Алекс пожал плечами.
И в чем разница?
— Сожалею. Правда, мне жаль мистера Роско. Но я-то при чём?
Если я непонятный, если все эти азиаты, о которых вы говорите, непонятные, то, может быть, мы непонятны только для тех, у кого проблемы с пониманием?
— Я дойду до этого. — Миссис Джонс помолчала. — Необычно то, что за день до смерти мистер Роско позвонил сюда. Как частное лицо. Он хотел поговорить с мистером Блантом.
Вы цепляетесь к словам…
— Мы познакомились в Кембридже, — сказал Блант. — Это было очень давно. Мы дружили.
И если мы, значит, непроницаемые, то белые люди тогда какие? Хоть кто-нибудь называет белых людей непроницаемыми? Нет, про белого человека, который не выдает своих чувств, скажут, что у него лицо как у игрока в покер, и тут чувствуется положительный подтекст, что-то стратегическое, мол, человек знает, что говорить, а что нет, но мы-то – мы просто непроницаемые, потому что вы, белые, считаете, будто мы вечно чего-то недоговариваем…
Алекс удивился. Он не думал, что у такого человека, как Блант, могут быть друзья.
Ну опять вы за свое, «белые люди» то, «белые люди» се. Фыркнув, он помахал пальцем у меня под носом. Вы самый обычный коммунитарист.
— Что он сказал?
Это вы-то упрекаете меня в том, что я коммунист?
— К несчастью, меня не было, и я не смог его выслушать, — ответил Блант. — Договорились связаться на следующий день. И опоздали.
Коммунитарист, придурок! Коммунитарист! Мизерабль! Тот, кто упивается своей отверженностью, кто не видит ничего дальше каких-то мелких нюансов своей национальной принадлежности или зациклился на цвете кожи, кто умеет мыслить только в рамках своей маленькой группки, своего сообщества и кто никогда не сможет быть просто человеком – тем более в общечеловеческом смысле этого слова!
— Вам известно, чего он хотел?
— Я говорила с его помощницей, — сказала миссис Джонс. — Она ничего точно не знала, но, насколько ей было известно, мистер Роско беспокоился за сына. У него четырнадцатилетний сын. Пол Роско.
Я все правильно услышал? Белый мужик, принадлежащий к той же культуре, что и Виктор Гюго – человек, которого наша религия каодай
[10] возвела в ранг святых, человек, подаривший миру Les Misérables (роман, который, признаюсь, я еще не прочел, потому что там типа тысяча страниц), – этот самый мужик называет мизераблем меня, как будто это что-то плохое? Ах, как ужасна эта ваша отверженность, так давайте же не будем ей упиваться! Кроме тех случаев, разумеется, когда речь идет об отверженных из рабочего класса или отверженных французах, и тогда ты сразу перестаешь быть презренным мизераблем и становишься просто человеком!
Четырнадцатилетний сын. Алекс начал понимать, что к чему.
Слышь, ты! – заорал я, потому что он тоже орал и никто уже не следил за дорогой. Ты! Смотри, как ты завелся, когда я назвал тебя и твоих белых собратьев белыми! А сам называешь меня и таких, как я, азиатами!
— Пол — единственный сын, — пояснил Блант. — Боюсь, у них с отцом были сложные отношения. Несколько лет назад Роско развёлся, и хотя мальчик решил остаться с ним, они не ладили. Обычные подростковые проблемы, но, если у тебя миллионы-долларов, обычные проблемы становятся невыносимыми. Пол плохо учился. Он прогуливал уроки и проводил время в сомнительных компаниях. У него были неприятности с полицией Нью-Йорка — ничего серьёзного, Роско удалось замять дело, но очень огорчился. Время от времени я разговаривал с Роско. Он переживал за Пола, чувствовал, что теряете ним связь. Но сделать, похоже, ничего не мог.
Я называю тебя азиатом, потому что ты сам называешь себя азиатом!
— Так я вам для чего нужен? — перебил Алекс. — Встретиться с Полом и поговорить о смерти его отца?
— Нет, — сказал Блант и передал папку миссис Джонс.
Да я никогда не называл себя азиатом! Ты так завелся, потому что я тебя заставил на себя посмотреть. Тебе нравится считать себя не белым человеком, а просто человеком, разве что ты изредка, с осознанной иронией, сам себя назовешь белым человеком. Но если я назову тебя белым человеком, это, значит, неприемлемо, это, считай, уже расизм, даже если и ты, и другие белые люди постоянно говорят о других «азиатки» или «чернокожие», как будто бы чернокожий человек не такой же самый обычный человек, как и ты. Так что с того, что я сказал, что ты белый, – надо же, какой непростительный поступок! Не знаю даже, что еще невежливее – наверное, сказать, что у тебя есть член!
Она открыла её. Алекс заметил фотографию смуглого мужчины в военной форме.
Какой же ты тупой, пошлый ублюдок! Обвиняешь меня в расизме, а я всего-то сказал, что очень люблю азиатских женщин. Что же это за…
— Запомни то, что ты слышал о Роско, — сказала она, — потому что теперь я расскажу тебе о другом человеке.
Она показала фотографию Алексу.
Расистская любовь не перестает быть расистской! И еще, насчет того, что я не могу быть просто человеком, – с чего бы? Потому что я желтый? Потому что я белый только наполовину? Потому что я беженец? Потому что я из вашей бывшей колонии? Потому что акцент у меня не тот? Потому что рожей не вышел? Потому что вы от моей еды носы воротите? И если уж Иисус Христос, дитя двух беженцев, родившийся в хлеву нищий, житель колонии, деревенщина из жопы мира, которого презирали и столпы его сообщества, и правители его столпов, скромный плотник… если уж Иисус Христос смог стать просто человеком в общечеловеческом смысле этого слова, то и я смогу, чмо ты ебучее!
— Это генерал Виктор Иванов. Служил в КГБ. До декабря прошлого года возглавлял Службу внешней разведки. Очень влиятельный человек был вторым или третьим лицом в России после президента, но потом с ним тоже кое-что произошло. Несчастный случай на Чёрном море. Взорвался его крейсер… причины не установлены.
Кабриолет с размаху тормознул у дома моей тетки, тут, конечно, надо отдать ППЦ должное, он привез меня по адресу, а не вышвырнул из машины на полном ходу. Я рванул дверь, выпрыгнул на тротуар, и – слава тебе, боженька, в которого я не верил, – даже не наступил в собачье говно, потому что, наступи я в него тогда, наверное, убил бы ППЦ, не сходя с места, за то, что он принадлежал к расе, нации, народу, культуре, в которой собакам доставалось куда больше свободы, любви и понимания, чем людям с желтой кожей. Но я не наступил в собачье говно и сразу почувствовал себя гораздо свободнее, хотя я, конечно, не сдержался и запорол свою личину безобидного азиатика, дружелюбного вьетнамца, благодарного колониального подданного.
— Они дружили с Роско? — спросил Алекс.
