— Откуда ты знаешь, что это выдуманная чепуха? — язвительно спросил Страйк.

— Ты никогда не нападал на нее, я это знаю.

— Ты ничего не знаешь, черт возьми, — раздраженно сказал Страйк, вставая с дивана, чтобы взять на кухне банан, вместо шоколадного печенья, которого ему очень хотелось.

— Может, ты и сварливый, — сказала Пат, нахмурившись, — но я не видела, чтобы ты обхамил женщину.

— Спасибо за вотум доверия, — сказал Страйк. — Не забудь сказать об этом “Мэйл”, когда они будут звонить, и удали эти сообщения.

Прекрасно понимая, что срывает свой гнев на офис-менеджере, он заставил себя сказать,

— Ты права: я никогда не кидал ее и не делал ничего из того, о чем она кричит.

— Она не любит Робин, — сказала Пат, глядя на него, ее темные глаза проницательно блестели за линзами очков для чтения. — Зависть.

— Нет ничего…

— Я знаю это, — сказала Пат. — Она с Райаном, не так ли?

Страйк угрюмо откусил от банана.

— Так что же ты собираешься делать? — спросила Пат.

— Ничего, — сказал Страйк с набитым ртом. — Я не веду переговоров с террористами.

— Хм, — сказала Пат. Она глубоко затянулась электронной сигаретой и заговорила сквозь облако пара. — Нельзя доверять пьющим людям. Никогда не знаешь, что они могут натворить, когда у них отключаются тормоза.

— Я не собираюсь, чтобы меня держали за горло до конца жизни, — сказал Страйк. — У нее было шестнадцать чертовых лет. Хватит.

Выбросив банановую шкурку в мусорное ведро, он направился обратно во внутренний офис.

Переход Шарлотты от доброты к яростным обвинениям и угрозам не стал неожиданностью для Страйка, который годами терпел ее перепады настроения. Умная, веселая и часто очаровательная, Шарлотта была способна и на безмерную злобу, не говоря уже о саморазрушительном безрассудстве, которое заставляло ее по прихоти разрывать отношения или идти на крайний физический риск. Различные психиатры и психотерапевты на протяжении многих лет пытались вписать ее непредсказуемость и несчастье в какую-то четкую медицинскую классификацию. Ей прописывали лекарства, она металась между консультантами, ее помещали в лечебные учреждения, но Страйк знал, что что-то в самой Шарлотте упорно сопротивлялось помощи. Она всегда настаивала на том, что ни медицина, ни психиатрия никогда не помогут и не смогут помочь ей. Только Страйк мог сделать это, твердила она снова и снова: Страйк мог спасти ее от самой себя.

Сам того не осознавая, он сел в кресло Робин вместо своего, лицом к доске, на которой были прикреплены заметки и фотографии, связанные с делом ВГЦ, и задумался о Шарлотте. Он хорошо помнил ночь на барже, принадлежавшей одному из ее друзей, злобную ссору, вспыхнувшую после того, как Шарлотта выпила полторы бутылки вина, и поспешный уход остальных участников вечеринки, оставивших Страйка одного разбираться с Шарлоттой, угрожавшей зарезать себя ножом. Он обезоружил ее физически, в результате чего она поскользнулась и упала на пол. После этого, когда она выходила из себя, она утверждала, что он ее швырнул. Несомненно, если бы он прослушал третье сообщение, его обвинили бы в других нападениях, в неверности и жестокости: по словам Шарлотты, когда она была пьяна или зла, он был чудовищем с беспрецедентным садизмом.

За шесть лет, прошедших с момента окончательного разрыва отношений, Страйк пришел к выводу, что неразрешимая проблема между ними заключалась в том, что они с Шарлоттой никак не могли договориться о том, что такое реальность. Она оспаривала все: время, даты и события, кто что сказал, как начались отношения, были ли они вместе или расстались, когда у него были другие отношения. Он до сих пор не знал, был ли реальным выкидыш, который, по ее словам, случился незадолго до того, как они расстались навсегда: она никогда не показывала ему доказательств беременности, а смещение дат могло свидетельствовать либо о том, что она не была уверена в том, кто является отцом ребенка, либо в том, что все это было воображением. Сегодня, сидя здесь, он спрашивал себя, как он, вся профессиональная жизнь которого была бесконечным поиском истины, мог так долго терпеть все это.

