Я прекрасно помню, что там было. Я наваляла это письмо кое-как, по пьяни. «Привет, мне очень жаль, что все это на тебя обрушилось, если хочешь поговорить, дай знать, ты по-прежнему много для меня значишь и ничто этого не изменит».

– Ну и что я, по-твоему, должен был ответить? – Он смеется, и смех этот весь вывихнутый, ожесточенный. – Ты ведь хотела стать актрисой! Я и подумал: может, и со мной ты тоже сыграла спектакль…

– Нет, это был не спектакль. Да и я не актриса. Ты вот писателем стал?

Он опустошает стаканчик.

– Я у отца работаю. Много хотел, но ничего не добился.

Я возвращаюсь к прошлому, потому что разговоры о том, как жизнь дала нам по носу, никуда не ведут.

– Но ты вообще-то собирался расстаться с Флорой? Ты сказал мне, что тебе нужно время. А потом…

Он шумно выдыхает:

– А потом я нашел ее вот в таком вот виде. Это было… да я даже описать не могу! И не буду, потому что тогда оно и у тебя будет стоять перед глазами. И да – я собирался сказать ей, что все кончено.

– Чтобы мы могли быть вместе.

Я ненавижу себя за эти слова и за то, как их произношу, – как будто мне снова восемнадцать и снова остро не хватает ощущения, что я хоть что-то хоть для кого-то значу. Салли распяла бы меня за готовность ему поверить – но мне нужно знать, что все было хоть в какой-то степени ненапрасно.

– Ну да, – бурчит он.

Наверное, так же он говорил по телефону с Флорой, когда она все сильнее наседала с расспросами, а он увиливал как мог. Мне хочется ему верить – но лучше бы я поверила своей интуиции в тот день, когда с ним встретилась. Порвала на мелкие клочки бумажку с его имейлом и просто отключилась, когда Флора лопотала об их «чувствах». Но теперь уж чего…

– Когда ты в тот вечер возвращался в общагу, тебе никто по дороге не попался? В коридорах там или еще где?

– Никто. Где-то музыка играла, еще какие-то звуки доносились, но видеть я никого не видел. – Он придвигается чуть ближе. – Слушай, когда Салли позвонила мне и сказала, что получила записку…

При звуке ее имени у меня начинает звенеть в ушах. Не потому, что он назвал ее Салли – так ее все зовут. А потому, что «Салли позвонила мне», а не наоборот.

– А мне она сказала, что это ты ей первый написал, – говорю я. Его озадаченное выражение лица было красноречивее всяких слов. – Откуда у нее твой номер?

Мне не по себе от повисшей тишины – в ушах у меня тот же белый шум, как когда я застукала Мэтта с Джессикой Френч. Я чую что-то гадкое, но не могу это в полной мере осмыслить.

– Ну, узнала как-то, – бормочет Кевин.

Салли и Кевин. Правда вопиет – и ведь она всегда лежала на поверхности! После того, как Флоры не стало, я не смогла его разыскать, но Салли это вполне по силам. Она всегда была изобретательнее и находчивее. Я ей надоела, и ей понадобилась новая забава. Ярость кидается мне в голову, но я злюсь больше на себя, чем на Салли. Как же я раньше-то не догадалась!

Слова, которые она произнесла когда-то на вечере двойников, мигом всплывают в памяти. «Значит, потрахались. И как оно? Офигенно?»

– Ты с ней спал, – выговариваю я, язык у меня еле ворочается. – С Салли.

– Кхм, – он откашливается. – Очень давно. Я думал, ты знаешь, но потом она сказала, что ты понятия не имеешь и пусть это лучше останется между нами.

«Да она понятия не имеет!» В тот вечер Салли говорила с Кевином. Мне почти страшно задавать следующий вопрос:

– Вы и сейчас вместе?

Он подсаживается ко мне – кажется, он сам робеет.

– Нет! Господи, еще не хватало… Это была ошибка.

Должна сознаться: услышав, что Салли – ошибка, я испытываю удовлетворение. Такую ошибку, как она, легко совершить.

– Но вы общаетесь.

– Пока она не позвонила насчет записки, я с ней сто лет не разговаривал.

– Когда вы были вместе? – Мне нужно знать. – Когда начали встречаться?

Он вздыхает:

– Она сама ко мне пришла. В ту ночь, когда вы приехали в Альфа-Хи, поднялась ко мне в комнату и… вот.

В ту ночь. Когда я просыпалась на плесневелом диване, Салли сначала была рядом, а потом пропала. Свое отсутствие она так и не потрудилась объяснить, хотя я спрашивала.

– И ты думаешь, я поверю, что у тебя не было других баб, – ровным голосом произношу я.

– Я об этом очень жалел, – отзывается он. – Надо было выставить ее за дверь, но у меня такое самолюбие было – просто голодное чудовище. Пожирало все без разбору и насытиться не могло. А после Флоры… Оно чуть не загнулось с голода. Собственно, все этого и хотели.

– Что же было после Флоры? – Мой голос корежит жалкая ревность, которую я вечно пытаюсь избыть.

– Она нашла меня в Фэйрфилде и сказала, что верит: я не отправлял этих эсэмэсок. Ты пойми: у меня вся жизнь пошла под откос, никто не хотел со мной знаться. Потом я ей, видимо, надоел, и она сделала ручкой. Я и не думал, что еще когда-нибудь с ней увижусь. Но вот недавно она позвонила насчет записки.

– Значит, у вас был роман…

Не знаю, что немыслимее. Что Салли крутила роман с Кевином или что у нее вообще хватило терпения на роман.

