— Нет, я не изучала этот вопрос.

— Вы знаете, сколько авторитетных научных исследований за последние двадцать лет подтвердили — или хотя бы предположили — наличие связи между КПК и аутизмом?

Брай качает головой.

— Нет? Разумеется, нет, ведь вы не изучали этот вопрос. Ответ — ни одного. Ни одного авторитетного научного исследования из сотен опубликованных за последние двадцать лет, которое выявило бы хотя бы намек на такую связь.

У Брай в голове шумит. Ей мерещатся крики о вреде алюминия, передозировке токсинами и высвобождении вируса, но это не ее голос, а кричит Сара.

— Если бы я могла вернуться назад и все изменить, я бы это сделала.

Элизабет вскидывает голову, смотрит Брай прямо в глаза и шипит:

— О, поверьте, если бы вы могли вернуться назад и все изменить, вы бы и близко не подошли к моей семье.

— Миссис Чемберлен! — Голос судьи Бауэра дрожит от гнева, потому что происходящее в суде вырвалось из безопасной юридической сферы и мгновенно обрело характер семейной сцены. — Официальное предупреждение. Если вы снова перейдете на личности, я буду вынужден прекратить дачу показаний. Вы меня понимаете?

— Да, ваша честь, прошу прощения.

Элизабет пристыженно смотрит в пол, а журналисты с открытыми ртами начинают усиленно стучать по клавиатурам ноутбуков и экранам планшетов. Но по мелькнувшей в уголке рта Элизабет улыбке Брай понимает, что та намеренно перешла на личности. Она хочет напомнить суду и людям за его стенами, читающим газеты и просматривающим заголовки в интернете, как вероломно была предана. Она храбрая мама-медведица, которая защищает своего малыша, а Брай — жестокий охотник, поймавший ее детеныша в капкан. Это очень личное. Элизабет заправляет волосы за ухо; этот жест как будто возвращает ее к роли юриста.

— Что произошло 22 июня 2017 года, миссис Коли?

Брай морщит лоб. Она понятия не имеет; ее память теперь редко обращается к событиям, произошедшим раньше июля 2019 года. В голову ей приходят только божьи коровки.

— Вы выглядите озадаченной, миссис Коли. Позвольте, я освежу вам память! Вы были в лондонском парке на пикнике с друзьями и вашей недавно начавшей ходить дочерью. Вы пили вино, и ответственный родитель мог бы сказать, что вы выпили слишком много, потому что вы потеряли вашу дочь, не так ли, миссис Коли?

Страх обжигал, как раскаленная лава, пока Брай бегала по парку Лондон-Филдс, выкрикивая имя Альбы. Двадцать минут спустя одна из подруг нашла Альбу. Та сидела на каменной изгороди и ела первое в своей жизни мороженое вместе с женщиной в дредах, за чьей собакой Альба и решила последовать. Альба расплакалась, только когда Брай стала орать женщине: «Какого хрена ты делаешь?»

— Вы бы назвали это ответственным поведением?

Элизабет была первой, кому позвонила рыдающая Брай. Даже Эшу она позвонила уже потом.

— Как насчет того случая, когда вы заперли ее, младенца, одну в лондонской квартире? Или когда оставили ее в машине, пока расплачивались на автозаправке? Насколько я помню, кто-то пожаловался тогда на ваш поступок. Можно ли считать эти случаи примерами поведения ответственного родителя?

— Нет, конечно, нет.

— Вы в курсе, не правда ли, что невакцинированные люди более подвержены инфекционным болезням, чем вакцинированные?

— Да, конечно, я в курсе.

Элизабет приподнимает бровь, как бы намекая, что, когда имеешь дело с такими тупицами, как Брай, даже банальные вещи нельзя принимать как данность.

— А когда вы узнали, что нашу дочь нельзя вакцинировать и о том, что она более других подвержена риску?

— Когда она была совсем маленькой.

— Ей было восемь недель, когда нам запретили делать ей прививки. В тот же вечер я позвонила вам.

Брай сглатывает, опасаясь того, куда все это может привести, но заставляет себя кивнуть.

— Да, я узнала это, когда ей было восемь недель.

— Итак, шесть лет и сорок четыре недели вы знали, что намеренно подвергаете мою дочь риску. Верно?