Поморщившись, Страйк снова поднялся на ноги, взял блокнот и ручку и подошел к доске на стене, заставляя себя сосредоточиться, ведь на следующее утро ему предстояло отправиться в тюрьму “Бедфорд”, чтобы допросить Джордана Рини. Его взгляд вернулся к фотографии Шери Гиттинс, чье пребывание на ферме Чепмен совпало с пребыванием Рини в левом столбце. После нескольких минут созерцания ее фотографий он позвал Пат во внутренний кабинет.

— У тебя есть дочь, верно?

— Да, — сказала Пат, нахмурившись.

— Сколько ей лет?

— Какого черта ты меня об этом спрашиваешь? — сказала Пат, ее обезьянье лицо покраснело. Страйк, никогда раньше не видевший, чтобы она краснела, не мог понять, чем вызвана такая странная реакция. Задаваясь вопросом, могла ли она вообразить, что у него были бесчестные замыслы в отношении ее дочери, с которой он никогда не встречался, он сказал:

— Я пытаюсь получить доступ к профилю этой женщины на Facebook. Он настроен на приватность, и она не приняла мой запрос на подписку. Я подумал, что если твоя дочь уже есть в Facebook, у нее уже есть история, то у нее больше шансов. Другая мать может показаться менее…

— Моей дочери нет в Facebook.

— Хорошо, — сказал Страйк. — Извини, — добавил он, хотя и не понимал, почему он извиняется.

У Страйка создалось впечатление, что Пат хотела сказать что-то еще, но через несколько секунд она вернулась в кабинет. Вскоре после этого стук компьютерных клавиш возобновился.

Все еще озадаченный ее реакцией, он вернулся к доске, обратив внимание на фотографии в правой колонке, где были изображены четыре человека, жившие на ферме Чепмена и умершие неестественной смертью.

В верхней части находилась старая вырезка из новостей о смерти Пола Дрейпера, которую Страйк нашел несколькими днями ранее. В статье, озаглавленной “Пара приговорена за убийство “современного раба””, рассказывалось о том, как Дрейпер спал на улице, когда супруги предложили ему ночлег. Оба его предполагаемых спасителя были ранее судимы за насилие, и они заставили Дрейпера выполнять для них строительные работы, вынудив его спать в их сарае. Смерть Дрейпера наступила через полгода во время избиения. Его обглоданное и частично обгоревшее тело было обнаружено на соседней стройплощадке. Детективу не удалось найти ни одного живого родственника Дрейпера, на фотографии которого был изображен робкий юноша девятнадцати лет с круглым лицом и короткими жидкими волосами.

Теперь взгляд Страйка переместился на полароиды, присланные Робин с фермы Чепмена, на которых была изображена голая четверка в свиных масках. Волосы мужчины, которого содомировал татуированный мужчина, возможно, принадлежали Дрейперу, хотя, учитывая возраст снимков, утверждать это было невозможно.

Под фотографией Дрейпера находилась единственная фотография Кевина Пирбрайта, которую Страйку удалось найти, — опять-таки из новостного сообщения о его убийстве. На ней был изображен бледный, извиняющийся молодой человек, кожа которого была испещрена шрамами от прыщей. Рядом с фотографией Кевина находилась фотография места убийства. Страйк в тысячный раз смотрел на выщербленный кусок стены и оставшееся на нем единственное слово “свиньи”.

Последние две фотографии на доске были самыми старыми: фотографии первой жены Джонатана Уэйса, Дженнифер, и фотографии Дайю.

Прическа Дженнифер Уэйс напоминала Страйку девочек, которых он знал в школьные годы в середине восьмидесятых, но она была очень привлекательной женщиной. Ничто из того, что удалось выяснить Страйку, не противоречило убеждению дочери в том, что ее утопление произошло совершенно случайно.