Я захлопнул дверцу машины, и только тогда, взглянув на ППЦ, понял, как сильно я его оскорбил, потому что тот в кои-то веки потерял дар речи. Но он не стал тратить время на слова, а растянул пальцами уголки глаз, так что они на секунду превратились в узкие щелочки, а затем, опустив руки, оскалился и рванул с места, взвизгнув колесами и выпустив мутное облако выхлопных газов, а я, остолбенев, так и остался стоять на тротуаре. После этой омерзительной стычки сердце у меня стучало как бешеное, и я отошел от двери теткиного дома, чтобы немного успокоиться. Надо же, какой парадокс: люди, говорящие о своей расовой слепоте, оказывается, то и дело прозревают!
— Скорее всего, они никогда не встречались. Но у нас есть отдел, постоянно следящий за мировыми новостями, и их компьютеры выдали крайне интересное совпадение. У Иванова также есть четырнадцатилетний сын. Дмитрий. И нет никаких сомнений в том, что Иванов-младший знаком с Роско-младшим, ведь они посещали одну школу.
— Пол и Дмитрий. — Алекс был озадачен. — Что русский мальчик делал в нью-йоркской школе?
Спрятавшись в тень, я сделал глубокий вдох и закрыл глаза. ППЦ не испортит мне вечер. Я не позволю ему уничтожить то хорошее, что было у нас с Мадлен, то, о чем я буду помнить до самой смерти. Такое редко случается, сказала она потом, обнимая меня. И она не имела в виду чаевые. Вот это, прошептала она мне в посткоитальный затылок, настоящий подарок. И лежа там с ней, в этой самой непривычной, самой поразительной сексуальной позе – в объятиях, – я даже не мог вспомнить, когда я в последний раз делал хоть кому-то подарок.
— Он учился не в Нью-Йорке, — вступил в разговор Блант. — Я же говорил, у Роско были проблемы с сыном. И дома, и в школе. Поэтому в прошлом году Роско-старший решил кое-что предпринять. Отправил Пола в Европу, во французский пансион. Знаешь, что такое пансион?
— Кажется, раньше богачи посылали туда дочерей, — сказал Алекс. — Там учили, как вести себя за столом.
Глава 15
— В общем, ты прав. Но эта школа только для мальчиков, не простых мальчиков. Плата за семестр — десять тысяч фунтов. Вот брошюра, взгляни.
Он протянул Алексу тяжёлый квадратный буклет. На обложке золотыми буквами на чёрном фоне было написано:
На следующий день я вернулся в ресторан Шефа в смешанных чувствах – то была каша из стыда и вины, вкус которой был хорошо знаком мне, католику поневоле, потому что в детстве меня пичкали ей каждый день. А что, если люди, которые не видят расы, даже когда видят расу, в чем-то правы? Вот я, например, мог и недооценить худший азиатский ресторан в Париже. А вдруг это не просто самый плохой азиатский ресторан – вдруг это просто самый плохой ресторан в Париже, и точка. Зачем мелочиться, даже когда мы себя оскорбляем? Если бы у Мишлена был гид по худшим ресторанам, наш получил бы три звезды! Я раздулся от своеобразной гордости за нас, но, впрочем, быстро сдулся, войдя и увидев намывавшего полы Буку, который, не говоря ни слова, ткнул пальцем в сторону лестницы, ведущей к туалету.
POINT BLANC
Merde? – спросил я.
— Это на франко-щвейцарской границе, — сказал Блант. К югу от Женевы. Во французских Альпах, прямо над Греноблем. Произносится на французский манер «Пуан-блан». Буквально — «Белый пик». Своего рода достопримечательность. Дом построен каким-то ненормальным в девятнадцатом веке. Кстати, после его смерти особняк превратили в сумасшедший дом. Во время второй мировой войны его захватили немцы. Там отдыхала партийная и армейская «верхушка». Потом дом ветшал, пока его не приобрёл нынешний владелец. Некий Гриф. Доктор Хьюго Гриф. Он директор школы.
Merde, подтвердил он.
Алекс открыл брошюру и обнаружил цветную фотографию «Белого пика». Блант был прав: таких школ он никогда не видел. Что-то среднее между немецким замком и французским шато, чудо из сказок братьев Гримм. Но больше, чем здание, Алекса поразил пейзаж. Школа расположилась на склоне горы, вокруг только горы; кирпич и камень — и снег кругом. Казалось, школа была там не на месте, её как будто похитили из старинного города и бросили в случайном месте. И ещё ни одной дороги. Снег у самых ворот. Посмотрев повнимательнее, Алекс заметил над зубчатыми стенами современную вертолётную площадку. Наверное, это был единственный способ попасть туда… и единственный способ выбраться оттуда.
Merde! Единственное полезное слово на весь французский язык, легко произносится и красноречиво описывает любые условия, от буквально фекальных до удручающе экзистенциальных. Вздохнув, я отправился в туалет, но тут из-за кухонной двери высунулся Лё Ков Бой и сказал: поди сюда, Камю. С ним на кухне были Ронин и Бон и еще парочка гномов, которые готовили мясо какого-то умершего животного, чтобы потом выдать его за горячую закуску, и так стучали тесаками, что на кончиках их сигарет подрагивали столбики пепла. Увидев Бона, я вспомнил о том, чего так ждал и так страшился, – о представлении «Фантазии» через две недели, когда я, если повезет, снова увижу возлюбленную мою Лану и Мана, это если не повезет ни мне, ни ему. Наше роковое рандеву приближалось, а я так и не придумал, как его спасти, и потому с радостью отвлекся на сигарету, которую мне протянул Лё Ков Бой. Бон дал мне прикурить, а Ронин сказал; мы нашли твои туфли.
Он перевернул страницу.
Мои туфли?
Добро пожаловать в Академию
БЕЛЫЙ ПИК
Такой шрифт можно найти в меню дорогого ресторана.
Мы тебя по туфлям выследили, помнишь? Этот передатчик – настоящий шедевр, американские разведывательные технологии, и недешевый, кстати. Звонит мне, значит, человечек из Индокитая, который его мне и одолжил. Я, признаться, совершенно забыл, что передатчик-то надо вернуть. И тут я вспомнил, что, когда мы тебя нашли, ты был босой. А потом я вспомнил, что туфель твоих там нигде на полу не видел. И вот я и говорю себе, а что, если…
Он сбежал в моих туфлях.
…уникальное учебное заведение, гораздо больше, чем просто школа, основано для мальчиков, которым нужно больше, чем может дать обычная образовательная система. Когда-то нас назвали школой для «проблемных детей», но мы не считаем, что это название нам подходит.
Есть проблемы, и есть дети. Наша цель — чтобы они не встречались.
Ронин ухмыльнулся и показал на стоявший рядом металлический ящик, на зеленом экранчике которого среди линий координатной сетки медленно двигалась мерцающая точка. Я за ним уже пару дней приглядываю, сказал Ронин. Два вечера подряд он возвращается в одно и то же место и остается там на ночь. Скорее всего, и сегодня вечером будет там.
— Не обязательно всё это читать, — сказал Блант. — Тебе достаточно знать, что в академию принимают мальчиков, которых исключили из других школ. Учеников никогда не бывает много. Шесть или семь. Есть и кое-что другое. Во-первых, принимают сыновей только самых богатых…
Повеселимся, смеясь, сказал Лё Ков Бой. Он налил нам по стопке мерзейшего китайского пойла, которое на вид было как вода и не имело никакого вкуса, просто сразу выжигало весь пищевод. Меня чуть не вырвало, на глазах выступили слезы, Бон даже в лице не изменился. Мое немужественное поведение позабавило Ронина, и он, посмеиваясь, налил себе вторую стопку и, опрокинув ее, замычал от удовольствия.