– Да нет. – Волосы падают ему на лицо. – Я, в сущности, ничего о ней не знал. И иногда… – он замолкает.

– Что иногда?

– Иногда у меня возникало ощущение, что она просто хочет держать меня в поле зрения.

«Знакомое чувство», – вертится у меня на языке, но я поперхиваюсь этими словами, потому что в этот миг его пальцы касаются моей руки. Я не отталкиваю его. Салли здесь нет, Флоры тоже – а я есть.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что за всем этим могла стоять именно она? – спрашиваю я. От злости меня бросает в жар. Мне хочется, чтобы он ответил да. Хочется, чтобы хоть раз в жизни кто-то спросил с нее за ее поступки. И когда этот вопрос срывается с моих губ, я понимаю: именно его я и пришла задать.

– Мелькала такая мысль, – отвечает он. – Сначала я вообще всех подряд подозревал. Но, по-моему, люди ей слишком безразличны, чтобы ради кого-то на такое пойти.

Я яростно моргаю, в мозгу вспыхивает непрошеная мысль.

А что, если я не была ей безразлична?..

Но я не успеваю это обдумать, потому что Кевин кладет одну руку мне на шею, а другой касается моего лица. Он целует меня в ухо, потом в ключицу. Опрокидывает меня на одеяло, его лихорадочно-горячие губы жгут мне горло.

Почему бы и нет? Это возможность отомстить Салли – Салли, которая ухитрилась заполучить то, чего хотела я, при этом убеждая меня, что действует в моих интересах. Почему бы не переспать с Кевином? «Получи, Салли! В тебе нет ничего особенного!»

Но я упираюсь руками в грудь Кевина и отталкиваю его. Потому что мне этого уже не нужно. Я не знаю этого человека, пропахшего виски и отчаянием. И знать не хочу. Может быть, все изменилось, потому что Флоры нет и не с кем больше соревноваться. Потому что и тогда я жаждала не ее молодого человека, а ее магнетической нежности.

– Не надо. Я замужем.

Адриан – единственный мой якорь в жизни. Он поклялся любить меня вечно. Он не заслуживает предательства.

Кевин кивает. Он разочарован. Настала моя очередь его продинамить, и я делаю это не без удовольствия.

– Надеюсь, ты нашла хорошего человека. Я тогда говорил на полном серьезе: ты достойна самой искренней любви и преданности.

Я выдавливаю:

– Да, спасибо.

Кевин разглаживает рубашку.

– Флора тоже была достойна лучшего. Я разрушил ее жизнь. Именно поэтому я и решил сюда приехать. В смысле, конечно, я хочу вернуть себе доброе имя, – но больше всего я хочу, чтобы тот, кто это сделал, получил по заслугам.

Я смотрю на клочок линованной бумаги, лежащий рядом, и воображаю, как Кевин корпит над ним, пытаясь разрешить загадку. Я не могу помочь ему сложить этот пазл, не выдав себя. Я отправила эсэмэски. Потом мы с Кевином поднялись в туалет. Потом он ушел – и сколько мы с Салли еще пробыли на вечеринке?

Достаточно, чтобы кто-то закончил начатое мною.

– А что, если… – я запинаюсь. – Что, если несколько человек были в сговоре?

Кевин хмурится:

– Я об этом думал. Но ведь в здание никто не входил. Почти все были на вечеринке.

«В здание никто не входил».

Зато кто-то из этого здания убегал. Слухи, комменты на ДАПе. «Я видела АВ той ночью, она в каком-то проституточном прикиде бежала из Баттса. Это ее рук дело».

На вечере двойников меня было две.

«Тут попахивает серийностью», – сказала Лорен. Салли могла заставить кого угодно сделать что угодно. Она вложила мне в руку телефон и хихикала, пока я набирала сообщение. Она вернула телефон Кевину, не забыв его протереть, чтобы избавиться от отпечатков. Все делалось как будто бы спонтанно.

Мне рисуется Салли, которая нависает над своей лучшей подругой Иви и убеждает ее – попробуй оксик, это так прикольно! Мне рисуется Салли, которая обнимает Флору, рассказывает, как Кевин развлекается на вечеринке в ее отсутствие, и подбивает на чудовищную месть.

«Салли! – хочется крикнуть мне. – Салли, что же ты наделала?»

Но я уже слышу ее ответ: «Она сама этого хотела».

На тумбочке звонит телефон, и я подпрыгиваю. Кевин берет трубку.

– Алло, – и более нетерпеливо: – Алло, вас не слышно! – Он кладет трубку. – Ошиблись номером, видимо. Уже четвертый раз за день.

«Никаких нас нет». Для Салли я свое отработала. Той ночью я была с Кевином, мое лоно стало его прибежищем. Салли постаралась, чтобы наш первый раз стал последним. Но всего этого я не могу ему сказать.

– Я уж больше не знаю, что и думать. – По-моему, это самое честное, что я говорила за последнее время.

– Ага. Тут сам черт ногу сломит. А все потому, что я оказался тряпкой и не смог прямо сказать девушке: мы расстаемся! Потому что я хотел секса, а она нет, и я стал искать его на стороне.

– Но ведь вы с Флорой…

«Ведь вы с Флорой… Я же слышала вас в постели!»

– Флора считала, что нужно подождать до свадьбы. – Он пощипывает кожу на переносице.

Я пытаюсь утрясти это известие внутри себя – вместе с тем, что оно означает, – но оно стоит колом. Я лежала в постели и слушала их возню и шорох простыней. У меня даже сомнения не возникло, что они там делают, – ведь все мы делали одно и то же. Да и Флора никогда не упоминала, что они ждут свадьбы. В памяти у меня вспыхивает Хэллоуин, летчик, лапающий Флору… А я-то, слепая дура, даже не поняла, в чем дело!