Наконец, он обратил внимание на фотографию Дайю. С размытого газетного листа на детектива смотрела она: умершая в возрасте семи лет на том же пляже, что и Дженнифер Уэйс.

Он отвернулся от доски и снова потянулся к телефону. Он уже неоднократно предпринимал безрезультатные попытки связаться с Хитонами, которые были свидетелями того, как Шери с криками бежала по пляжу после утопления Дайю. Тем не менее, скорее в надежде, чем в ожидании, он снова набрал их номер.

К его удивлению, после трех гудков трубку сняли.

— Алло? — сказал женский голос.

— Привет, — сказал Страйк, — это миссис Хитон?

— Нет, это я, Джиллиан, — сказала женщина с сильным норфолкским акцентом. — Кто это?

— Я пытаюсь связаться с мистером и миссис Хитон, — сказал Страйк. — Они продали свой дом?

— Нет, — сказала Джиллиан, — я просто поливаю растения. Они все еще в Испании. Кто это? — спросила она снова.

— Меня зовут Корморан Страйк. Я частный детектив, и я хотел бы узнать, могу ли я поговорить…

— Страйк? — сказала женщина на другом конце линии. — Вы не тот, кто поймал этого душителя?

— Это я. Я хотел поговорить с мистером и миссис Хитон об утоплении маленькой девочки в 1995 году. Они были свидетелями на дознании.

— Черт возьми, да, — сказала Джиллиан. — Я это помню. Мы старые друзья.

— Они скоро вернутся в страну? Я бы предпочел поговорить с ними лично, но если они не смогут…

— Ну, Леонард сломал ногу, понимаете, — сказала Джиллиан, — поэтому они остановились в Фуэнхироле надолго. У них там есть дом. Но ему уже лучше. Шелли думает, что они вернутся через пару недель.

— Не могли бы вы спросить, не захотят ли они поговорить со мной, когда вернутся домой? Я с удовольствием приеду в Кромер, — добавил Страйк, которому хотелось взглянуть на место гибели Дженнифер и Дайю.

— О, — сказала Джиллиан, в голосе которой слышалось волнение. — Точно. Я уверена, что они будут рады помочь.

Страйк дал женщине свой номер, поблагодарил ее, повесил трубку и снова повернулся лицом к доске на стене.

К нему был прикреплен еще один предмет: несколько строк стихотворения, которое было напечатано в местной норфолкской газете как часть воспоминаний убитого горем вдовца о своей умершей жене.

По волнам холодного моря в Кромере, словно бегущая могила,

Рядом с ней, когда она ударила,

На берег дикий ветер вихрями летит,

Вода черная обратно ее метила…

Образность была сильной, но она не принадлежала Уэйсу. При чтении этих строк у Страйка возникло ощущение, что он уже слышал нечто подобное, и, конечно, он отнес их к стихотворению поэта Джорджа Баркера “О спасении друга от утопления у берегов Норфолка”. Уэйс взял начальные строки стихотворения Баркера и изменил местоимения, поскольку друг Баркера был мужчиной.

Это был бесстыдный плагиат, и Страйк был удивлен, что никто в газете этого не заметил. Его интересовала не только наглость кражи, но и эгоизм вдовца, который сразу после утопления жены захотел выставить себя человеком с поэтическим даром, не говоря уже о выборе стихотворения, описывающего способ, которым Дженнифер должна была умереть, а не ее жизненные качества. Несмотря на то, что Эбигейл изображала своего отца мошенником и самовлюбленным нарциссом, она утверждала, что Уэйс был искренне расстроен смертью ее матери. Пошлый поступок, когда он украл стихотворение Баркера, чтобы напечатать его в местной газете, по мнению Страйка, вовсе не был поступком человека, искренне скорбящего.

Еще минуту он стоял, разглядывая фотографии людей, погибших неестественной смертью: двое утонули, один был избит, а один получил один выстрел в голову. Его взгляд снова переместился на полароиды четырех молодых людей в свиных масках. Затем он снова сел за стол и набросал еще несколько вопросов для Джордана Рини.