— Неудивительно, если нужно платить десять тысяч за семестр, — сказал Алекс.
Что правда, то правда, причмокнув, сказал он. Ох, повеселимся!
— Ты удивишься, узнав, сколько родителей старается отправить туда своих детей, — продолжал Блант. — Полагаю, достаточно полистать газеты, чтобы понять, как легко сбиться с дороги, если родился под счастливой звездой. Неважно, кто родители — политические деятели или поп-звёзды. Их богатство и слава часто приносят детям неудачи… и чем успешнее родители, тем тяжелее бывает бремя детей. Академию организовали, чтобы разобраться с проблемами сыновей, и по общему мнению, она достигла больших успехов.
— Всё началось двадцать лет назад, — продолжила миссис Джонс. — Тогда список клиентов просто поражал воображение. Разумеется, имена не разглашались. Но могу сказать, что среди родителей тамошних учеников был и бывший вице-президент Америки, ученый — нобелевский лауреат и кое-кто из нашей королевской семьи!
Мы не сразу отправились за Моной Лизой. Сначала мне нужно было спуститься в подвал и прочистить забитую глотку измордованного туалета. Посетителей в ресторане почти не бывало, а те, что и были, еще ни разу ничего не доели, поэтому вряд ли преступником был посетитель. При этом каждый сотрудник ресторана клялся и божился, что катастрофа произошла не по его вине, и валил все на других.
— А ещё Роско и этот самый Иванов, — сказал Алекс.
— Да.
Навевает ностальгию, правда? – сказал Лё Ков Бой, когда я, дрожа и смаргивая слезы, вышел из туалета. Сразу вспоминаешь, как все это было на родине, когда мы присаживались у ручейка или прудика, глядели на звезды, слушали цикад. Дышали свежим воздухом! И никаких тебе вонючих туалетов и засорившихся унитазов. Главное, ниже по течению не оказаться. На вот, выпей еще, полегчает.
Алекс пожал плечами.
Он налил мне еще одну стопку чудовищного китайского самогона, и от ожога я и вправду позабыл все, что только что видел и нюхал. Вид человеческого нутра – зрелище не из приятных.
— Значит, совпадение. Как вы и сказали. Два богатых родителя, чьи сыновья учатся в одной школе, погибли в результате несчастного случая. Почему это вам так интересно?
Выехали мы ранним вечером, в фургоне, в котором обычно возили продукты для ресторана, но теперь на нем был нарисован логотип вымышленных электриков, «БРАТЬЯ КИТ». Лё Ков Бой вел фургон кое-как, скорее всего, нарочно, потому что других сидений в нем не было и мы с Боном елозили по полу в грязном, темном и обширном кузове, а Лё Ков Бой только посмеивался. Если кто увидит припаркованный фургон электрика, то не удивится, сказал Ронин, который сидел на пассажирском сиденье, держа на коленях прибор слежения и карту с координатами того места, куда приходил Мона Лиза.
— Потому что я не люблю совпадений, — ответил Блант. — Я в них не верю. То, что для остальных совпадение, для меня заговор. Такая у меня работа.
«Вот сами ею и занимались бы», — подумал Алекс.
Ехали мы где-то полчаса, куда-то на окраину города, все курили, а Лё Ков Бой командовал магнитолой, ставил то попсу, то рок, и среди песен особенно выделялась «Seasons in the Sun», которой мы все четверо – и как минимум парочка моих призраков – подпевали со слезами на глазах:
— Вы правда считаете, что школа и этот Гриф имеют отношение к обеим смертям? Но почему? Им забыли заплатить за обучение?
Прощай, мой друг, так тяжелоМне умирать, когда все расцвело,Столько девушек вокруг,Столько птичьих песен вдруг,Не забудь меня, мой друг.
Блант не улыбнулся.
Песня удачно сочетала в себе бодрый поп, добрую меланхолию и доступную философию, которая идеально отражала нашу вьетнамскую чувствительность. В том числе и почетную вьетнамскую чувствительность Ронина, который, подобно всем белым мужчинам, искавшим статуса почетного вьетнамца, обнаружил, что получить его как нечего делать, потому что мы смущены, польщены и удивлены тем, что невьетнамец хочет быть с нами одного поля ягодой, что, разумеется, было очередным доказательством незавидного статуса нашей страны и нашей коллективной ментальной заколонизованности. Французы с американцами и, кстати, китайцы с японцами тоже воспринимали это все как должное, считая, как и положено империалистам, что все хотят быть французами, американцами, китайцами или японцами.
— Роско позвонил мне, потому что беспокоился за сына. На следующий день он умер. От источников в русской разведке мы узнали, что за день до смерти Иванов серьёзно поругался со своим сыном. И явно был чем-то озабочен. Видишь связь?
На секунду Алекс задумался.
Было солнышко у нас,Была радость каждый час,Но забыли детство мы,Солнце село за холмы.
— Вы хотите, чтобы я отправился в эту школу, — сказал он. — Но как это устроить? Родителей у меня нет, да и богатыми они не были.
Вот так мы и проводили время, пока наконец Лё Ков Бой не остановил фургон возле дома, где жил Мона Лиза, и не сказал: а теперь ждем.
— Мы уже всё устроили, — сказала миссис Джонс. Алекс понял, что её план был готов до истории с краном. Даже если бы он не привлёк к себе их внимание, они сами пришли бы за ним.
Ронин постучал по экрану прибора слежения и сказал: есть, задвигался. Он в паре километров от нас. Он взглянул на меня: тебе нужно будет его опознать.
— Мы обеспечим тебя богатым отцом. Сэр Дэвид Френд подойдёт?
Следующие несколько часов один из нас сидел впереди, а остальные трое прятались в кузове, курили, играли в карты и другие азартные игры, искалечившие огромное множество вьетнамских жизней – меньше, чем война, правда, но больше, чем романтическая любовь. Но мы ведь были гангстерами! Калечить жизни – и наши собственные в том числе – это и осознанная цель, и экзистенциальный риск нашей профессии. Убивая время, мы только не курили гашиш и не пили спиртное, потому что Ронин сказал, что мы на работе. Я проигрался и сидел в углу, с обидой глядя, как Лё Ков Бой и Бон ставят на кон мои денежки, и тут сидевший впереди Ронин сказал: он приближается. Мы с Боном натянули длинноволосые каштановые парики и вязаные шапочки, затем Бон нацепил очки с затемненными стеклами, а я надел свои ненастоящие «авиаторы». Мы сняли штаны и куртки и натянули другие штаны и куртки, вытащенные из мусорного мешка с маскировкой, которую Ронин раздобыл черт его знает где. Лё Ков Бой повернул ключ в зажигании и отъехал от дома, а я пристроился на корточках между ним и Ронином. Тот смотрел на экран прибора слежения и говорил: налево, направо, направо, прямо и так далее, – и мы ехали на перехват Моны Лизы, который двигался очень медленно, похоже, вышел из метро и теперь шел пешком. Сквозь лобовое стекло я видел пыльный, тоскливый район с унылыми многоэтажками, у которых, как и у их жильцов, почти не было шансов на приличную жизнь. Если метропольный центр открыточного Парижа был архитектурным пиром головокружительных традиций, то этот неаппетитный колонизированный banlieue был архитектурным фастфудом. Тут мы свернули за угол, и я увидел Мону Лизу – он был всего в каких-нибудь метрах от меня, вышагивал в моих туфлях «Бруно Мальи». Он шел нам навстречу, толкая перед собой продуктовую тележку, – это, кстати, один из очаровательных аспектов парижской жизни, его жителям приходится ходить за хлебом насущным, и таким образом они держат себя в форме, в отличие от среднестатистического американца с плюшевым задом, который сразу садится в машину, если надо пройти больше квартала.
