Она сложила свой горчичный кардиган и похлопала по его воротнику. Ее лицо было бледным и невозмутимым, но на шее выступила красная сыпь.

– Рада тебя видеть, – сказала она.

Просто по тому, как она расположила черты лица: с выражением отстраненного, уважительного сочувствия, – я понял, что никакого сообщения от Тома у нее нет. У этой женщины для меня вообще ничего не было. Скорее, это она чего-то хотела от меня.

– Не знаю, с чего начать, – сказала она.

Я не стал предлагать помощь.

– Не могу передать, как ужасно я себя чувствую по поводу того, что произошло. – Она сглотнула. – Это была полная судебная ошибка. Здесь должен быть Коулман, а не ты.

Я кивнул.

– Это скандал, Патрик.

– Знаю, – выпалил я. – Я уже получил письмо из музея, освобождающее меня от обязанностей. И еще одно – от моего домовладельца, сообщающего, что моя квартира сдана в аренду очень хорошей семье из Шорхэма. Только мама клянется, что ей не стыдно за меня. Разве это не смешно?

– Я не имела в виду… Я имела в виду: скандал в том, что ты здесь…

– Но я гомосексуалист, Марион. – Она уставилась на стол. – И я хотел заняться сексом с Коулманом. В зале суда он выглядел довольно жалко, но могу заверить тебя: в ту ночь, когда мы встретились, он был совсем не таким. Даже если нам так и не удалось выполнить это действие, намерение было. В глазах закона этого достаточно, чтобы осудить человека. Я приставал.

Она все еще смотрела на стол, но я был в полном порядке.

– Это в высшей степени несправедливо, но так оно и есть. Я считаю, что есть комитеты, петиции, лоббисты и тому подобное, которые пытаются изменить закон. Но в британском понимании близость между двумя мужчинами напрямую связана с тяжкими телесными повреждениями, вооруженным ограблением и опасным мошенничеством.

Марион поправила перчатки, осмотрелась, затем сказала:

– Они хорошо с тобой обращаются?

– Это немного похоже на государственную школу. И во многом как в армии. Зачем ты пришла?

Она выглядела пораженной.

– Я не знаю.

Была долгая пауза. В конце концов она попробовала:

– Как еда?

– Марион, ради бога, расскажи мне о Томе. Как он?

– Он… хорошо.

Я ждал. Представил, как схватил ее за плечи и вытряхнул из нее слова.

– Он ушел из полиции.

– Почему?

Она посмотрела на меня, как будто я должен был знать ответ без необходимости объяснять его по буквам.

– Надеюсь, проблем не было, – пробормотал я.

– Он отказался это обсуждать. Он просто сказал, что ушел, прежде чем его вынудят это сделать.

Я кивнул.

– Что он теперь будет делать?

– Работать охранником. У Аллана Уэста. Денег не так много, но я все еще работаю… – Она замолчала. Я изучал ее оранжевые ногти.

– Он не знает, что я здесь, – сказала она.

– Оу.

Хриплый смех, вздернутый подбородок, вспышка металлических теней для век.

– Самое время иметь собственные секреты, не так ли?

Я ничего не сказал.

Она махнула рукой в воздухе, как будто стирая сказанное. Извинилась.

– Я пришла сюда не для того, чтобы… ворошить прошлое.

– Прошлое?

– Между тобой и Томом.

– Минута, – рявкнул Беркитт.

Марион взяла перчатки и завозилась с сумочкой, бормоча что-то о том, что придет снова в следующем месяце.

– Не надо, – сказал я, хватая ее за запястье. – Попроси Тома прийти вместо этого.

Она посмотрела на мои пальцы на своей руке.

– Ты делаешь мне больно.

Беркитт шагнул вперед.

– Никакого физического контакта, Хэзлвуд.

Я убрал руку, и она встала, отряхивая юбку.

– Я должен увидеть его, Марион, – сказал я. – Пожалуйста, попроси его.

Она посмотрела на меня, и я был удивлен, увидев, что она смахнула слезы.

– Я попрошу. Но он не придет, – сказала она. – Ты должен понимать, что он не может. Мне жаль.



Берт говорит:

– Тогда говори.