Глава 56

Шесть в начале означает…

Даже у тощей свиньи есть силы, чтобы бушевать.

И-Цзин или Книга Перемен



На следующее утро весы в ванной комнате Страйка сообщили ему, что он теперь всего на восемь фунтов больше своего целевого веса. Это подняло его боевой дух, и он смог удержаться от соблазна остановиться и съесть пончик на автозаправочной станции по пути в тюрьму Бедфорд.

Тюрьма представляла собой уродливое здание из красного и желтого кирпича. После того, как он отстоял очередь для предъявления разрешения на посещение, его и остальных членов семьи и друзей провели в зал для посетителей, который напоминал бело-зеленый спортивный зал с квадратными столами, установленными через равные промежутки. Страйк узнал Рини, который уже сидел в другом конце зала.

Заключенный, одетый в джинсы и серую толстовку, выглядел тем, кем, несомненно, и был: опасным человеком. Рост более шести футов, худощавый, но широкоплечий, голова выбрита, зубы желтовато-коричневые. Почти каждый видимый сантиметр его кожи был покрыт татуировками, включая горло, на котором красовалась тигриная морда, и часть исхудалого лица, где большую часть левой щеки украшал туз пик.

Когда Страйк сел напротив него, Рини бросил взгляд на крупного чернокожего заключенного, молча наблюдавшего за ним из-за столика, и за эти несколько секунд Страйк заметил ряд татуированных линий — три прерывистые, три сплошные — на тыльной стороне левой руки Рини, а также увидел, что татуировка в виде туза пик частично скрывает то, что выглядит как старый шрам на лице.

— Спасибо, что согласился встретиться со мной, — сказал Страйк, когда заключенный повернулся, чтобы посмотреть на него.

Рини хрюкнул. Он преувеличенно моргал, заметил Страйк, держа глаза закрытыми на долю секунды дольше, чем обычно. Получился странный эффект, как будто его длинные, густые ресницы и ярко-голубые глаза были удивлены тем, что оказались на таком лице.

— Как я уже говорил по телефону, — сказал Страйк, доставая блокнот, — мне нужна информация о Всеобщей Гуманитарной Церкви.

Рини сложил руки на груди и засунул обе ладони под мышки.

— Сколько тебе было лет, когда ты вступил? — спросил Страйк.

— Семнадцать.

— Что заставило тебя вступить?

— Нужно было где-нибудь прикорнуть.

— Немного в стороне от твоего пути, Норфолк. Ты вырос в Тауэр Хэмлетс, верно?

Рини выглядел недовольным тем, что Страйк знал об этом.

— Я был в Тауэр Амлетс с двенадцати лет.

— Где ты был до этого?

— С моей мамой, в Норфолке. — Рини сглотнул, и его выдающееся адамово яблоко вызвало пульсацию татуировки тигра на горле. — После ее смерти мне пришлось уехать в Лондон, жить со своим стариком. Потом я был под опекой, потом немного бездомным, а потом попал на ферму Чепмена.

— Значит, родился в Норфолке?

— Да.

Это объясняло, как молодой человек из среды Рини оказался в глубокой провинции. По опыту Страйка, такие люди, как Рини, редко, если вообще когда-либо, вырывались из столичного притяжения.

— У тебя там была семья?

— Не. Просто захотелось разнообразия.

— Полиция преследовала?

— Обычно так и было, — неулыбчиво ответил Рини.

— Как ты узнал о ферме Чепмен?

— Я и еще один парень ночевали в Норвиче, и мы встретили пару девушек, которые собирали деньги для ВГЦ. Они нас втянули в это дело.

— Другой парень был Пол Дрейпер?

— Да, — сказал Рини, снова недовольный тем, что Страйк так много знает.

— Как ты думаешь, почему девушки из ВГЦ так хотели набрать двух парней, спящих на улице?

— Нужны были люди для выполнения тяжелой работы на ферме.

— Вы должны были вступить в церковь, как условие проживания там?