– Мне пора. – Я встаю, мне тошно от самой себя. – Видимо, нам обоим придется с этим жить.

Что еще тут скажешь? Флора умерла, а мы продолжаем жить, изъеденные общей болью.

– Не уходи! – Он берет меня за руку. – Побудь еще. Пожалуйста. Не бойся меня.

Я стараюсь запомнить его лицо, представить его себе таким, какой он есть, таким, каким я впервые увидела его в Дартмуте: испорченный мажорчик, не жалеющий красивых слов. Я могу отнять его у Салли, но ведь ей и дела не будет. Все равно люди для нее почти ничего не значат. Кроме, может быть, меня.

– Счастливо оставаться. – Я дрожащими руками хватаю сумку.

– Подожди. Разве мы не должны разобраться, что происходит? Что ты намерена делать?

– Черт его знает. Просто жить дальше. – Я останавливаюсь на пороге, в голове всплывает последний вопрос. – Ты написал рассказ о девушке по имени Кларисса. Кто она на самом деле?

– Кларисса – это ты, – отвечает он без колебаний. – Я хотел послать рассказ тебе, но подумал, что это слишком. Не знаю, зачем я отправил его Флоре. Может быть, хотел, чтобы она сама догадалась: это не о ней. Но она была так счастлива, что я не решился разрушить ее радость.

– Жалко, что я этот рассказ так и не прочла.

Я ему, конечно, не верю. Лучше бы он вообще не писал этот рассказ. Кларисса распалила мою зависть к Флоре. Превратила эту зависть в зверя, порабощенного инстинктами.

– Мне тоже жалко. – Он с грустной улыбкой берется за ручку двери. – Будь осторожна, ладно?

Сев в машину, я тут же пишу эсэмэску Билли и замазываю поцелуй Кевина свежей помадой. Мне нужно почувствовать связь со своей обычной жизнью, удостовериться, что мир снаружи по-прежнему существует. «Ох и наломала же я дров!»

Она отвечает мигом: «А я тебе говорила, что он приедет!! Ну, что там у тебя?»

Романтическая душа, Билли неисправима. А какой тост произнесла на нашей свадьбе: мол, она, как только увидела Адриана, сразу поняла – мы созданы друг для друга! Что только женщины не делают ради подруг – не знаешь, то ли ужасаться, то ли восхищаться. Мы способны на любой обман во имя наших названых сестер.

32. Тогда



Дело против Кевина возбудили, но было непонятно, дойдет ли оно до суда. Впрочем, для него и так каждый день был судным. В Уэслиане вспыхнули протесты. Девушки из Баттс-С – те самые, чьей красоте и не требующей усилий крутости я завидовала, – были записными активистками; на время отложив свою рутинную грызню с руководством кампуса, они переключились на историю с Флорой. Они выходили на митинги – бунт волос и зубов. Год назад в кампусе запретили писать мелом на асфальте, но сейчас на запреты все забили. Куда бы мы ни шли, приходилось переступать через лозунги: «Правосудие для Флоры! Оружие – это не только ножи и пистолеты! Слова способны убивать!»

Мои страхи висели на мне мертвым грузом, мне даже из постели по утрам выбираться было тяжело. Я прогуливала пары, отсиживалась в своей новой комнате. На вечеринки меня больше не тянуло. Я хотела одного – как-нибудь дожить этот год.

Когда я все-таки отваживалась покинуть комнату, меня подстерегали девицы, требовавшие, чтобы я возглавила движение против того, что сама же – хоть им это и было невдомек – спровоцировала. Внезапно я стала нарасхват – именно тогда, когда мне хотелось стать невидимкой. Я изо всех сил старалась их избегать, но однажды в прачечной, когда я запихивала вещи в стиральную машину, на меня наскочила Лорен.

– Ты ни на одной демонстрации не была. – Она скрестила руки. – Неужели ты не хочешь, чтобы этот гад получил по заслугам?

– Хочу, конечно, – буркнула я. – Но не понимаю, чего вы добьетесь, рисуя мелом на тротуарах. Этим юристы должны заниматься, а не мы.

– Ты могла бы просто показать, что тебе не все равно, – заявила Лорен. – Тебе не кажется, что это твой долг перед ней?

Почему-то все считали, что я чего-то Флоре должна; это меня просто вымораживало. Ее и при жизни почему-то все время надо было спасать, и даже смерть не помешала ей дальше играть ту же самую роль.

– А может, у тебя есть другая причина не ходить на демонстрации? – выплюнула Лорен и, развернувшись, потопала прочь. Я не успела увидеть ее лицо и понять, что ей известно. Слухи про Кевина в то время были еще обрывочными, но вот-вот готовились обрасти мясом.

На досуге я разглядывала свою кружку «Подруга» и никак не могла решить: то ли сунуть ее под гору грязной одежды на полу, то ли поставить на видное место как напоминание о том, что бывает, когда разинешь рот на слишком большой кусок. В конце концов, выезжая из Баттса по окончании первого курса, я оставила кружку в общаге, зато сохранила фотографию Кевина, которую сперла с Флориной доски, – она обрела вечный покой в томике Джона Донна, зажатая между страниц.

Ночами я почти не спала – я была уверена, что полиция не удовлетворится моими ответами и опять придет по мою душу. Я ходила в Мокон с Салли, но только гоняла еду по тарелке. Зубы у меня постоянно стучали, мысли принимали то самое приземленное, то совершенно фаталистичное направление.