Свободное время после ужина обычно проходит в Старом зале отдыха. Кое-кто умудряется вяло играть в настольный теннис, несмотря на холод. Другие, вроде меня и Берта, подпирают максимально далекую от вонючего туалета стену и разговаривают. Но в основном люди, сгорбившись от холода, кутаются в накидки или тщетно дуют на обмороженные пальцы в попытке хоть немного их отогреть. Дэвис рассказал мне, что лучший способ справиться с обморожениями – завернуть их в пропитанную мочой тряпку. Мне еще предстоит опробовать это самому. Из угла негромко бурчит радио. Обычно эти сеансы, на которых я развлекаю Берта своими остроумием, эрудицией и знаниями, становятся кульминацией дня. Но сегодня у меня нет настроения рассказывать ему об Отелло, битве при Гастингсе (о которой я знаю довольно мало, но все же почти точно пересказал ее для Берта, таков был мой энтузиазм), работах Рембрандта или даже итальянской кухне (Берт любит слушать рассказы о моих поездках во Флоренцию и почти пускает слюни, когда я описываю ему впечатления от тальятелле с заячьим соусом[74]). Мне вообще не хочется ничего говорить. Потому что все, о чем я могу думать, – это Том. Том, который никогда меня не навестит.

– Говори, – говорит Берт. – Чего же ты ждешь?

В его голосе слышна резкость. Он напоминает о своем статусе табачного барона. Неформального лидера сектора Д.

Этот человек всегда получает то, чего хочет. Больше он ничего не желает знать.

– Ты слышал о Томасе Берджессе? – спрашиваю я. – Полицейский из Брайтона?

– Не-а. Зачем мне?

– У него очень интересная история.

– Мне уже достаточно грязи. Как насчет Шекспира? Трагедии. Я люблю трагедии.

– О, это трагедия. Одна из лучших.

Он явно сомневается, но говорит:

– Тогда давай. Удиви меня.

Я глубоко вздыхаю.

– Томас – Том для друзей – был полицейским, у которого возникла проблема.

– Ты не говоришь.

– Он был неплохим полицейским. Приходил вовремя, делал свою работу в меру возможностей, старался быть справедливым.

– Непохоже на копов, которых я знаю.

– Это потому, что он не был похож на любого другого копа. Он интересовался искусством, книгами и музыкой. Он не был интеллектуалом – его образование не позволяло ему быть таким, – но он был умен.

– Как я.

Я проигнорировал это откровение.

– И он был красив. Похож на одну из греческих статуй в Британском музее. Он любил плавать в море. Его тело было сильным и гибким. Его волосы были золотистыми и вьющимися.

– Похоже на чертова педика.

Несколько человек собрались вокруг, чтобы послушать.

– Вот кем он был, – говорю я ровным голосом. – Это была проблема Тома.

Берт качает головой.

– Чертова мерзость. Думаю, что больше ничего не хочу слышать, Хэзлвуд.

– Это была его проблема, но также и его радость, – продолжаю я. – Потому что он встретил мужчину, взрослого мужчину, который ему очень понравился. Этот взрослый мужчина водил Тома в театр, художественные галереи, оперу и открыл для него совершенно новый мир.

Мускулы на лице Берта перестали двигаться. Его глаза мерцали.

– Том любил слушать этого человека, как ты любишь слушать меня. Он женился, но это ничего не значило. Он продолжал встречаться с мужчиной, когда мог. Потому что Том и взрослый мужчина очень любили друг друга.

Берт подходит ко мне вплотную.

– Почему бы нам не сменить гребаную тему, приятель?

Но я не прекращаю. Не могу остановиться.

– Они любили друг друга. Но этого человека отправили в тюрьму по сфабрикованному обвинению, потому что он проявил неосторожность. Гордость и страх Тома помешали ему снова увидеть этого человека. Несмотря на это, мужчина продолжает его любить. Он всегда будет любить его.

Пока я все это говорю, вокруг собирается все больше мужчин, которых призывает молчаливая ярость Берта. Я понимаю: они сделают так, что надзиратель посмотрит в другую сторону, а Берт будет тихо бить меня в живот, до тех пор пока я не упаду. Я все время говорю, даже когда от ударов воздух полностью уходит из моих легких.

– Он всегда будет любить его, – говорю я снова и снова.

Берт бьет меня в грудь, а кто-то другой – в спину, и я закрываю лицо кулаками, но это не помогает, потому что удары продолжают сыпаться со всех сторон. И все же я произношу слова.