— Да.

— Сколько ты там пробыл?

— Три года.

— Долго, в таком-то возрасте, — сказал Страйк.

— Мне понравились животные, — сказал Рини.

— Но не свиньи, как мы уже выяснили.

Рини провел языком по внутренней стороне рта, напряженно моргнул, затем сказал:

— Нет. Они воняют.

— Я думал, что они должны быть чистыми?

— Ты ошибся.

— Тебе часто снятся плохие сны, потому что они воняют?

— Я просто не люблю свиней.

— Ничего общего с тем, что свинья “ведет себя абы как”?

— Что? — сказал Рини.

— Мне говорили, что свинья имеет особое значение в И-Цзин.

— В чем?

— Книга, из которой ты вытатуировал гексаграмму на тыльной стороне левой руки. Можно взглянуть?

Рини подчинился, хотя и нехотя, вытащил руку из-под мышки и протянул ее к Страйку.

— Какая это гексаграмма? — спросил Страйк.

Рини выглядел так, словно не хотел отвечать, но в конце концов сказал:

— Пятьдесят шесть.

— Что это значит?

Рини дважды напряженно моргнул, а затем пробормотал.

— Странник.

— Почему странник?

— У него мало друзей: это странник. Я был ребенком, когда сделал это, — пробормотал он, засовывая руку обратно подмышку.

— Они сделали из тебя верующего, не так ли?

Рини ничего не ответил.

— Нет мнения о религии ВГЦ?

Рини бросил еще один взгляд на сидящего за соседним столом крупного заключенного, который не разговаривал с посетителем, а пристально смотрел на Рини. Раздраженно передернув плечами, Рини нехотя пробормотал,

— Я видел вещи.

— Например?

— Просто вещи, что они могут сделать.

— Кто такие “они”?

— Они. Этот Джонафан и… она еще жива? — спросил Рини. — Мазу?

— А почему бы и нет?

Рини не ответил.

— Какие вещи ты видел, как делали Уэйсы?

— Просто… заставляли вещи исчезать. И… духи и прочее.

— Духи?

— Я видел, как она вызывала дух.

— Как выглядел дух? — спросил Страйк.

— Как призрак, — сказал Рини, и выражение его лица показалось Страйку смешным. — В храме. Я видел его. Как будто… прозрачный.

Рини еще раз напряженно моргнул, затем сказал:

— Ты разговаривал с кем-нибудь еще, кто был там?

— Ты поверил, что призрак был настоящим? — спросил Страйк, проигнорировав вопрос Рини.

— Я не знаю — да, может быть, — сказал Рини. — Тебя там, блядь, не было, — добавил он с легкой вспышкой раздражения, но, взглянув поверх головы Страйка на нависшего над ним надзирателя, добавил с напускным спокойствием: — Но, может быть, это был трюк. Я не знаю.

— Я слышал, что Мазу заставила тебя бить себя по лицу, — сказал Страйк, внимательно наблюдая за Рини, и, конечно, по лицу заключенного прошла дрожь. — Что ты сделал?

— Ударил парня по фамилии Грейвс.

— Александр Грейвс?

Рини стало еще более неуютно от этого очередного доказательства того, что Страйк выполнил свою домашнюю работу.

— Да.

— Почему ты его ударил?

— Он был придурком.

— В каком смысле?

— Чертовски раздражал. Все время говорил какую-то тарабарщину. И он часто попадался мне на глаза. Это меня раздражало, и однажды ночью, да, я ударил его. Но мы не должны были злиться друг на друга. Настоящая любовь, — сказал Рини, — и все такое.

— Ты не кажешься мне человеком, который согласился бы выпороть себя.

Рини ничего не ответил.

— Это шрам на лице от порки?

Рини по-прежнему молчал.

— Чем она тебе угрожала, чтобы ты себя выпорол? — спросил Страйк. — Полицией? Мазу Уэйс знала, что у тебя есть судимость?

Снова эти ярко-голубые глаза с густыми ресницами моргнули, напряглись, но наконец Рини заговорил.