— Френд?.. супермаркеты Френда?
Алекс постоянно встречал это имя в газетах.
Это он, сказал я, быстро прячась за сиденье Ронина, как будто бы я не был замаскирован. В сером пальто. Лё Ков Бой ударил по тормозам, я отлетел от сиденья Ронина и повалился на бок, рядом матерился Бон, которого тоже отшвырнуло в сторону, хотя у него и хватило ума вцепиться в ручку двери. Обретя равновесие, он откатил раздвижную дверь, за которой лежал я, и выскочил на улицу. Я сел и поймал непонимающий взгляд Моны Лизы, который, будучи профессиональным гангстером, вообще-то должен был сразу все понять. Бон приобнял Мону Лизу, крепко прижавшись к нему – по-братски или по-дружески, как оно казалось со стороны, чтобы на самом деле незаметно упереть дуло П-38 ему в бок, и пока Мона Лиза, застыв на месте, решал, то ли ему стоять, то ли бежать, а Бон командовал по-французски – Allez! Dans le camion! – я выскочил из фургона, кинулся на шею Моне Лизе и, уткнув свой револьвер, который вообще-то был его револьвером, ему в другой бок, стал подталкивать его к фургону. Он заорал, но тут перебравшийся в кузов Ронин схватил его за лацканы и затащил внутрь. Хватай тележку, сказал Ронин, Бон запрыгнул в фургон, а я обернулся, чтобы сделать то, что мне и велели. Хватая тележку, я увидел дядьку в бежевом плаще, старого и скрюченного, как запятая, который с криком выскочил из подъезда рядом. Едва увидев его, я машинально подумал: араб. А что увидел он, точнее, кого? Уж точно не азиата, не желтокожего, ведь я был замаскирован. Нет, он увидел мою общечеловеческую сущность, пылающий свет моей неопровержимой личности, которая, пробившись сквозь абажур моей кожи, материализовалась в последнем выкрикнутом им слове: а ну стой, ублюдок!
— Супермаркеты. Универмаги. Художественные галереи. Футбольные команды. — Миссис Джонс сделала паузу. — Френд, несомненно, в том же клубе, что и Роско. В клубе миллионеров. Он вовлечён в дела правительства и является личным советником премьер-министра. В этой стране мало что происходит без участия сэра Дэвида.
— Мы сделаем из тебя нового человека, — сказал Блант. — Мне бы хотелось, чтобы впредь ты считал себя Алексом Френдом, четырнадцатилетним сыном сэра Дэвида.
Через полчаса мы въехали в очередной серый окраинный мир товарных складов, который не был ни чревом, ни даже подчеревком Парижа, ни его пупком и не подмышкой, а скорее щелкой промеж его ягодиц, местом, куда особо не заглядывают и о котором даже не вспоминают. Эта влажная, прелая щель, возможно, была тем самым бездушным районом, где Мона Лиза держал меня в плену, но я никогда не видел тот район при свете дня, а потому не мог сказать точно.
— Не сработает, — сказал Алекс. — Всем известно, что у него нет сына.
— Ты не прав, — покачал головой Блант. — Френд ведёт замкнутый образ жизни, а ещё мы придумали такого сына, о котором никакой отец не захочет распространяться. Исключён из Итона. Проблемы с законом… кражи в магазинах, вандализм, хранение наркотиков. Алекс, это о тебе. Сэр Дэвид и его жена Кэролайн не знают, что с тобой делать. Поэтому они записали тебя в академию, и тебя приняли.
Забудь, где находится это место, сказал Лё Ков Бой, остановившись возле серого склада, у которого не было ни названия, ни какой-либо индивидуальности и чей внешний вид был таким же блеклым, как и небо.
— И сэр Дэвид согласился? — спросил Алекс.
Блант хмыкнул:
Тащите его, сказал Ронин, ткнув пальцем в Мону Лизу, которому связали за спиной руки и накинули мешок на голову.
— Вообще-то ему не очень понравилось — в смысле использовать такого мальчишку, как ты. Но я с ним поговорил — и, да, он согласился помочь.
— Итак, когда я еду в академию?
Мы с Боном сняли наши маскировочные наряды, засунули их обратно в мусорный мешок и снова надели собственную одежду. Затем мы, все четверо, повели Мону Лизу куда-то в самые глубины склада, мимо поддонов, на которых стояли башни из ящиков с надписью «КОФЕ», а навстречу нам из конторы вышли два гнома в комбинезонах, масках и защитных очках.
— Через пять дней, — сказала миссис Джонс. — Но сперва тебе нужно погрузиться в новую жизнь. После нас ты отправляешься к сэру Дэвиду. У него дом в графстве Ланкашир. Он живёт там с женой, у них дочь. На год тебя старше. До конца недели пробудешь с ними — это даст тебе возможность освоиться. Очень важно иметь надёжное прикрытие. А потом в Гренобль.
А они что будут делать? – спросил я.
— Что мне там делать?
Фургон перекрашивать, ответил Лё Ков Бой. «Братья Кит» уже в прошлом. В желтый покрасят.
— Полный инструктаж получишь позже. В общем, надо разузнать побольше. Может быть, школа совершенно обычная, и никакой связи между смертью Роско и Иванова нет. Когда что-нибудь узнаешь, мы тебя заберём. Но нам важно знать наверняка.
Из конторы мы попали в кладовку, а из кладовки – в другую комнату, пустую, темную, гулкую, где было достаточно прохладно и для хранения вина, и для пыток. От толчка Лё Ков Боя Мона Лиза распластался на бетонном полу, в свете единственной потолочной лампы – на этой минималистичной сцене хоть сейчас можно было ставить какую-нибудь авангардистскую драму вроде тех, что пишет Сэмюэл Беккет, который, кстати, и так садист, потому что обожает пытать зрителей. Я видел «Счастливые дни» и «В ожидании Годо» в постановке театрального факультета Оксидентал-колледжа и остался в полном замешательстве. Что там происходило? Ничего! Но если ничего, то почему я до сих пор не мог забыть эти пьесы?
— Как с вами связываться?
— Это устроим. — Миссис Джонс оценивающе посмотрела на Алекса и повернулась к мистеру Бланту. — Нужно что-то с ним сделать, внешность не соответствует образу.