– Он всегда будет любить его.

Я вспоминаю, как Том пришел ко мне и был так зол на ложь о портрете, представляю, что это он пинает меня снова, и снова, и снова, и я продолжаю шептать его имя до того момента, пока перестаю что-либо чувствовать.

5

Писхейвен, декабрь 1999 года

Сегодня приехал доктор Уэллс, наш терапевт. Это моложавый человек – не старше сорока – с одной из тех забавных бородок, которые закрывают только подбородок. Он стремителен, но осторожен, передвигается по комнате почти бесшумно, что меня немного нервирует. Я уверена, что его молчание тебя тоже расстраивает. При осмотре тебя он не восклицает, как большинство их («И КАК МЫ СЕГОДНЯ?» – как будто из-за болезни вы непременно теряете слух), что в некотором роде приносит облегчение, но эта тишина, наверное, даже хуже.

– Нам нужно поговорить, Марион, – сказал он, когда мы оставили тебя засыпать. Я никогда не предлагала ему называть меня по имени, но не стала возражать. Мы сели на противоположных концах дивана, и он отказался от моего предложения выпить чаю, явно желая продолжить.

Он сразу начал свою речь.

– Боюсь, что здоровье Патрика ухудшается. Насколько я могу судить, за последние несколько недель не произошло реального улучшения координации мышц, речи или аппетита. И сегодня ему, кажется, значительно хуже. Думаю, он перенес третий инсульт.

Точно зная, к чему ведет эта «дискуссия», я бросилась на твою защиту.

– Он действительно говорил. Он назвал имя моего мужа. Совершенно точно.

– Вы сказали, это было некоторое время назад, не так ли?

– Несколько недель…

– Это случалось снова?

Я не могла солгать, Патрик, хоть и хотела.

– Нет.

– Я понимаю. Что-нибудь еще?

Я действительно пыталась придумать еще какое-нибудь свидетельство улучшения, которое могло произойти. Но мы оба знаем, что до этого момента было слишком мало признаков того, что ты поправляешься. Так что молчание было моим единственным ответом.

Доктор Уэллс коснулся своей бороды.

– Как вы с мужем справляетесь? Роль опекуна довольно проблематична.

Ты заметил, как все в наши дни проблематичны? Что случилось с трудным и ужасным?

– Мы прекрасно справляемся, – сказала я, прежде чем он начал говорить о социальных работниках и сетях поддержки. – Вообще-то очень хорошо.

– Тома сейчас нет?

– Я отправила его по магазинам. – По правде говоря, он еще ранним утром ушел с собакой, и я понятия не имела, где он может быть. – За молоком.

– Я хотел бы поговорить с ним в следующий раз.

– Конечно, доктор.

– Хорошо. – Он сделал паузу. – Если в ближайшие несколько дней не будет улучшений, я действительно думаю, что нам следует подумать о доме престарелых.

Я знала, что это произойдет, и ответ был готов. Серьезно кивнув, я твердым, но дружелюбным голосом заявила:

– Доктор Уэллс, мы с Томом хотим присмотреть за ним здесь. Патрику очень комфортно, даже если он не добивается того прогресса, которого вам – нам всем – хотелось бы. И вы сами сказали, что у него гораздо больше шансов на выздоровление среди друзей.

Доктор постучал пальцами по своему колену, обтянутому вельветом.

– Да, это правда. Но я не знаю, можем ли мы вообще говорить о выздоровлении.

– Вы хотите сказать, что он не выздоровеет?

Я знала, что он не даст прямого ответа на этот вопрос.

– Никто не может этого сказать. Но если этого не произойдет, все довольно скоро станет… неуправляемым. – Он заговорил быстро. – Например, что, если Патрик больше не сможет принимать жидкую пищу? Возможно, ему понадобится кормление через нос. Я не рекомендую делать это домашним сиделкам. Это сложно и может быть неприятно.

– Каждый день сложен и утомителен, доктор.

Он улыбнулся.

– Ухудшение состояния пациентов с инсультом может быть внезапным, и мы хотим быть к этому готовы. Это все, что я могу сказать.

– Мы справимся. Я не хочу, чтобы он оказался среди незнакомцев.

– Если хотите, можете проводить каждый день с ним. Это было бы намного легче для вас. И вашего мужа.