— Да.

— Как она узнала?

— Ты должен был признаться во всем. Перед группой.

— И ты сказал им, что скрываешься от полиции?

— Сказал, что у меня возникли проблемы. Ты… втянулся, — сказал Рини. Тигр снова вздрогнул. — Этого не понять, если только ты не был частью этого. С кем еще ты разговаривал, кто там был?

— С несколькими людьми, — сказал Страйк.

— С кем?

— А почему ты хочешь знать?

— Интересно, вот и все.

— С кем, по твоему мнению, ты был ближе всего на ферме Чепмен?

— Ни с кем.

— Потому что что “у странника мало друзей”?

Возможно, потому, что никакой другой формы ответа на этот мягкий сарказм не было, Рини освободил правую руку, чтобы поковырять в носу. Осмотрев кончик пальца и стряхнув результат этой операции на пол, он снова сунул руку подмышку и уставился на Страйку.

— Мы с Допи были приятелями.

— У него, как я слышал, был неудачный опыт с какими-то свиньями. Случайно выпустил несколько и был за это избит.

— Не помню этого.

— Правда? Его собирались выпороть, но две девушки украли кнут, и членам церкви было приказано избить его вместо этого.

— Не помню этого, — повторил Рини.

— По моим сведениям, избиение было настолько сильным, что у Дрейпера могло остаться повреждение мозга.

Рини несколько секунд жевал внутреннюю сторону щеки, затем повторил,

— Тебя там, блядь, не было.

— Я знаю, — сказал Страйк, — поэтому я и спрашиваю, что произошло.

— Допи был не в себе до того, как его избили, — сказал Рини, но тут же пожалел о сказанном и решительно добавил: — Ты не можешь свалить на меня Дрейпера. Там была куча людей, которые пинали и били его. А тебе зачем?

— Так ты не дружил ни с кем кроме Дрейпера на ферме Чепмена? — спросил Страйк, игнорируя вопрос Рини.

— Нет, — сказал Рини.

— Ты знал Шери Гиттинс?

— Знал ее немного.

Страйк уловил беспокойство в тоне Рини.

— Ты случайно не знаешь, куда она отправилась после того, как покинула ферму Чепмена?

— Без понятия.

— А как насчет Эбигейл Уэйс, ты ее знал?

— Немного, — повторил Рини, все еще выглядя встревоженным.

— А как насчет Кевина Пирбрайта?

— Нет.

— Он был бы еще ребенком, когда ты там был.

— Я не имел никакого отношения к детям.

— Кевин Пирбрайт не связывался с тобой в последнее время?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да, я чертовски уверен. Я знаю, кто со мной связывался, а кто нет.

— Он писал книгу о ВГЦ. Я ожидал, что он попытается найти тебя. Он тебя помнил.

— И что? Он так и не нашел меня.

— Пирбрайт был застрелен в своей квартире в августе прошлого года.

— Я был здесь в августе прошлого года. Как я, блядь, должен был в него стрелять?

— Был двухмесячный период, когда Кевин был жив и писал свою книгу, а ты все еще был на свободе.

— И что? — снова сказал Рини, яростно моргая.

— Ноутбук Кевина был украден его убийцей.

— Я только что сказал тебе, что был здесь, когда в него стреляли, так что как я мог украсть этот чертов ноутбук?

— Я не предполагаю, что ты его украл. Я говорю тебе, что тот, у кого находится этот ноутбук, вероятно, знает, разговаривал ты с Пирбрайтом или нет. Выудить пароль из человека несложно, если направить на него пистолет.

— Я не знаю, о чем ты, черт возьми, говоришь, — сказал Рини. — Я с ним никогда не разговаривал.

Но на верхней губе Рини выступил пот.

— Можешь ли ты представить себе, что Уэйсы убивали, защищая церковь?

— Нет, — машинально ответил Рини, а затем: — Я не знаю. Какого хрена я должен знать?

Страйк перевернул страницу в своем блокноте.

— Ты когда-нибудь видел оружие, когда был на ферме Чепмена?

— Нет.