– Да расслабься ты уже, – твердила Салли. – Все позади. Можно возвращаться к нормальной жизни.

Но она ошибалась.

Однажды по пути в Баттс-А меня остановил полицейский. И ведь у меня было время подготовиться, придумать, что я скажу. Тем не менее он застал меня врасплох.

– Амброзия Веллингтон! – услышала я. Это был тот самый офицер, который меня допрашивал, по фамилии Фелти, – с голубыми глазами и любезной улыбкой. Ноги у меня подкосились. Я боялась не справиться без Салли – без ее наставлений, что говорить и как.

– Чем могу быть полезна?

– Я хотел бы отнять у вас пару минут времени.

Мы дошли до Саммерфилдса и сели за столик у окна. Я взяла черный кофе, хотя ненавидела гнилостное жжение, которое он оставляет в желудке. Интересно, это у полицейского Фелти такое хобби – разгуливать по университетским кампусам и приглашать девушек на чашечку кофе – или он пытается добиться, чтобы я расслабилась, словно в привычной среде обитания язык у меня развяжется и я выложу все, что он хочет услышать?

– Спасибо, что согласились уделить мне время, – сказал Фелти. Очень он трепетно относится ко времени, надо сказать. Наверное, до ужаса пунктуален, из тех людей, которые шипят на жену, если он уже готов к выходу, а ей нужно еще две минуты на сборы.

– Ну что вы, – отозвалась я. Кофе обжег мне десны. – О чем вы хотите поговорить? Я вам все рассказала про тот вечер. – Последние два слова вышли приглушенные, словно подушкой придушенные.

– Я знаю. – Он выудил пакетик мятного чая из чашки и хлюпнул его на стол. – Но остались некоторые пробелы, и я надеюсь, что вы поможете мне их заполнить. Последовательность событий вызывает вопросы.

Я инстинктивно втянула голову в плечи.

– В начале вечера Кевин был с Флорой. Вы сказали, что видели их в районе девяти тридцати. Другие свидетели говорят, что между ними прямо на танцполе произошла ссора – чуть до рукоприкладства не дошло, спасибо окружающие вмешались.

Я кивнула. У меня мелькнула мысль, что, может, лучше мне вообще ничего не говорить, а потребовать адвоката. Но адвокаты нужны только виновным. А я всего-навсего свидетель и именно в этом статусе должна остаться.

– После ссоры вы и Слоан разговаривали с Флорой. Убеждали ее: на что, мол, тебе сдался этот Кевин.

– Это был просто девичий треп.

Не помню, чтобы говорила ему такое. Откуда он знает? Внезапно моя версия, наша версия, стала извивающейся склизкой рыбиной, выскальзывающей из рук.

– Ну да. Девичий треп. – Тон у него стал жестче. Он что-то знает. Он знает. – Но вот что было дальше – я никак не разберусь.

– Мы танцевали. Пили. Много пили… Все как в тумане.

– И вы не уединялись в туалете с Кевином Макартуром.

Я помотала головой. Все-таки кофе брать не стоило. От него меня всю как-то разболтало, и казалось, что, если помотать головой слишком интенсивно, мозги съедут набекрень.

– Я ведь вам уже говорила, что ничего подобного не делала. – Слава богу, голос у меня звучал ясно, даже негодующе – Салли бы одобрила. – Зачем вы пришли? Опять мусолить эту тему?

– С вечеринки вы не уходили? В общежитие не возвращались?

– Нет. – Хотя я сказала правду, прозвучала она как ложь.

Он улыбнулся – видимо, это была попытка изобразить непринужденность.

– Кевин Макартур ленится длинно писать. Мальчик смышленый, в Дартмут поступил. Но если почитать его эсэмэски, создается впечатление, что с пунктуацией он не в ладах, – он слегка наклонил голову, словно приглашал меня вместе с ним посетовать: «Ох и молодежь нынче пошла!»

Письма Кевина были пересыпаны всякими «ок» и «лол» – лодырские сокращения, свидетельство фамильярности. Но эсэмэски, которые мы – я – отправили Флоре, были написаны по всем правилам орфографии, и теперь я понимаю – паника разрывает череп изнутри – что на этом мы и погорим.

– Ничего об этом не знаю, – отрезала я. – Мы с ним, в сущности, незнакомы. Никогда не переписывались. Я вообще мобильником мало пользуюсь.

При этом у меня на нем хранится фотография Флоры с летчиком. Только бы он не попросил у меня телефон. Если попросит, я потребую адвоката.

– Меня что настораживает, – продолжил Фелти. – Все в один голос твердят, что в тот вечер Кевин был вдребадан пьян. Как же он при этом умудрялся строить такие безупречные предложения?

Молчание воздвиглось между нами кирпичной стеной – толстое, непроницаемое.

– В нетрезвом состоянии люди часто ведут себя иначе, чем обычно, – сказала я.

– Вы со Слоан много времени проводите вместе.

– Мы лучшие подруги. Конечно, мы много времени проводим вместе. – Я обхватила руками пустую кружку и вспомнила фарфоровую «Подругу» и ее разбитую товарку.

– А нет ли у вас обыкновения совершать совместные вылазки в Дартмут?

Я стараюсь скрыть потрясение, но судя по выражению его лица, в этот миг маска с меня спадает. Про Дартмут-то он откуда узнал? И вдруг я подумала, что Салли, возможно, тоже сейчас где-то пьет кофе и отвечает на вопросы другого такого Фелти. Но из нее никто ничего не вытянет. Она всех отошьет.