«Ах, – подумала я, – вот в чем дело». Ему жаль переселенного мужа. Он думает, что я за тобой ухаживаю за счет Тома. Он обеспокоен тем, что я рискую стабильностью своего брака из-за увлечения тобой. Я чуть не рассмеялась.

– Поговорите об этом с Томом, – сказал он, вставая с дивана и взяв портфель. – Я вернусь на следующей неделе.



Мы закончили «Анну Каренину» вчера вечером. Я долго не ложилась спать, чтобы дочитать роман, хотя ты часто засыпаешь до того, как я перестаю читать. Уверена, что ты проспал заключительные главы, и, честно говоря, я, скорее, пробормотала их. Как только она бросилась под поезд, я потеряла интерес и была сосредоточена на том, что буду читать дальше. Ибо сказанное доктором Уэллсом убедило меня: тебе пора услышать то, что я написала. На тот случай, если тебя заберут у меня. И меня только сейчас осенила мысль: возможно, мой рассказ вызовет у тебя какой-то отклик: движение или жест, – который так хочет видеть доктор Уэллс.

* * *

Отправив письмо мистеру Хоутону, я много часов спала очень крепко. И, когда проснулась, передо мной стоял Том. Его нос немного загорел, а на лице появилось озадаченное выражение, когда он внимательно посмотрел на меня.

– Приятный прием, – сказал он. – В чем дело?

Я моргнула, не уверенная, что окончательно проснулась.

– Разве мужчине не полагается хотя бы чашка чая после возвращения из путешествия?

Нет, мне не снилось: мой муж определенно был дома. Мне потребовалось мгновение, чтобы собраться с силами и заговорить.

– Как… как долго я спала?

– Не знаю. Судя по всему, с тех пор как я уехал.

– Который нынче час?

– Около двух. Почему ты в постели?

Я быстро села, мои мысли были полны событиями последних нескольких дней. Я осмотрела себя и поняла, что полностью одета, даже не сняла туфли, которые все еще были пыльными после парка. Я прикрыла рот, почувствовав тошноту.

Том сел на край матраса.

– Ты в порядке?

На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Воротник был очень жестким и ярким, а рукава – отутюженные по всей длине. Он увидел, что я смотрю, и ухмыльнулся.

– Гостиничная прачечная. Фантастика.

Я кивнула и ничего не сказала. Но знала, что эта рубашка была новенькой и подарком от тебя.

– Итак, что тут происходит? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ничего такого. Не могу поверить, что проспала так долго. Мы выпили с Сильви и поздно вернулись домой, поэтому я просто рухнула на кровать…

Но он уже потерял интерес. Похлопав меня по руке, он сказал:

– Сделаю нам чаю, да?

Я никогда не спрашивала его о том, как ему было с тобой в Венеции. И он никогда не говорил об этом. Конечно, я много раз это представляла. Но все, что я действительно знаю об этих выходных, – это то, что Том узнал роскошь итальянской рубашки ручной работы.

Несколько дней спустя я получила огромное удовольствие от стирки и глажки этой рубашки своим обычным беспорядочным способом, не крахмаля воротник и намеренно складывая рукава так, чтобы загладить складки.



Сначала я ждала, что разразится буря. Каждый день я представляла себе, как Том возвращается домой и рассказывает, что ты потерял работу, как, шокированная, спрашиваю, почему, но не получаю ответа. Затем представляла, как злюсь на Тома из-за того, что он ничего не объясняет, и как он наконец сдается и извиняется передо мной, возможно, даже признается в своих слабостях, в то время как я остаюсь сильной, прощающей женой. Мы переживем это вместе, милый, сказала бы я, обнимая его. Я помогу тебе преодолеть эти противоестественные желания. Я наслаждалась этой маленькой фантазией.

Но ничего не происходило в течение нескольких недель, и я расслабилась, решив, что мистер Хоутон проигнорировал мое сообщение или, может быть, даже не получил его из-за какой-то почтовой ошибки. Ты продолжал навещать нас каждый четверг и оставался, как обычно, полным энтузиазма, веселым, приводящим в бешенство. Том продолжал ловить каждый твой вдох. А я продолжала наблюдать за вами обоими, иногда гадая, когда же мое письмо возымеет желаемый эффект, иногда сожалея о том, что я вообще написала его.



