужас, сколько я проспала! Наверное, выгляжу страшнее некуда. Небось и глаза отекли.
И шепчет ей в ухо сквозь сон:
Как мое имя? Откуда я?
– Да нет, все в порядке, – успокоила ее Кира, – выглядишь лучше чем обычно. И все из-за того, что выспалась как следует. Так что скажи спасибо.
– Спасибо! – искренне проговорила Валя, не выпуская малыша, подбежала к Кире и поцеловала ее в щеку.
53
Тринадцатое февраля, понедельник
Та в ответ добродушно улыбнулась.
Наталья ушла по делам. Антошку посадили в манеж, забросали его игрушками, и он, похныкав для виду, вскоре успокоился, забормотал что-то тарабарское, увлеченный игрой.
Угрюмая утренняя дымка висит над городом и полями.
Валя придирчиво разглядывала себя в зеркале. Ей казалось, что-то в ее лице изменилось, притом не в лучшую сторону. Вроде и щеки бледней обычного, и веки припухли, да еще проклятый прыщик на носу! Нет, это никуда не годится!
В расследовании наступил период затишья.
Она схватила тюбик с тональным кремом и принялась тщательно замазывать прыщ, который существовал скорее в ее воображении. Трудилась Валя долго – Кира успела спуститься, распорядиться насчет обеда, позвонить матери, а она все стояла у трюмо, попеременно орудуя то пуховкой, то кисточкой, то карандашом.
Нужно обследовать оружие.
– Да хороша ты, хороша, сил нет, – насмешливо проговорила Кира, увидев подругу все в той же позе, в которой она оставила ее сорок минут назад. – Кажется, ты решила поразить Вадима в самое сердце. Он приедет, посмотрит на твое лицо и упадет в обморок от счастья.
Информация на жестком диске будет проверена завтра утром.
– Брось, Кирочка, мне не до шуток, – Валя последний раз провела по губам помадой, – все-таки, что ни говори, когда Вадим уезжал, я была не такая страшная. Ну теперь вроде как ничего. – Она отступила от зеркала на шаг и полюбовалась своей работой. – Да, теперь сойдет.
В пустынном заснеженном поле ни ветерка. В мире царит бездействие, усталые полицейские частью спят, частью бодрствуют. Бёрье Сверд в одиночестве лежит в постели, под застиранной простыней в голубой цветочек. По обе стороны кровати сидят овчарки, взятые из псарни в квартиру. Внизу, в зале, двое из социальной службы переворачивают его жену, и он старается не замечать доносящихся оттуда звуков.
– Вот дурочка, – Кира весело усмехнулась, – до вечера весь макияж сто раз сотрется. Снова будешь час у зеркала торчать?
Юхан Якобссон в своем таунхаусе в Лингхеме сидит на диване и клюет носом. На руках у него трехлетняя дочь в наушниках, на экране «Лоранга и Мазарин».
[47] Когда же ты наконец поймешь, как это прекрасно — спать? День прошел в разговорах с подростками, которые участвовали в убийстве животных, там, в поле. У них алиби на ту ночь, когда погиб Бенгт Андерссон, они были просто сбиты с толку, как это случается с молодыми людьми. Еще один день работы, еще один день, когда он бросил семью на произвол судьбы.
– Не сотрется, – убежденно проговорила Валя, убирая косметичку, – я хорошо нарисовала, на совесть.
Закариас Мартинссон спит, прижавшись к своей мерзнущей жене. Окно в спальне приоткрыто, сквозняк обещает простуду. Свен Шёман храпит на своей вилле, звучно и громко, лежа на спине. Его жена на кухне с интересом читает «Свенска дагбладет» и пьет кофе. Иногда она встает раньше Свена, хотя это случается нечасто.
– Ладно, тебе видней, – согласилась Кира.
День тянулся медленно и томительно. Валя вся превратилась в ожидание. В семь часов Вадим сообщил, что он благополучно приземлился. В аэропорту его встречал Леша на машине, и к восьми они должны были приехать в коттеджный городок.
Даже Карим спит в своей постели, он лежит с краю, кашляет и на ощупь ищет рядом свою жену. Но ее нет в кровати, она сидит на унитазе, закрыв лицо ладонями. Она спрашивает себя, как ей со всем этим справиться и что произойдет, если Карим узнает.
В половине восьмого Валя прилипла к окну. Даже плач Антошки, требовавшего, чтобы с ним поиграли, не смог заставить ее покинуть свой пост. Она, не отрываясь, смотрела на улицу, на бетонку, из-за поворота которой вот-вот должен был показаться знакомый черный «мерс».
Инспектор Карин Юханнисон уже проснулась. Она сидит на своем муже, волосы ее так и летают из стороны в сторону. Она наслаждается его телом, смакует его, оно сейчас больше принадлежит ей, чем ему самому. Что еще, собственно говоря, ей от него нужно?
Кира, глядя на нее, всерьез начала тревожиться.
И Малин Форс тоже не спит.