– В Дартмут? – повторила я. Язык у меня так распух, что еле ворочался во рту. – Нет, такого обыкновения у нас нет. Но однажды мы там были, да. Салли понравился один парень, который там учится. Мы съездили на вечеринку и на следующий день вернулись.

Та поездка, казалось, осталась так далеко в прошлом, что мне не составило бы труда убедить себя, что все так и было.

– Ясно, – сказал Фелти. К своему мятному чаю он так и не притронулся. Он и заказал его, наверное, чтобы расположить меня к себе, отыграть образ эдакого доброго дедушки. – А Кевина Макартура вы там не видели, не припоминаете?

Это напоминало компьютерную игру, какую-то виртуальную реальность. Одно неверное движение – и ты срываешься с утеса или падаешь в огненную яму. Я очень тщательно подбирала слова, чтобы не наступить на мину.

– Кампус там большой. И вечеринка в ту ночь, наверное, была не одна.

Он прищурился, но я не могла понять – с подозрением или c сожалением.

– Моей сестре было пятнадцать, а мне двенадцать. Она повесилась в гараже. Я ее нашел.

– Мне очень жаль, – сказала я. Так вот оно что – тут личное замешано.

– Она и виду не подавала, что в школе ее травят. Одноклассницы превратили ее жизнь в ад. Наши родители ни о чем не догадывались. А я был слишком мал, чтобы обратить внимание на какие-то тревожные звоночки. Все эти девчонки по-прежнему живут и здравствуют – а моя сестра давно в могиле.

– Ужасно. – Я представила себе этих девочек – уже женщин. Может быть, они теперь растят собственных дочек – таких же беспощадных маленьких чудовищ.

– Да, ужасно, – отозвался он. – Я об этом каждый день думаю. У вас есть сестра, мисс Веллингтон?

Я кивнула.

– Есть. Но мне, честно говоря, пора идти. Еще столько уроков делать…

Хоть это правда. У меня накопилась куча долгов. Взять Салли и других девчонок – те и пашут как лошади, и веселятся на всю катушку. Я не такая – быстро отстаю.

Фелти шлепнул визитку на стол между нами.

– Если вспомните какие-то детали, которые могут помочь расследованию, надеюсь, дадите мне знать. – Он вытащил ручку из кармана рубашки и черкнул что-то на обратной стороне визитки. – Это мой личный телефон.

Я взяла визитку, намереваясь выбросить ее в ту же минуту, как вернусь в общагу. Однако она осталась со мной навсегда: переезжала из бумажника в бумажник, измягчилась, истрепалась. Пусть друзья будут близко, а враги – еще ближе.

После этого разговора я пошла к Салли. Она была в комнате одна, и я все ей рассказала, ожидая, что взамен услышу не менее душераздирающую историю о том, как ее тоже тягали на допрос. Но она вытаращила глаза:

– Ко мне никто не приходил!

– Не понимаю, почему меня он решил допросить, а тебя нет, – пробормотала я. – Раз уж он знает, что мы ездили в Дартмут вместе! Ну ладно, зато я могу тебе рассказать, что ему наплела. И если он явится к тебе, наши показания не будут расходиться.

Она слушала, пока я излагала всю нашу беседу с Фелти, но я видела, что мысли ее витают где-то далеко. Видела по драным кутикулам и сухим кончикам волос. В какой-то момент, разглагольствуя, я подумала: «Да ей же никакого дела до всего этого нет!»

К тому времени как я закончила, она закрутила волосы в неопрятную гульку, так что часть прядок осталась висеть вокруг лица. Я ждала обнимашек, хотя бы завалященького «все будет хорошо». Но она произнесла совсем не то, что я желала услышать:

– Да у тебя паранойя, Амб! Никто тебя не посадит! Они никогда не докажут, что телефон Кевина побывал у тебя в руках. Этот Фелти просто пытается нагнать на тебя страху, чтобы ты сама все выложила. Все, что от тебя требуется, – держать рот на замке.

Я кивнула, но желудок у меня был, как перекрученная простыня. Я только и слышала, что «ты». «Ты» да «тебя». Не «мы». Не «нас». Хотя ведь она все это затеяла! Не стащи она телефон, я бы не понаписала Флоре всех этих гадостей. И секса бы у нас с Кевином не случилось, и Флора была бы жива.

– Давай куда-нибудь сходим! – предложила Салли. – Найдем какую-нибудь тусу и туда завалимся.

Она уже не раз жаловалась, что ближе к сессии все стали ужасно скучные: пашут как ненормальные, из Олина не вылезают – апостолы кофеина и аддералла.

– Не могу, – ответила я. – Мне еще кучу всего сделать надо.

– Ну и что? Перерыв не повредит! У меня даже идея уже есть. – Она встала и из бардака на своем письменном столе выудила какой-то предмет. Серебристый мобильник. – Я стащила его у парня, который сидел рядом со мной в Олине. Кажется, его зовут Тодд, и я почти уверена, что он однажды переспал с Лили. Хочешь, позабавимся?

Раскрыв рот, я таращилась на ее ухмылку и на телефон – такой маленький и безобидный в ее руке.

– Ты шутишь, что ли?

Она стиснула телефон.

– Да почему шучу? Это же так прикольно – попытаться снова столкнуть его с Лили! Ну или что-нибудь еще…

Выражение лица у нее было почти невинное. Только вот ничего прикольного я в ее предложении не видела. Скольким людям мы уже попортили жизнь в вечных поисках развлечений?

– Нет. – Я покачала головой. – Я больше не хочу этим заниматься.

Она поджала губы:

– Знаешь, ты становишься такой занудой! Ничуть не лучше других.