— Ты уверен в этом?

— Да, конечно, я чертовски уверен.

— Ты не брал там оружие?

— Нет, блядь. Кто говорит, что я это сделал?

— Убивали ли скот на ферме?

— Что?

— Члены церкви лично сворачивали шеи курам? Забивали свиней?

— Куры — да, — сказал Рини. — Не свиньи. Их отправили на скотобойню.

— Ты когда-нибудь был свидетелем того, как кто-нибудь убивал животное топором?

— Нет.

— Ты когда-нибудь прятал топор на дереве в лесу?

— Какого черта ты на меня вешаешь? — огрызнулся Рини, теперь уже откровенно агрессивно. — Что ты задумал?

— Я пытаюсь выяснить, почему на дереве был спрятан топор.

— Я, блядь, не знаю. А с чего мне знать? Вешаешь на меня всех собак что ли? Сначала оружие, а теперь ты пытаешься повесить на меня гребаный топор? Я никого не убивал на ферме Чепмена, если ты об этом…

Краем глаза Страйк заметил, как крупный чернокожий заключенный наблюдает за тем, как Рини переминается на своем месте. Рини, по-видимому, почувствовал пристальный взгляд крупного мужчины, потому что снова прервал разговор, хотя ему было трудно сдерживать свое волнение: он ерзал на своем месте, яростно моргая.

— Ты выглядишь расстроенным, — сказал Страйк, наблюдая за ним.

— Чертовски расстроенным? — огрызнулся Рини. — Ты пришел и сказал, что я, блядь, убил…

— Я не говорил об убийстве кого-либо. Я спрашивал о забое скота.

— Я никогда, блядь… ничего не делал на той ферме – тебя там не было. Ты, блядь, не знаешь, что там было.

— Смысл этого интервью в том, чтобы выяснить, что произошло.

— То, что там происходило, то, что тебя заставляли делать, действует на твой гребаный разум, поэтому мне до сих пор снятся гребаные кошмары, но я никого не убивал, понятно? И я ничего не знаю ни о каком гребаном топоре, — добавил Рини, хотя при этих словах он отвернулся от Страйка, и его глаза блуждали по комнате для посетителей, словно в поисках убежища.

— Что ты имеешшь в виду под “тем, что тебя заставляли делать”?

Рини снова пожевал внутреннюю сторону щеки. Наконец он снова посмотрел на Страйка и решительно сказал:

— Всем приходилось делать то, что мы не хотели делать.

— Например?

— Как все.

— Приведи примеры.

— Делали все это, чтобы унизить людей. Разгребать дерьмо и убирать за ними.

— Кто такие “они”?

— Они. Семья, Уэйсы.

— Какие-то конкретные вещи, которые тебе приходилось делать, постоянно всплывают в памяти?

— Все, — сказал Рини.

— Что ты имеешь в виду под “уборкой” за Уэйсами?

— Просто… ты не понимаешь гребаного английского — чистить сортиры и прочее.

— Уверен, что это все?

— Да, я, блядь, уверен.

— Ты был на ферме, когда утонула Дайю Уэйс, не так ли?

Он увидел, как напряглись мышцы челюсти Рини.

— А что?

— Ты ведь там был?

— Я проспал всю эту чертову штуку.

— Ты должен был быть в грузовике в то утро? С Шери?

— Кто тебе сказал?

— Почему это важно?

Когда Рини лишь моргнул, Страйк перешел к более конкретным действиям.

— Ты должен был ехать за овощами?

— Да, но я проспал.

— Когда ты проснулся?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Я же сказал, мне нужна информация. Когда ты проснулся?

— Не знаю. Когда все сорвались, потому что маленькая с…

Рини прервал себя.

— Маленькая…? — спросил Страйк. Когда Рини не ответил, он сказал:

— Я так понимаю, тебе не понравилась Дайю?

— Никто ее, блядь, не любил. Испортилась, блядь, вконец. Спросите любого, кто там был.

— Значит, ты проснулся, когда все уже уходили, потому что Дайю исчезла?

— Да.