Том все время работал, мы с Джулией избегали друг друга, а Сильви была занята ребенком, и остаток августа тянулся долго и утомительно. Я с нетерпением ждала возможности снова начать работать и увидеть детей теперь, когда я хорошо ориентировалась в классе. Но больше всего я ждала встречи с Джулией. Мне не хватало наших разговоров и ее самой. Я надеялась, что мы сможем восстановить нашу дружбу. Она была зла, а я – расстроена, но мы справимся. Что касается намека на ее личные дела, то я надеялась, что она просто оставит эту тему и мы сможем дружить, как прежде.

Я знаю, Патрик. Знаю, насколько была глупа.

В первый день семестра лил дождь. Обычного брайтонского ветра не было, но мой зонт не слишком защитил меня: к тому времени, когда я добралась до школьных ворот, мои туфли промокли, и темное пятно влаги расплылось по передней части моей юбки.

Я прошла по коридору и открыла дверь в класс. Джулия сидела на моем столе скрестив ноги. Я не удивилась: это было похоже на нее – броситься прямиком в воду, и я вполне готова была встретиться с ней таким образом. Я остановилась, с кончика моего зонтика капала вода.

– Закрой дверь, – сказала она, вскакивая.

Я выполнила приказ не торопясь, чтобы перевести дыхание. Все еще глядя на дверь, я сняла жакет и прислонила зонтик к стене.

– Марион.

Она стояла прямо за мной. Я сглотнула и повернулась к ней лицом.

– Джулия.

Она улыбнулась.

– Как и раньше.

В отличие от меня, Джулия была совершенно сухой. Ее голос звучал серьезно, но на лице сияла дружелюбная улыбка.

– Рада тебя видеть… – начала я.

– У меня новая работа, – быстро сказала она. – В школе в Норвуде. Хочется быть ближе к Лондону. Я собираюсь зацепиться там на самом деле. – Она вздохнула. – Я хотела, чтобы ты узнала первой. Я планировала это какое-то время.

Я посмотрела на свои промокшие туфли. Пальцы ног начали неметь.

– Я должна извиниться, – начала я, – за то, что сказала…

– Да.

– Мне жаль.

Она кивнула.

– Не будем больше об этом говорить.

Повисла пауза, мы смотрели друг на друга. Лицо Джулии было бледным, а губы сложены решительно. Я первая опустила глаза. В какой-то ужасный момент мне показалось, что я могу заплакать.

Джулия вздохнула.

– Посмотри на себя. Ты промокла. У тебя есть во что переодеться?

Я сказала, что нет. Она щелкнула языком и схватила меня за руку.

– Идем со мной.

В угловом шкафу в классе Джулии на задней двери висели две твидовые юбки и пара кардиганов.

– Я держу их здесь, – сказала она, – на экстренный случай. Вот.

Она сняла большую юбку и прижала ее к моей груди.

– Эта должна подойти. Она немного нелепая, но нищим выбирать не приходится. Возьми это.

Но она вовсе не была нелепой. Тонкая ткань насыщенного пурпурного цвета не слишком гармонировала с моей блузкой в цветочек, но идеально сидела на моих бедрах, и длина была ровно по колени. Я не снимала ее весь день, даже когда моя юбка высохла. Я забрала ее домой и повесила в шкафу рядом со свадебным костюмом Тома. Джулия никогда не просила меня вернуть ее, и она до сих пор хранится у меня – аккуратно лежит в нижнем ящике.



Следующим вечером я вернулась домой поздно, потратив несколько дополнительных часов на подготовку к следующему учебному дню. Я закинула корзину в угол кухни, завязала фартук, бросилась чистить картошку и обваливать в муке кусочки трески на обед. Когда наре́зала рыбные чипсы и погрузила их в воду, я посмотрела на часы. Полвосьмого. Он приходил домой к восьми – значит, у меня есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, поправить волосы и сесть почитать.