– Прости. Обещаю, скоро все войдет в колею…

– Да ты и раньше это обещала!

Я хотела возразить, что то «раньше» было в другой реальности, где Флора была жива и мы играли против нее. Теперь я уже сама не понимала, в какую такую «колею» все должно войти. Меня мучил страх, что наш союз с Салли держался только на борьбе против общего врага и в отсутствие такового просто не выживет.

Несколько дней спустя Кевин выступил перед журналистами. Он уже успел вернуться к родителям в Фэйрфилд. Интересно, его и собственные родители возненавидели? Вообще можно ненавидеть собственных детей? А может, они поверили, что он не посылал никаких эсэмэсок, хоть и не в состоянии объяснить, как они сами собой отправились с его телефона?

– Я хочу попросить прощения у родных Флоры, – произнес он, глядя в камеру. – Я причинил боль множеству людей, хотя сам до конца не понимаю, как так вышло. Я глубоко сожалею о той роли, которую сыграл в этой трагедии. Я пытаюсь выяснить, каким образом роковые сообщения могли быть отправлены с моего телефона, и по-прежнему утверждаю, что невиновен.

Через телевизионный экран невозможно было почувствовать, разъярен он или раздавлен. Он смотрел мне прямо в глаза, словно я была единственным зрителем. Ему ничего не стоило рассказать полиции, что он был со мной и у меня имелась прекрасная возможность сначала стянуть, а потом незаметно вернуть на место его телефон. Я несколько дней не спала.

Перед зимними каникулами Салли все-таки удалось вытащить меня на вечеринку, где я по пьяни трахнулась с парнем по имени Джереми из команды по лакроссу. Меня не покидало чувство, что секс мне необходим не только чтобы потешить самолюбие, но и чтобы укрепить дружбу с Салли. Она переспала с его другом, и когда мы вдвоем возвращались в Баттс, она положила голову мне на плечо, как Флора на Хэллоуин.

Никогда я еще так не радовалась возвращению в Пеннингтон.

На зимних каникулах мама не раз пыталась поговорить со мной по душам. Загоняла меня в угол с чашкой чая и выспрашивала, как я себя чувствую.

– Все хорошо, – твердила я. – Не я же ее нашла.

Но время от времени я ее все-таки находила. Причем мысленный образ был такой объемный, будто я и впрямь там побывала. Кошмар из тех, после которых просыпаешься в коконе мокрых простыней. Я чувствовала, как ноги несут меня прочь от Баттс-С, подобно той девушке-фантому – главной героине слухов, которые именно тогда и начали расползаться. Видела Флору на кровати. Голова запрокинута, взгляд в потолок. Запястья зияют, красная тропа делит комнату пополам. Красное одеяло. Красные стены. Красный потолок. Девушка, никогда ни на кого не злившаяся при жизни, оказалась так свирепа при смерти.

– Ничего у тебя не хорошо, – говорила мама, обнимая меня за плечи. – Ты про нас совсем забыла! И мыслями все время где-то витаешь, солнышко. Тебя даже гирлянды не радуют – а ведь ты всегда так любила Рождество!

– Просто дел по уши. Обещаю, что в следующем семестре буду звонить чаще. – Я крепко обняла ее, а сама подумала: любила бы она меня, как прежде, если бы узнала правду?

Билли позвала меня к себе побухать с ночевкой, как в школьные времена. Но теперь все изменилось. Она обрушила на меня шквал вопросов, и призрак Флоры вырос у нее за спиной.

– А какая она была? А как же ты не заметила, что она в депрессии? А бойфренд ее совсем отморозок?

Я как могла уклонялась от ответов: мол, не хочу об этом говорить.

– Ну ладно, – сказала в конце концов Билли. – Ты права. Это нездоровое любопытство. Ну хоть расскажи, как там твой хахаль! Ты была от него в таком упоении, а потом – тишина. Козел оказался?

– Вроде того, – ответила я. – Я в нем ошиблась.

Она отхлебнула Mike’s Hard Lemonade.

– Вот дерьмо! Жалко-то как, а! Знаешь, а мне всегда казалось странным, что ты его никак не называла.

Я не колеблясь ответила:

– Да как же не называла! Лапа же!



Во втором семестре, вернувшись в Уэслиан, я завела привычку раз в неделю звонить домой. Я говорила себе, что это просто новая роль – вести себя так, чтобы близкие не огорчались. Может быть, именно поэтому большинство знакомых мне девчонок такие несчастные. Чужую радость они вечно ставят выше своей.

Я сознательно пропустила прослушивания на весенний сезон на театральном отделении. Последнее, что мне тогда было нужно, – это софиты. Я и так задолбалась круглые сутки что-то из себя изображать перед огромной аудиторией, которая становилась только шире и злее.

Я бы еще как-нибудь справилась со всеми этими огорчениями, если бы рядом была Салли. Вместе мы составляли единое целое – две батарейки, подзаряжающие одна другую. Но та Салли, которая втянула меня на свою звездную орбиту, в Уэслиан уже не вернулась. Ее сменила девчонка, оказавшаяся совершенно другим человеком.

33. Сейчас



Кому: «Амброзия Веллингтон» a.wellington@wesleyan.edu

От кого: «Совет выпускников Уэслиана» reunion.classof2007@gmail.com

Тема: Встреча выпускников 2007 года



Дорогая Амброзия Веллингтон!

Надеемся, что Вы нагуляли аппетит – ведь мы столько трудов вложили в подготовку нашего торжественного ужина! Не уходите из-за стола, пока тарелки не опустеют – возможно, Вас ждут сюрпризы!