Обернувшись, Ронин подмигнул мне и прошептал «мы его для тебя разогреем» и громко добавил: снимите с него капюшон.
— Займитесь этим, — сказал Блант.
Почему они всегда говорят «капюшон», хотя чаще всего это самый обычный мешок? И сколько я видел таких пленников с замотанными головами, которые слепо тыкались в разные стороны, или, как вот теперь, дрожа, лежали на полу? Заставив Мону Лизу раздеться, Ронин и Лё Ков Бой принялись за дело, пустив в ход и кулаки, и ноги, цепи и биты, а вместе с ними – и плохие стихи Лё Ков Боя, изредка прерываясь, чтобы перекусить и выпить пива. Мы с Боном стояли, привалившись к стене, сидели на корточках, потом на полу, курили и смотрели.
Алекс вздохнул. Странно всё-таки. Он меняет школу лондонскую, нормальную, на французский пансион. Не о таком приключении он мечтал.
Знаешь, о чем я жалею? – спросил Бон.
Оставалось встать и покинуть кабинет за миссис Джонс. Не успел он уйти, а Блант уже копался в бумагах, как будто позабыв о приходе Алекса и даже о его существовании.
О чем? – спросил я.
Что я не смогу проделать то же самое с человеком без лица.
ОХОТА
Шофер вёл Rolls Royce Corniche по обсаженной деревьями аллее, всё дальше углубляясь в графство Ланкашир, и в тишине зеленых просторов был слышен только шёпот восьмицилиндрового мотора на 6,75 литра. Алекс сидел на заднем сиденье и старался не поддаваться обаянию автомобиля стоимостью в целый дом. Он приказал себе забыть думать об уилтонских шерстяных ковриках, деревянных панелях в салоне и кожаных сиденьях. Автомобиль — всего лишь автомобиль.
У меня, человека с планом, на этот раз плана никакого не было. Я надел свои туфли от «Бруно Мальи» и принялся было обдумывать, как бы так спасти Мана и уберечь свою тайну от Бона, но от мыслей меня отвлекал Мона Лиза, который хрипел, стонал, дергался, крутился, умолял, орал и всхлипывал, пока Ронин и Лё Ков Бой матерились, глумились, смеялись, шутили, гоготали и снимали этапы своей работы на «Полароид». Когда Мона Лиза наконец потерял сознание и я снова услышал свои мысли, Лё Ков Бой вытер пот со лба, кровь с кулаков и сказал: ну все, теперь ты.
Что – я? – спросил я, хоть и знал что.
Прошёл всего один после день совещания в офисе МИ-6, и внешний вид Алекса, как обещала миссис Джонс, полностью изменился. Ему нужно было выглядеть бунтарём, захотевшим жить по-своему, отпрыском богатеньких родителей. Поэтому его намеренно вызывающе одели в толстовку с капюшоном, джинсы марки Tommy Hilfiger с мотнёй у лодыжек и разбитые кеды. Несмотря на его протесты, Алекса подстригли так коротко, что он стал похож на скинхеда, а ещё ему прокололи ухо. Он всё ещё чувствовал пульсацию крови там, куда ему вставили временную серьгу, чтобы дырка не заросла.
Вот ты больной ублюдок – он, смеясь, стукнул меня по руке. Что-то маловато энтузиазма. Пока что он весь твой. Хороший подарочек от Шефа, а? Он подумал, месть будет сладкой.
Автомобиль подъехал к кованым железным воротам, которые автоматически открылись и впустили его. Вот и Хейверсток-Холл, представительный особняк с большими каменными статуями на террасе и такой же большой ценой. Как сказала миссис Джонс, Сэр Дэвид приобрёл его несколько лет назад, потому что устал от города. Казалось, вместе с поместьем Сэру Дэвиду отошла и половина графства — ланкаширские земли раскинулись на многие мили вокруг дома. С одной стороны на холмах тут и там паслись овцы, с другой из-за загородки смотрели три лошади. Дом был построен в георгианском
[4] стиле: белый кирпич, узкие окна, колонны. Всё выглядело в высшей степени ухоженным. В поместье имелся сад с симметрично разбитыми клумбами, обнесённый стеной, квадратная стеклянная оранжерея с бассейном внутри и череда аккуратных — листочек к листочку — декоративных живых изгородей.
Я постарался выказать побольше энтузиазма, только я не любил сладкое и не то чтобы любил пытки, которые все обычно называли допросом с пристрастием и мало кто называл развлечением. Ну что, давайте развлекаться! Так Клод говорил всякий раз, когда приводили нового пленника. И поскольку я умел хорошо работать – и шпионом, и дознавателем, – я притворялся, что развлекаюсь, хотя ставки в моей игре тогда были очень высоки: мне нужно было выведать как можно больше тайн, причинив при этом пленнику как можно меньше боли. И мне казалось, я в этом преуспел – пока не очутился лицом к лицу с коммунистической шпионкой, такой же голой тогда, как Мона Лиза сейчас. Комната для допросов, где руки и прочие члены пыхтевших полицейских доставили ей массу развлечений, называлась «кинотеатром», и освещение там было такое же слепящее и такое же плохое, как здесь. Неужели дознаватели никогда не поймут, как важна подсветка для создания атмосферы?
Автомобиль остановился. Лошади повернули головы; чтобы посмотреть на Алекса, продолжая хвостами ритмично отгонять мух. Больше никто и ничего не двигалось.
Шеф говорил, ты профессионал, сказал Лё Ков Бой. А то мы прямо нет.
Шофёр обошёл автомобиль и встал у багажника.
— Сэр Дэвид в доме, — сказал он.
Ты не такой профессионал, как он, сказал Бон. Он служил в тайной полиции. Лучший дознаватель Особого отдела! В его голосе слышалась гордость – за нашу дружбу, за мои умения, за нашу миссию по уничтожению коммунистической угрозы, к которой теперь каким-то образом приплелась и его подработка гангстером. Но если Бон и гордился мной, то лишь потому, что не знал о допросе коммунистической шпионки и, разумеется, не знал обо мне того единственного, чего он никогда бы не смог простить: что я коммунист, точнее, что я был коммунистом. Хотя бывших коммунистов, наверное, не бывает – как и бывших католиков.
Он разочаровался в Алексе с первого взгляда. Конечно, он ни словом не обмолвился об этом — профессионал есть профессионал, — но его взгляды были слишком красноречивы.
Алекс двинулся к оранжерее по другую сторону аллеи. Погода стояла тёплая, солнечные лучи разбивались о стёкла, и вода внезапно показалась такой манящей. Алекс вошёл внутрь. Там было жарко. От воды поднимался удушливый запах хлорки.
Я профессионал, сказал я. Я как врач.
Если ты врач, то на чем тогда специализируешься? – спросил Лё Ков Бой.
Он думал, что в бассейне никого нет, однако кто-то выплыл из глубины и вынырнул прямо перед ним. Деваха в белом бикини с длинными черными волосами; тёмными глазами и белоснежной кожей. Алекс предположил, что ей лет пятнадцать, и вспомнил слова миссис Джонс: «У него есть дочь… старше тебя на год». Должно быть, это она. Он смотрел, — как она вылезала из воды. Отлично сложена и уже ближе к женщине, которой ей предстояло стать, чем к девочке, которой она была. Будет настоящей красавицей. Это точно. К сожалению, ей об этом уже известно. Когда она увидела Алекса, в её глазах появилось высокомерие.