Вскоре, однако, я обнаружила, что притворяюсь, будто читаю, потому что мой взгляд все время падал на часы на каминной полке. Четверть девятого. Половина. Без двадцати девять. Я положила книгу и подошла к окну, открыла его и, наклонившись, посмотрела вверх и вниз на улицу. Когда не увидела никаких признаков Тома, я приказала себе не делать глупостей. Быть полицейским – это не работа с обычным графиком. Он говорил мне это достаточно часто. Однажды он опоздал больше чем на шесть часов. Он пришел с синяком на щеке и ссадиной над глазом. «Подрался в “Ведре с кровью”, – довольно гордо объявил он. – Нужно было обыскать это место, и все пошло наперекосяк». Должна признаться, мне нравилось лечить его раны, приносить таз с теплой водой, добавлять каплю деттола[75], намачивать в воде кусочек ваты и нежно прикладывать его к коже, как делает хорошая няня.

Сегодня будет нечто подобное, сказала я себе. Ничего не произойдет такого, с чем он не мог бы справиться, не о чем беспокоиться. Возможно, я даже смогу снова его покормить, когда он вернется домой. Я положила рыбу обратно в холодильник, поджарила себе несколько кусочков, поела в одиночестве и легла спать.

Я, должно быть, очень устала, потому что, когда проснулась, уже начало светать, а Тома так и не было. Я вскочила и поспешила вниз, окликнув его по имени. Он мог прийти поздно и заснуть в кресле. Такое тоже случалось раньше, напомнила я себе. Но только в гостиной не было Тома, не было и туфель у двери, и куртки на вешалке. Я бросилась обратно наверх и натянула платье, которое бросила на пол накануне вечером. Выйдя из дома, я собиралась пойти в полицейский участок. Но, когда неслась по Саутховер-стрит, поняла, что мне следовало надеть жакет: еще не было и шести и было холодно. И я передумала. Представила голос Тома: «Зачем ты это сделала? Хочешь, чтобы меня называли подкаблучником?» – и решила попробовать дойти до его матери. Вышла я, правда, с ключами в руке и без денег на автобус. По крайней мере, она жила в получасе ходьбы отсюда. Я побежала и, когда добралась до конца улицы, обнаружила, что вместо этого поворачиваю к набережной. Хотя мой разум еще не проснулся, мое тело, казалось, знало, что делать. Понимаешь, я знала, где он. Я все время знала. Он остался на ночь – на всю ночь – с тобой. Он даже не удосужился придумать какое-нибудь оправдание. Том был в твоей квартире.

Я мчалась по «Марин-Параду», то ускоряя, то замедляя шаг, а в боку нарастала боль. Моя ярость была невероятной. Если бы в тот момент Том появился передо мной, не сомневаюсь, что ударила бы его несколько раз и назвала бы всеми известными мне словами. На бегу я даже представляла, как делаю это. Я была слишком взволнована. Мне не терпелось добраться до вас обоих и избавиться от своего гнева. Это был не просто гнев на тебя и Тома. Я также потеряла Джулию, которая рассказала мне свой секрет, и теперь она не могла мне доверять и была права. Я потерпела неудачу как подруга, я видела это даже тогда. И потерпела неудачу как жена. Я не могла заставить мужа желать меня.

Примерно на полпути меня осенило: я могу сказать, что ухожу от Тома. В конце концов, у меня была работа. Я могла позволить себе небольшую квартиру, свою собственную. Не было детей, о которых следовало бы думать. Я бы отказалась от своих страданий. Я просто уйду. Это научит его. Некому готовить и убирать. Некому гладить его проклятые рубашки. Мысль о рубашке, которую ты ему купил, заставила меня побежать. В спешке я чуть не сшибла старика, так сильно ударила его по руке. Он закричал от боли, но я не остановилась и даже не оглянулась. Я должна была добраться до твоей квартиры, найти вас и объявить о своем решении. Терпения больше не было.

Я позвонила в дверь, прислонившись к ней лбом и пытаясь отдышаться. Нет ответа. Я нажала еще раз, на этот раз дольше. Ничего. Конечно. Вы двое наверняка в постели. Вы могли догадаться, что это была я. Вы бы прятались. Прятались и смеялись. Удерживая палец на звонке не меньше минуты, я стукнула другой рукой по большому медному дверному молотку. Ничего. Я начала жать кнопку звонка, а затем отпускала ее, и она издавала нетерпеливую мелодию. «БЗ-З. БЗ-З. БЗ-З. БЗ-БЗ-БЗ-З-З. BЗ-BЗ-BЗ-BЗ-З-З».

Ничего.

Я готова была закричать.

И тут дверь открылась. Передо мной стоял мужчина средних лет в желтом халате с узором из турецких огурцов. На нем были очки в золотой оправе, и он выглядел очень усталым.