Искренне Ваш,

Совет выпускников



Адриана разозлить трудно. В числе прочего меня когда-то привлекло в нем именно это качество – уравновешенность, встроенная предохранительная пробка длиной с садовый шланг. Но сейчас он просто вне себя от ярости. Требует отчета: где я пропадала, почему так долго, почему он уже в костюме, а я в мокром от пота сарафане.

– Ты исчезаешь почти на два часа и даже трубку не берешь! Что, черт возьми, я должен думать? Я у всех спрашиваю: не видел ли кто мою жену, а на меня только косятся жалостливо!

«Жена» вылетает из его уст, как боевая ракета. Это уже не выспреннее слово из наших свадебных клятв, а нечто совершенно иное.

– Прости! – в очередной раз повторяю я. – Я не заметила, как пролетело время. Не думала, что это будет так тяжело – слушать все эти воспоминания… Я сочла за лучшее уйти. Поняла, что меня утягивает в какую-то бездну.

– Я так понял, что вы не особо дружили, – говорит он.

– Слушай, я как-никак с ней жила, а она взяла и покончила с собой. Те еще ощущения! Ну как же ты не понимаешь…

Он медленно выдыхает.

– Допустим, тебе захотелось побыть одной – но я ведь ужасно за тебя беспокоюсь, сама знаешь почему!

– Ты прав. – Я сжимаю его пальцы и бросаю взгляд на закрытую внутреннюю дверь – интересно, Салли у себя? – Прости меня. Я здесь все время не в своей тарелке.

Адриан стряхивает мои руки и плюхается на кровать. Брюки у него задираются, обнажая носки в желто-фиолетовую полосочку – наверняка с дырками на пятках.

– Хорошо. Не в своей тарелке – это понятно. Но почему за все то время, что мы знакомы, ты ни единого разу не упоминала о Флоре? И о Салли тоже. Ты всегда так представляла дело, будто Хэдс и Хизер – твои единственные подруги по университету. Теперь выясняется, что это не так. Я тебе о Чеде рассказал когда – свидании на третьем?

Чед был школьным другом Адриана. В выпускном классе он сильно морочился по поводу поступления, в придачу на него давили родители, мечтавшие, чтобы он стал звездой американского футбола. Чед начал пить не в меру. Однажды они с Адрианом вместе тусили, после чего Чед попрощался и поехал домой. По дороге он врезался в столб и погиб на месте. Никто толком не понял, был это несчастный случай или самоубийство, но Адриана грызло чувство вины. Он говорил мне, что это был самый мрачный период в его жизни.

– Я сам себе казался чудовищем, – рассказывал он. Тогда я впервые увидела, как он плачет. – Ведь я мог его остановить! Но Чед столько раз на вечеринках пил пиво, а потом садился за руль! Я и подумать не мог, что все так кончится!

Баюкая его голову на своих коленях, я заверяла его, что никакое он был не чудовище, а обыкновенный подросток. Самый подходящий момент, чтобы признаться, что моя соседка по комнате погибла из-за меня. Но разве бывают подходящие моменты для таких признаний?

Я все жду, когда он перестанет кипеть, но он не унимается:

– Я поспрашивал девушек из Баттерфилдса о тебе и Флоре. Они, похоже, считают, что между вами что-то произошло. Элла сказала, что накануне Флориной гибели застала ее плачущей в туалете, и еще что-то непонятное добавила насчет Хэллоуина.

Когда-то Элла сказала мне то же самое, но я не стала слушать. Теперь я знаю Флорину тайну, пересложенную много раз, словно оригами. Хэллоуинский летчик. Он стал ее первым мужчиной, а она ждала, что это будет Кевин. Да еще против ее желания…

– Понятия не имею, о чем она. Мы с Салли однажды позвали Флору с собой на вечеринку, потому что она страдала из-за своего бойфренда. Но ничего эдакого там не происходило. Хэллоуин как Хэллоуин. Набрались мы все, правда, крепко.

– Ха! – Адриан подпирает подбородок руками. – Кстати о бойфренде! Это правда, что у тебя с ним что-то было?

В груди у меня – паника, тугая, как воздушный шарик. Какой же я была дурой, когда понадеялась, что прошлое на этой встрече выпускников не догонит ни меня, ни Адриана!..

– Да нет, конечно! Не пойму, зачем Элла взялась обсасывать какие-то идиотские сплетни. Я с Флориным бойфрендом даже не знакома толком! Видела его раз в жизни.

Адриан больше ничего не спрашивает, но у него, как и у меня, все начинает складываться в голове – только он собирает другой пазл. Его головоломка называется «Кто моя жена?», а моя – «Что произошло с Флорой Баннинг?» Если Адриан свою решит, он со мной жить не станет. Ни под каким видом.

– Давай переодевайся к ужину, – наконец говорит он. – Все уже там. Посиделки у Эллы мы и так пропустили… Я подумал, что идти без тебя как-то не очень.

Мое платье висит на стуле, придвинутом к письменному столу. Не знаю, кто перекинул его через спинку, словно тело, а под него поставил мои туфли на шпильках. Наверное, Салли. Ей всегда нравилось заправлять моим гардеробом.

– На этом ужине такая скучища будет, – говорю я. – Куча нудных речей и малосъедобная кормежка… Может, ну его? Ты всегда говоришь, что в нашей жизни не хватает спонтанности…

Я бросаю взгляд через плечо: Адриан пялится в телефон и меня даже не слышит. А может, делает вид, что не слышит. Может, у него уже в печенках сидят мои увертки.