— Ты кто? — спросила она. — Что здесь делаешь?
На проктологии, ответил я, и Лё Ков Бой, Ронин и Бон слегка поморщились, еще одно доказательство того, что как дознаватель я всегда знал, на что нажать, вот и теперь – ткнул риторическим пальцем им промеж нижних полушарий. А это значит, добавил я, что я предпочитаю работать без свидетелей.
— Меня зовут Алекс.
Можешь не торопиться. Ронин разглядывал сломанный ноготь. Спешки нет. Но лучше бы ты успел ему отомстить до приезда Шефа.
А когда он приедет?
— Ах да, — она взяла полотенце и обернула его вокруг шеи. — Папа предупредил насчет тебя, но я не думала, что ты вот так возьмешь и заявишься сюда.
Лё Ков Бой пожал плечами. Когда захочет, тогда и приедет.
У неё был очень взрослый и важный голос, который никак не вязался с её возрастом.
Вам что от него нужно? – спросил Бон, кивком указав на Мону Лизу.
Все. И ничего. Он нашего убил.
— Плавать умеешь? — спросила она.
И всем было понятно, что Мона Лиза в конце концов должен умереть.
— Да, — сказал Алекс.
— Жаль. Не люблю ни с кем делить бассейн. Особенно с мальчишкой. К тому же с лондонским вонючкой.
Она смерила Алекса взглядом — рваные джинсы, короткая стрижка и серьга в ухе — и пожала плечами.
— Не знаю, о чём папа думал, когда разрешил тебе жить у нас, — продолжала она. — И ещё я должна делать вид, будто ты мой брат! Ужас! Будь у меня брат, он бы таким не был, имей в виду.
Меня оставили наедине с Моной Лизой – только один гном через час принес мне материалы для допроса, которые я затребовал: блок сигарет, бутылку виски, две бутылки воды (с газом и без) и продуктовую тележку Моны Лизы. Этого гнома звали Дылдой, потому что из всей семерки он был самым высоким, что в принципе было несложно. Ты хоть знаешь, в какую даль мне пришлось тащиться за этой бутылкой виски? – спросил он. Зачем профессионалу вообще сдалась бутылка виски?
Да что ты знаешь о работе профессионалов, отмахнулся я от него.
Алекс раздумывал, бросить её обратно в воду или в окно, когда почувствовал движение за спиной и, развернувшись, увидел высокого аристократического вида мужчину с седыми вьющимися волосами. Тот был в очках, в спортивной куртке, рубашке с открытым воротом и вельветовых брюках. Казалось, его тоже потряс внешний вид Алекса, но он быстро опомнился и протянул руку.
Убедившись, что больше меня никто не потревожит – за исключением моих призраков, – я предался двум своим любимым видам досуга, пьянству (№ 3) и чтению (№ 2). Углядев у вышибалы-эсхатолога «Кандида», я и себе купил карманный экземпляр. Я читал «Кандида» еще в лицее и уже тогда получил огромное удовольствие от его человеческой комедии – а теперь и того больше. Сказать по правде, мой губка-профессор накапал мне на лоб какой-никакой тепленькой мудрости, объявив однажды всему классу нечто, что оказалось правдой: смысл книги меняется, когда мы перечитываем ее в более позднем возрасте, жизнь помогает книге дозреть. Взять хотя бы вот этот язвительный пассаж, читая который я и морщился от неловкости, и похохатывал:
— Алекс? — спросил он.
— Да.
Хотела бы я знать, что хуже: быть похищенной и сто раз изнасилованной неграми-пиратами, лишиться половины зада, пройти сквозь строй у болгар, быть высеченным и повешенным во время аутодафе, быть разрезанным, грести на галерах – словом, испытать те несчастья, через которые все мы прошли, или прозябать здесь, ничего не делая?
– Это большой вопрос, – сказал Кандид[11].
— А я Дэвид Френд.
Действительно большой! Но гораздо больше вольтеровского вопроса – хоть и не такой большой, как предположительно неутомимые негры-пираты в его воображении, – была проблема, которая иногда возникала у меня с ненавистью к французам. Они, конечно, были ублюдками-колонизаторами, но они же подарили нам вот такие вот слова, пусть даже эти слова и не предназначались для колонизированных ублюдков вроде меня, всего лишь наполовину француза и наполовину вьетнамца, простой математический пример, решение которого выходило нечеловеческим, слишком нечеловеческим.
Алекс пожал его руку:
— Добрый день.
— Надеюсь, ты хорошо доехал. Вижу, ты уже познакомился с моей дочерью. — Он улыбнулся девочке, которая теперь сидела, вытираясь около бассейна, делая вид, будто не замечает обоих.
Мона Лиза застонал. Он хоть и не совсем пришел в себя, но наконец очнулся и лежал на полу, мотая головой и пуская слюни, будто пациент, очнувшийся от наркоза на операционном столе. Я затащил его в угол, кое-как усадил. Он свернулся клубком, под полуприкрытыми веками подергивались узкие полоски белков.
— Кстати, она не представилась, — сказал Алекс.
Может, по стаканчику? Всякий раз, когда мне задавали этот вопрос, настроение у меня немного улучшалось. Я уселся рядом с ним на холодном полу и налил стакан виски. Или по два?
— Её зовут Фиона. Уверен, вы поладите.
На самом деле сэр Дэвид не был в этом уверен. Он махнул в сторону дома:
Я не пью, пробормотал он.
— Пойдём ко мне в кабинет. Там поговорим.
Непьющие люди меня всегда приводят в легкое замешательство, но я не стал его осуждать, пусть он и лишает себя одного из величайших изобретений человечества. Тогда я предложил ему воды, и на этот раз он согласился. Я придерживал его руку, пока он пил, потом предложил закурить, и он не отказался. Вода и курево немного привели его в чувство, и он раскрыл глаза пошире.
Алекс следом за ним пересёк подъездную аллею и вошёл в дом. Холл, казалось, сошёл с картинки в дорогом журнале. Всему здесь — и превосходной антикварной мебели, и украшениям и картинам — было найдено лучшее место. Кругом ни пылинки, и даже солнечный свет, лившийся в окна, казался искусственным, словно служил лишь подсветкой. Это был дом человека, который точно знал, чего хочет, и располагал для осуществления своего замысла временем и средствами.
— Красиво у вас, — сказал Алекс.
Ну что, доволен? – пробормотал он. Поймал меня.
— Спасибо. Сюда, пожалуйста. — Сэр Дэвид открыл тяжёлую дубовую дверь, за которой находился современный кабинет. Там стояли стол, два стула, белый кожаный диван, были два компьютера и несколько металлических полок. Сэр Дэвид показал Алексу на стул и сел за стол.
Я уже давно ничем не был доволен. Видишь ли, я человек с двумя сознаниями…
Хозяин дома чувствовал себя неуверенно, и Алекс это сразу заметил. Сэр Дэвид мог управлять бизнес-империей, стоившей миллионы, даже миллиарды фунтов, но таким делом он занимался впервые. И не знал, как вести себя с Алексом, если учесть, кем тот был и что делал.