– Помилуйте, – сказал он, – вы разбудите все здание. Его нет, моя дорогая. Пожалуйста, перестаньте звонить в этот чертов зуммер.

Он попытался закрыть дверь, но я держала ее открытой, подставив ногу.

– Кто вы? – спросила я.

Он осмотрел меня с головы до ног. Я внезапно осознала, что, вероятнее всего, выгляжу испуганной: бледная и вспотевшая, волосы не причесаны, мятое платье.

– Грэм Воан. Квартира на последнем этаже. Очень бодрый. И довольно раздраженный.

– Вы уверены, что его нет?

Он скрестил руки и очень спокойно сказал:

– Конечно, я уверен, моя дорогая. Полиция забрала его вчера вечером. – Он понизил голос. – Мы все знали, что он странный – их так много здесь, – но нельзя не сожалеть. Иногда эта страна бывает слишком жестокой.



Мы с тобой действительно очень похожи, не так ли? Я знала это еще тогда, на острове Уайт, когда ты спорил с Томом про воспитание детей. Все эти годы я знала, но никогда не чувствовала до сих пор, пока не написала и не поняла, что ни один из нас не получил того, чего хотел. Такая мелочь, правда: кто вообще получает желаемое? И все же наше нелепое, слепое, наивное, смелое, романтическое стремление к этому, возможно, связывает нас вместе, поскольку я не верю, что кто-либо из нас когда-нибудь по-настоящему признал свое поражение. Что они сейчас постоянно говорят по телевизору? Вы должны двигаться дальше. Хорошо. Ни одному из нас это не удалось.

Каждый день я ищу мало-мальский признак и разочаровываюсь. Врач прав: тебе хуже. Я подозревала еще один удар задолго до того, как он это сказал. Из твоих пальцев, которые еще несколько недель назад держали ложку, теперь все выпадает. Я подношу к твоим губам чашку измельченной пасты, и большая часть вытекает жидкой струйкой. Я купила эти нагрудники для взрослых, и мы используем их вполне успешно, но я продолжаю думать о кормлении через нос, о котором упоминал доктор Уэллс. Это звучит словно викторианская пытка для своенравных женщин. Не могу допустить, чтобы это случилось с тобой, Патрик.

Ты спишь бо́льшую часть дня, а по утрам я укладываю твое тело в кресло, подпирая его подушками с обеих сторон, чтобы ты не сползал в сторону, и мы вместе смотрим телевизор. Большинство программ – о покупке или продаже всевозможных вещей: домов, антиквариата, еды, одежды, праздников. Я могла бы включить «Радио 3»[76], которое тебе нравилось, но чувствую, что телевизор хотя бы оживляет комнату. Иногда надеюсь, что твое раздражение заставит тебя говорить и двигаться. Возможно, завтра ты поднимешь руки и прикажешь ВЫКЛЮЧИТЬ ЭТУ БЕСПЛАТНУЮ ЕРЕСЬ.

Если бы ты только мог.

Но я знаю, что ты меня слышишь. Потому что, когда говорю слово «Том», твои глаза светятся даже сейчас.

* * *

Не найдя никого в твоей квартире, я пошла к Сильви.

– Что с тобой? – спросила она, впуская меня. Я все еще в своем мятом платье, мои волосы не причесаны. Меня приветствовал горячий запах немытых подгузников.

– Где ребенок?

– Она спит. Наконец. Уснула в четыре, проснулась в семь. Что это за безумие, а? – Сильви потянулась и зевнула. Затем посмотрела мне в лицо и сказала: – Черт побери, тебе нужна чашка чая.

Предложение чая и сочувственное лицо Сильвии были настолько прекрасны, что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не заплакать. Она обняла меня.

– Давай, – сказала она, – давай посидим, ладно? Сегодня утром мне больше не нужны слезы.

Она принесла две чашки, и мы сели на ее пластиковый диван.

– Боже, это ужасно, – сказала она. – Как сидеть на скамейке в парке.

Она сделала два шумных глотка чая.

– Я весь день пью чай, – сказала она. – Прямо как моя чертова мать.

Казалось, она бормочет, чтобы дать мне время собраться, но я не могла больше ждать. Мне необходимо было выговориться.