Я вытряхиваюсь из сарафана и влезаю в черное «Миссони». К платью я стрельнула у Билли расшитый бисером клатч. Я открываю его, чтобы бросить внутрь телефон и помаду, и пальцы натыкаются на свернутую трубочкой бумажку. Я разворачиваю ее. Бордовые буквы сулят: «Сегодня вечером ты все узнаешь».



Западное крыло разубрано красно-черными полотнищами, разряжено в пух и прах, словно чванливый кардинал. Банкетные столы под метущими пол скатертями, красные подушечки на серебряных стульях, на спинках – пышные банты. Музыканты негромко играют джаз. Все это напоминает свадьбу – только вот счастливых молодоженов не видать. Я изнываю в этом море высоких причесок и утягивающего белья. У мужчин белые рубашки липнут к спинам. Волосы у меня висят патлами, подмышки мокрые.

– А вон и Хизер! – говорю я, высмотрев в толпе ее упругие черные кудряшки.

Но подойдя ближе, я вижу, что за их столиком уже нет свободных мест.

– Извини, – говорит Хэдли, опускаясь на стул, на спинку которого наброшен пиджак. – Мы тебе писали-писали, спрашивали, когда тебя ждать. В конце концов решили, что ты, видимо, забила.

– Мы пытались сказать, чтобы за нашим столиком не занимали, – Хизер с извиняющимся выражением пожимает плечами. – Но тебя все нет и нет. А мест не так много.

– Ничего страшного. Пересечемся потом.

Но я не могу не видеть летающих между ними взглядов – этого немого обмена мнениями. Они обиделись, что я их продинамила, что мы так и не сфоткались перед домом, где когда-то жили. Я пытаюсь улыбнуться, но выглядит это, скорее всего, как гримаса.

– А вон там Элла! – Адриан показывает в центр зала. – И похоже, у них за столом еще есть места.

Кто бы сомневался. Элла, привстав, машет нам рукой, свет струится между грудями в декольте. Вон они все – сияют нестерпимым блеском. Кларины кроваво-красные губы; Джемма, ее черное платье в блестках и длинные, как палки, ноги; тугой балеринский пучок Лили; рубины, осеняющие ключицы Сиенны. Недоступные хищницы, они прекрасны и ужасны – как и тогда.

И вот мы снова за одним столом – вся компания из Баттс-С в сборе. Не хватает только Салли.

– Выглядишь потрясно, – говорит Элла, когда мы подходим к столу. – Ой, туда не садитесь! Эти места уже заняли Лорен и Джона. Зато вот тут свободно рядом! Как раз около меня. Ты ведь белое вино пьешь?

Я пила белое вино – до сегодняшнего дня. Но тест на беременность, выброшенный в урну в туалете… Трудно поверить, что это было сегодня, что всего несколько часов могут так много изменить. Впрочем, мне ли удивляться.

– Да что-то настроения нет, – говорю я. – Голова раскалывается.

Но она все равно мне наливает.

Адриан уже прихлебывает вино. Он сегодня наберется. Будет со всеми трепаться, танцевать и притягивать людей, как магнит. Меня захлестывает волна тепла. Мне нравится, что он такой классный и такой предсказуемый. Кевин никогда таким не был. Кевин, наверное, уже уехал. И Салли с ним. Ее рука свисает из окна его пикапа, смех разрывает ночь.

Я гипнотизирую взглядом свой бокал. Элла тоже бросает взгляд на него, потом на меня. Наверняка сообразила.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить, – говорю я.

– О чем? – отзывается она громче, чем надо бы.

– О той ночи, когда погибла Флора. Что было перед тем? Ты помнишь?

– Да ты смеешься, что ли? – Она заправляет волосы за уши. – С чего ты вдруг сейчас решила о ней поговорить? Раньше надо было спрашивать. Когда мне действительно нужно было поплакаться кому-то в жилетку.

– Я всегда готова была тебя выслушать…

– Это сначала я так думала. Но тебе никакого дела до меня не было. Я тебе праздник портить не буду и ни в чем тебя обвинять не намерена, но облегчать твою совесть тоже не собираюсь.

Она отворачивается и пригубливает вино. А я остаюсь в изумлении: неужели все это время именно Элла была настоящей актрисой?..

Тем временем подают первое блюдо – какую-то башню из помидоров. Лорен и Джона подходят к нам и садятся, за ними – пара мужей других девчонок, у всех в руках бокалы.

– Смотрите-ка, кто пришел! – говорит Лорен и икает. Я пытаюсь быстренько сконстрополить такое оправдание для нашего опоздания, чтобы в нем не фигурировал Кевин Макартур, из которого я пыталась выжать правду. Но на меня уже никто не обращает внимание – все взгляды устремлены на другую гостью.

На ней платье в пол, верх расшит бисером, цвет – бледная-пребледная роза, хоть на свадьбу надевай. Разумеется, Салли не сочла нужным соблюдать дресс-код – в гробу она видала «свой самый лучший красно-черный наряд». Лифчика на ней нет, но ей и не нужно – она всегда ненавидела свою маленькую грудь, щелкала себя по соскам, а я говорила ей: счастья своего не понимаешь, зато не обвиснет. Она улыбается, машет присутствующим, словно весь зал принадлежит ей, словно это ее личная красная дорожка. Может, так оно и есть – ведь больше никто на трон не претендует.

Она усаживается на свободный стул рядом с Адрианом, словно не сомневается, что он приготовлен для нее. Для Салли всегда найдется место за любым столом. Мне становится неприятно, что она подобралась так близко к моей территории, – и она, разумеется, тут же подбирается еще ближе: целует его в щеку, словно это ее муж.

– Прошу прощения за опоздание, – говорит она. – Что-то долго провозилась…