Заткнись.
— Мне почти ничего о тебе не рассказали. Со мной связался Алан Блант и попросил приютить тебя до конца недели, как будто ты — мой сын. Кстати, ты совсем на меня не похож.
— Я и на себя не похож, — сказал Алекс.
…и я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Есть у меня такой дар…
— Значит, едешь в какую-то школу во французских Альпах. Будешь там что-то разведывать.
Он сделал паузу.
Заткнись.
— Моего мнения не спросили, — продолжал он, — но я всё равно скажу. Меня не радует превращение четырнадцатилетнего мальчишки в шпиона. Это опасно.
— Я сумею о себе позаботиться, — вставил Алекс.
…и если ты забыл, то я в самом буквальном смысле был на твоем месте. Но то, что ты со мной сделал, – все это со мной проделывали и раньше. И я тоже много чего делал с людьми, так что я знаю толк в развлечениях.
— Опасно для правительства. Если ты погибнешь, и об этом станет известно, премьер-министру наверняка придётся краснеть. Я посоветовал ему отказаться от этой затеи, но в этот раз он меня не послушал. Кажется, решение приняли давно. Мне уже звонили из школы, из этой академии, сообщили, что в следующее воскресенье за тобой приедет помощница директора. Женщина. Миссис Стелленбош. Фамилия вроде южноафриканская.
Заткнись.
На столе сэра Дэвида лежало несколько объёмистых папок. Он подвинул их Алексу.
Сейчас есть два тебя. Один сидит тут и говорит, чтобы я заткнулся. Другой – смотрит нашу с тобой маленькую пьеску откуда-то сверху. Чтобы отделить желток от белка, нужно разбить яйцо, и тебя разбили. Я говорю с желтком. А белая часть тебя висит под потолком, прозрачной эктоплазмой, склизкой, как сперма, субстанцией…
— Как я понимаю, тебе надо ознакомиться с историей моей семьи. Я приготовил кое-что. Тут ты найдёшь информацию об Итоне, о школе, из которой тебя якобы выгнали. Можешь начать сегодня вечером. Захочешь узнать больше — спрашивай. Фиона всегда будет рядом. — Он посмотрел на кончики пальцев: — Уверен, это само по себе будет интересным для тебя опытом.
Дверь открылась, и вошла женщина. Худенькая, черноволосая — совсем как дочь. В простом розовато-лиловом платье и с ниткой жемчуга на шее.
Заткнись.
— Дэвид… — начала она, но, заметив Алекса, умолкла.
— Моя жена, — сказал Френд. — Кэролайн, вот мальчик, о котором я говорил. Его зовут Алекс.
Возможно, ты меня не понимаешь, но ты меня, конечно, понимаешь. Правда?
— Очень приятно. — Леди Кэролайн попыталась улыбнуться, но лишь слегка скривила губы. — Как я понимаю, ты немного поживёшь у нас?
Да завязывай ты уже со мной, и все, пробормотал он.
— Да, мама, — ответил Алекс.
Леди Кэролайн покраснела.
Завязывай, гудел у него за спиной квинтет моих призраков, но я проигнорировал и его, и их. Сказал: я не собираюсь поступать с тобой так, как ты поступил со мной. Говоря это, я глядел на Мону Лизу, скорее всего, точно так же, как Мона Лиза в Лувре глядела на мир, с глубоким сочувствием к миллионам, толпами валившим посмотреть на нее. Если я долго глядел на человека, если я долго его слушал, то мог приложить его лицо к одному из своих лиц и наблюдать за миром его глазами. Когда я был шпионом, моей целью был сбор информации, которую вышестоящие чины затем использовали для того, чтобы дискредитировать моего информанта. Когда я был дознавателем и допрашивал пленных, не знавших, что втайне я на их стороне, цели у меня могли быть разные. Если удастся разговорить информанта, то, может, удастся уберечь его от пыток. Если удастся сделать так, чтобы информант перестал сопротивляться, то удастся и уберечь его от самого себя.
— Он должен стать на время нашим сыном, — напомнил жене сэр Дэвид и повернулся к Алексу:
— Фиона ничего не знает ни о МИ-6, ни обо всём остальном. Не хочу её тревожить. Я сказал, что это имеет отношение к моей работе… социальный эксперимент, если хочешь, и ей нужно делать вид, будто ты её брат. Она должна неделю позаботиться о тебе, как о члене семьи. Я бы не хотел, чтобы она узнала правду.
Что, так и будешь на меня смотреть? – пробормотал Мона Лиза. Скажи что-нибудь.
— Обед через полчаса, — напомнила леди Кэролайн. — Ешь оленину? — Она хмыкнула. — Может, хочешь сначала помыть руки? Я покажу тебе твою комнату.
Сэр Дэвид подал Алексу папки:
Но я только молча предложил ему еще воды и сигарет, эти два краеугольных кирпичика жизни. Мы выпили немного воды и выкурили много сигарет – это как раз самое верное соотношение, – когда наконец он сказал: думаешь, ты самый умный? Типа такой Тинтин? Доброхот? Так вот, срать я хотел на твоего Тинтина. Еще один колонизатор.
— Здесь довольно много. Увы, завтра мне нужно вернуться в Лондон — обед с президентом Франции, и я не смогу тебе помочь. Но, повторяю, если захочешь что-то узнать…
Неужели он только что оскорбил Тинтина, мальчика-репортера, сыщика-любителя, отважного героя? Я был его поклонником с самого лицея и поэтому оскорбился. Однако я сдержал обиду и перешел к более серьезному вопросу: я не колонизатор! Я такой же колонизованный, как и ты.
— Фиона Френд, — отозвался Алекс.
А ты был за французов или против французов?
Алекса поселили в маленькой, уютной комнате в глубине дома. Он быстро принял душ и надел прежнюю одежду. Ему нравилось чувствовать себя чистым, но дурацкие шмотки — условие игры. Так полагалось одеваться мальчику, роль которого он собирался сыграть.
Шеф верил, что я за французов, и поэтому, попавшись в собственную же ловушку, я ответил: за французов.
Он снова рассмеялся. Ну еще бы. У тебя отец был француз.
Когда Алекс открыл первое досье, то понял, что сэр Дэвид основательно потрудился. Выписал имена и биографии почти всех членов семейства, вложил праздничные снимки и детальные описания дома в Мейфере, квартир в Нью-Йорке, Париже, Риме и виллы на Барбадосе. В папке находились газетные вырезки, статьи из журналов… всё, что могло пригодиться.
Я ненавижу своего отца, сказал я, и как же хорошо было произнести эту одну-единственную правдивую фразу, обглоданную как кость.
Послышался звук, похожий на гонг. Семь часов. Алекс спустился в столовую — просторную комнату с шестью окнами и длинным отполированным столом человек на шестнадцать. За столом, однако, сидели только трое: сэр Дэвид, леди Кэролайн и Фиона. Обед был уже подан — по всей видимости, дворецким или горничной. Сэр Дэвид жестом пригласил Алекса сесть.
— Фиона только что рассказывала о «Доне Жуане», — сказала леди Кэролайн. Пауза. — Это опера. Моцарта.