– Ты помнишь Патрика, друга…

– Конечно, помню.

– Его арестовали.

Брови Сильви взлетели до самой линии волос.

– Что?

– Его арестовали. За непристойность.

Повисла небольшая пауза, прежде чем Сильви приглушенным голосом спросила:

– С мужчинами?

Я кивнула.

– Непристойный… Когда?

– Вчера вечером.

– Христос всемогущий. – Она поставила чашку. – Несчастный педик.

Она улыбнулась, затем зажала рот ладонью.

– Извини.

– Дело в том, – сказала я, не обращая на нее внимания, – что я думаю, это могло случиться из-за меня. Думаю, это моя вина.

Я задыхалась, и мне было трудно произносить слова ровно.

Сильви уставилась на меня.

– О чем ты говоришь, Марион?

– Я написала анонимное письмо. Его боссу. Рассказала ему о том, что Патрик был… Ну, ты понимаешь.

Последовала пауза, прежде чем Сильви сказала:

– Ой.

Я закрыла лицо руками и громко всхлипнула. Сильви обняла меня и поцеловала в волосы. Я чувствовал запах чая в ее дыхании.

– Успокойся, – сказала она. – Все будет хорошо. Наверное, было что-то еще, не так ли? Они ведь не арестовывают людей только из-за писем?

– Нет?

– Глупая, – сказала она. – Конечно, нет. Им придется поймать его за чем-нибудь еще, не так ли? Ты знаешь, нужно действие.

Она похлопала меня по колену.

– Я бы сделала то же самое в твоей ситуации, – сказала она.

Я посмотрела на нее.

– Что ты…

– О, Марион. Том – мой брат. Я всегда знала, не так ли? Хотя, конечно, я надеялась, что он изменился. Не знаю, почему ты… Что ж, не будем сейчас об этом говорить. Пей свой чай, – сказала она, – пока он не остыл.

Я сделала, как она велела. Он был кислым и тяжелым.

– Том знает? – спросила она. – О письме?

– Конечно, нет.

Сильви кивнула.

– И ему тоже не говори. Это не принесет никакой пользы.

– Но…

– Марион, я уже сказала. Они не арестовывают людей из-за писем. Я знаю, что ты школьная учительница и все такое, но не все в твоей власти, не так ли? – Она подтолкнула меня и улыбнулась. – Это к лучшему, да? Вы с Томом можете начать новую жизнь без него.

В этот момент Кэтлин внезапно вскрикнула от недовольства, мы обе подпрыгнули. Сильви скривилась.

– Маленькая мадам. Не знаю, откуда в ней это. – Она сжала мое плечо. – Не переживай, – сказала она. – Ты сохранила мой маленький секрет. Теперь я сохраню твой.



Я оставила Сильви с дочерью и пошла в школу. Меня не волновали мои мятое платье и растрепанные волосы. Мне пришлось. Было еще рано, поэтому я села за свой стол и уставилась на гравюру «Благовещение» с ничего не подозревающей Марией, которая висела над дверью. Я никогда не была религиозной, но в тот момент мне хотелось молиться или хотя бы делать вид, что я молюсь о прощении. Но я не могла. Я могла только плакать. И в тишине классной комнаты в восемь утра я положила голову на парту, стукнула кулаком по дереву и позволила слезам просто течь.

Когда мне удалось перестать плакать, я начала готовиться к рабочему дню. Пригладила волосы как могла, накинула кардиган, который все время висел на спинке стула. Скоро появятся дети, и я смогу, по крайней мере, быть для них миссис Берджесс. Они задавали мне вопросы, на которые я чаще всего знала ответы. Они были благодарны, когда их вознаграждали, и переживали, если их ругали. По большей части я могла предугадать их реакции и помочь им с мелочами, которые, возможно, в итоге существенно изменили бы их жизнь. Это было неким подобием утешения, и я должна была держаться за него много-много лет.

* * *

В тот вечер Том ждал меня за столиком у окна. Я видела его удивленное лицо через стекло и хотела пройти прямо, мимо нашей двери, дальше по улице. Но он видел меня, и поэтому у меня не было выбора, я могла лишь войти в наш дом и встретиться с ним лицом к лицу.

Когда я вошла в дверь, он встал, чуть не опрокинув стул. Его рубашка была помята, а руки дрожали, когда он пытался пригладить волосы.