– Слушай, Валь, ты бы отошла от окна. Во-первых, дует, грудь простудишь. А во-вторых… уж больно твое поведение напоминает знаменитую сказку Пушкина.
Она сидит за рулем автомобиля.
– Какую еще сказку? – не отрывая взгляда от стекла, проговорила Валя.
Она одержима.
– «О мертвой царевне и семи богатырях». Помнишь, как там: «…Смотрит в поле, инда очи разболелись, глядючи с белой зори до ночи». Это про царицу, про то, как она ждала своего мужа.
Третья линия в расследовании убийства Бенгта Андерссона должна быть пройдена, освежевана и вывернута наизнанку.
Малин мерзнет. Машина так и не прогрелась как следует.
– Ну и что? – равнодушно бросила Валя. – Что в этом плохого?
В окне она видит вытянутую башню монастыря Вреты. Где-то там, вдали, Блосведрет, где Ракель Мюрвалль на своей кухне в одиночестве пьет кофе и смотрит на улицу. Она улыбается и мечтает о том, чтобы мальчики поскорей вернулись домой. Мастерские не должны пустовать.
– Как что? Не помнишь разве, что дальше было?
– Плоховато, – призналась Валя, – я Пушкина вообще-то не слишком люблю. Мне больше Лермонтов нравится.
Малин припарковывается возле дома Ракели Мюрвалль. Белая деревянная вилла выглядит на этот раз более потрепанной, как будто начинает уставать и от мороза, и от людей внутри. Проход к дому так тщательно расчищен, что, кажется, не хватает только развернуть здесь красную ковровую дорожку.
– Ай-ай-ай, какой позор! – Кира укоризненно покачала головой. – Стыдно классику не знать. Дальше случилась трагедия. Царь вернулся, а царица «восхищенья не снесла и к обедне умерла». Так-то, Валентина.
«Она, конечно, наверху, — думает Малин. — Нужно застать ее врасплох. Прийти, когда она этого меньше всего ожидает».
– Не беспокойся, я не умру, – хладнокровно проговорила Валя и, дохнув на стекло, протерла его рукавом блузки. – Черт, ничего не видать, все запотело.
Выходя из автомобиля, Малин хлопает дверью, совсем как Туве сегодня дома. Но она знает почему: ей надо казаться решительной и агрессивной, напустить на себя то выражение превосходства, которое сделает хозяйку более сговорчивой и заставит ее выложить все свои истории. Малин уверена: этой женщине есть что рассказать.
Кира, пожав плечами, отошла от нее и, вытащив из манежа Антошку, пустила его ползать по ковру.
Она стучит и воображает, будто Зак стоит рядом.
Наконец темень за окном прорезал яркий свет фар.
Изнутри раздаются легкие и в то же время внушительные шаги — и мать семейства открывает дверь. У нее впалые землистые щеки и глаза, возможно, самые острые из тех, которые Малин когда-либо приходилось видеть на человеческом лице. Их взгляд словно забирает силу у Малин, делая ее слабой, безвольной и пугливой.
– Едут! – вскрикнула Валя и, пулей пронесшись мимо Киры, выскочила из комнаты.
«Ей уже за семьдесят, что она может мне сделать?» — думает Малин и понимает: старуха может что угодно.
— Инспектор Форс, — приветливо говорит Ракель Мюрвалль, — чем я могу вам помочь?
Она бежала по ступенькам, и сердце у нее в груди радостно стучало в такт шагам. Сейчас, вот сейчас! Она увидит Вадима, обнимет его, прижмется щекой к его груди.
— Будьте добры, впустите меня, на улице так холодно. Хочу задать несколько вопросов.
Наталья уже открывала дверь. По случаю возвращения хозяина она принарядилась и теперь вся сияла, как новенькая монетка. Вадим зашел в холл, поставил на пол легкий дорожный саквояж. Вид у него был усталый, но веселый.
— И вы полагаете, я знаю ответы на них?
– Валюшка! – Он широко улыбнулся и раскрыл объятия.
Малин кивает:
Она впорхнула в них, повисла у него на шее, зажмурившись от невероятного, нереального ощущения счастья. «Точно как во сне», – сказал кто-то внутри ее.
Валя приоткрыла глаза, осторожно заглянула Вадиму в лицо. Оно действительно было утомленным и бледным, на щеках чернела суточная щетина. Валя ласково провела по ней рукой.
– Колючий.
— Я полагаю, у вас есть ответ на любой вопрос.
– Прости. – Вадим улыбнулся. – Так замотался, еле на ногах стою. А тут еще и рейс отменили, пришлось добираться на перекладных. Вот, побриться даже не успел.
Ракель Мюрвалль делает шаг в сторону, и Малин проходит в дом.
– Ничего. – Валя поцеловала его и потрепала по волосам. – Ты мне таким больше нравишься.
– Как вы здесь поживали? Не скучали?
– Еще как! Просто выли от тоски.
Вадим весело рассмеялся, а потом легонько отстранил от себя Валю.