Мона Лиза штудировал меня взглядом, как студент штудирует учебник по матанализу, – с неохотой и некоторой долей отвращения. Отца нельзя ненавидеть, наконец сказал он. Даже если он гондон. Мы происходим из чрева матерей и гондонов отцов.
— Уверена, Алекса не интересует опера, — заметила Фиона. Она была в плохом настроении. — Сомнительно, чтобы у нас нашлось что-то общее. Зачем мне притворяться его сестрой? Это совершенно…
Он начал говорить, а настоящий дознаватель – если он не просто обычный палач – именно этого и хочет от своего информанта. Есть хочешь? – спросил я.
— Фиона, — тихо произнёс сэр Дэвид.
Голод возобладал над гордостью, он кивнул. Покопавшись в тележке, я отыскал ключи к его существованию: «Оранжина», банка «Нутеллы», салфетки, тертая морковь, картонка яиц и пакет круассанов фабричного изготовления – для этой страны это как-то уж совсем грустно или незаконно, а может, и то и другое. Были там и мягкие, стареющие бананы, я очистил один и протянул ему. Но по его рукам прошлись ногами Ронин с Лё Ков Боем, поэтому банан ухватить он не мог, и его пришлось держать мне. Он ел медленно. Один кусочек, два кусочка, вот и третий, и когда от банана осталась половина, из моих бездонных глубин всплыло наполовину переваренное воспоминание, которое я не жевал уж много лет, а то и десятилетий, – как мать кормит меня бананом на завтрак, а я сижу на табурете и читаю, книжка лежит у меня на коленях, а банан, который мать держит в руке, парит возле моей щеки. Мать читала по слогам и только вслух, но эта мать никогда не сомневалась, что я должен выучиться читать и читать все время. Чтение – это твое призвание, не раз говорила мне она. И я все читал, читал, читал и до этих самых пор так и не признался себе в том, что однажды сказала мне мать, когда я спросил ее, откуда берутся все эти книги, – из личной библиотеки моего отца.
— Ну, папа, я совсем не против, чтобы он здесь жил, но у меня, если помнишь, пасхальные каникулы.
Алекс сообразил, что Фиона, должно быть, учится в частной школе. У неё каникулы начались раньше.
— Так нечестно.
Покончив со сливочной белой мякотью, Мона Лиза снова привалился к стене, оставив мне леопардовую шкурку банана, желтую в черных пятнах. Я отшвырнул скользкую шкурку в угол, потом скажу Дылде, чтобы убрал. А в Алжире выращивают бананы? – спросил я. Поддерживай разговор с информантом, помоги ему расслабиться, ведь беседа – лучший и самый надежный способ соблазнения.
— Алекс здесь из-за моей работы, — возразил сэр Дэвид. Странно, подумал Алекс, они говорят так, словно его здесь нет. — Знаю, Фиона, у тебя много вопросов, но придётся потерпеть. Он пробудет здесь до конца недели. И я хочу, чтобы ты была поучтивее.
— Это как-то связано с супермаркетами? — спросила Фиона.
Мона Лиза фыркнул и сказал: не знаю. Я и был-то в Алжире всего пару раз, когда был маленький и родителям казалось, будто я должен что-то про него узнать.
— Фиона! — Сэр Дэвид не собирался ничего объяснять. — Я уже всё сказал. Это эксперимент. И ты — гостеприимная хозяйка!
Раз уж ты там родился, сказал я.
Фиона подняла бокал и прямо посмотрела в лицо Алекса, первый раз за то время, что он находился в комнате.
Да не родился я там! Я здесь родился. Я француз… официально.
— Посмотрим, — сказала она.
А неофициально?
* * *
Казалось, неделя никогда не кончится. Через два дня Алекс твёрдо знал, что, будь он и вправду членом этого холодного семейства эгоистов, он в конце концов действительно взбунтовался бы. Сэр Дэвид уехал в шесть часов утра и всё ещё был в Лондоне, общаясь с женой и дочерью по электронной почте. Леди Кэролайн всячески избегала Алекса. Пару раз она съездила в ближайший городок, но вообще, кажется, большую часть времени провела в постели. Фиона…
В Алжире меня называют французом. А здесь иногда алжирцем. Иногда арабом. И если уж совсем повезет, то вонючим арабом.
Если она не цитировала оперные арии, то хвасталась своим богатством, тем как живет и где отдыхает. Одновременно она ясно давала понять, насколько ей не нравится Алекс. Несколько раз она спросила, зачем он приехал в Хейверсток-Холл. Алекс пожимал плечами и отмалчивался, что злило её ещё больше.
Привет, вонючий араб. Я – больной ублюдок.
На третий день она познакомила его со своими друзьями.
Он благодушно улыбнулся. Вообще-то ты le Chinois.
— Я собираюсь на охоту, — сказала она. — Наверное, тебе лучше остаться.
Алекс снова лишь пожал плечами. Он уже держал в памяти почти всю информацию из досье и полагал, что запросто сойдёт за члена семьи. Теперь он ждал, считая часы, когда его заберёт женщина из академии.
Ах вот как? А ты… тут я осекся. Мне стало стыдно, что я не знал ни одного алжирца, араба, мусульманина или североафриканца, до того как оказался в Париже. Прости, совершенно искренне сказал я. Но я не знаю ни одного расистского оскорбления про тебя.
— Ты когда-нибудь стрелял? — проговорила Фиона.
— Нет.
Ни одного? Это что-то новенькое. Ладно… скажи bougnoule.
— Я стреляю и охочусь, — сказала Фиона. — Но ты ведь городской. Тебе не понять.
Как?
— Что хорошего в убийстве зверей? — спросил Алекс.
Ну давай! Bougnoule! Смелее!
— Это часть деревенского образа жизни. Традиция. Фиона посмотрела на него как на дурачка — она всё время так на него смотрела. — Во всяком случае, зверям это нравится.
Bougnoule!
Идеально!
Охотники оказались довольно юными и, если не считать Фиону, все пять были парнями. Компания поджидала их на опушке леса, находившегося на территории Хейверстока. Похоже, за старшего был шестнадцатилетний Руфус — хорошо сложенный кудрявый брюнет. Кажется, его считали бой-френдом Фионы. Остальные — Генри, Макс, Фред и Бартоломью — были примерно того же возраста. Алекс с унынием взирал на молодых людей. На всех — форменные куртки Barbour, твидовые брюки, шляпы с низкой тульей и кожаные ботинки Huntsman. У всех был одинаковый выговор учеников частных школ, а на сгибе локтя — открытое охотничье ружьё. Двое курили. Они посмотрели на Алекса с едва скрываемым презрением. Должно быть, Фиона всё о нём рассказала. Лондонец, одним словом.
Фиона быстро представила своих друзей. Руфус шагнул вперёд.
Успех озарил все мое нутро, его тепло согрело меня не хуже самого шикарного виски, водки, бренди или коньяка. Мой французский стал еще лучше!
— Добро пожаловать, — манерно произнёс он. — Пострелять захотелось?
— У меня нет ружья, — ответил Алекс.
А теперь скажи sale bougnoule, но порезче. Добавь слюны.