— Я…

— Семь лет вы провели рядом с ней: водили гулять, вместе ели, приходили на Рождество, дни рождения, праздники… Список можно продолжать. И даже тогда — во время купаний, объятий и угощений — вы никогда не задумывались о том, что вы, а позже и ваша дочь могут заразить ее смертельно опасным заболеванием?

Брай поникла. Она чувствует, что ее организму требуется все больше кислорода. Но еще она внезапно ощущает себя невесомой и свободной, словно сила тяжести больше не властна над ней.

— Вы любили мою дочь, вашу крестницу?

— Да, конечно, я… Я все еще ее люблю.

— Но недостаточно, чтобы не подвергать ее риску?

Сердце выпрыгивает у Брай из груди. Дыхание перехватывает, как будто на него тоже больше нельзя рассчитывать, и Брай думает: «Ладно, Элизабет, ты его получила, вот он, момент твоего торжества».

— Я… я не знаю…

— Вы обсуждали эту проблему со мной или моим мужем — учитывая, что видели нас почти каждый день?

Брай сжимает перила трибуны.

— Нет, нет, не обсуждала.

— Вы пробовали установить дистанцию между нашими дочерями или между моей дочерью и вами, чтобы защитить ее?

Руки Брай стали скользкими от пота.

— Мне жаль, мне очень, очень жаль…

— Прошу вас, ответьте на вопрос, миссис Коли.

Брай чувствует на себе взгляд Элизабет, и дыхание перехватывает все сильнее. Легкие в панике сражаются за кислород, пот щиплет шею. По лицу бегут слезы, но Брай их не вытирает.

— Итак, на протяжении семи лет вы полностью осознавали риск, которому подвергали мою дочь, но абсолютно ничего не предприняли для того, чтобы снизить его. Я права, миссис Коли?

— Мне было страшно, мне…

— Неважно, было вам страшно или нет, миссис Коли. Поступали ли вы ответственно, пытались ли снизить серьезный риск, которому подвергали мою дочь? Да или нет?

Сейчас Брай готова сделать все что угодно, лишь бы Элизабет остановилась. Она бы спрыгнула с крыши, если бы на этом все закончилось.

— Нет.

Элизабет позволяет короткому слову разнестись по залу суда. Ей не нужно подчеркивать, что бездействие тоже может считаться неосторожностью. Она подходит ближе, смотрит на Брай, и в этот момент все рушится. Брай на мгновение видит, как тьма заволакивает глаза Элизабет. Она узнает этот взгляд: Элизабет разочарована. Она разочарована, что Брай по какой-то причине не смогла дать ей желаемого. Месть, которой она добивалась с одержимостью бешеной собаки, свершилась. И вот перед ней поверженная и дрожащая Брай, а ничего не изменилось. Ее дочь по-прежнему слепа.

— Вопросов больше нет, ваша честь.

13 декабря 2019 года

Джек одевается в суд. Клемми, тихо напевая, чистит зубы в ванной напротив, под присмотром Клода. Пес улегся в холле, положив голову на передние лапы, и шевелит бровями, следя за каждым ее движением. Джек застегивает белую рубашку и кладет галстук в голубую крапинку в карман брюк, чтобы надеть его позже. Пока Элизабет готовится к очередному дню в суде, само собой сложилось так, что будить детей и собирать их в школу стало обязанностью Джека. Он не возражает, скорее наоборот: помогать Клемми натягивать колготки или слушать, как Макс повторяет жуткие факты о жизни в Древнем Риме, — эти моменты стали краткими проблесками солнечного света среди хмурых дней. Элизабет, конечно, уже внизу. Слышно, как она ходит по кухне, ставит чайник, разгружает посудомоечную машину. Из-за этих домашних звуков она внезапно кажется одинокой и ранимой. В зале суда никто бы и не подумал, что Элизабет может быть такой. К половине восьмого утра она обычно уже репетирует выступление в суде, ее голос слышен даже наверху. Элизабет останавливается и начинает заново, если запинается на каком-то слове или выбирает неверный тон. Но сегодня первый день защиты, она не может репетировать, потому что еще не знает, что ей придется говорить.

Вчера вечером Джек ел спагетти на диване в гостиной, перед ним мерцал телевизор, но Джек его не смотрел. Вошла Элизабет, села рядом на подлокотник. Она привыкла, как только дети улягутся спать, листать соцсети и читать комментарии в свою поддержку. Джек примерно час проводит перед телевизором, чтобы, как выражается Элизабет, перезагрузиться, так что было очень непривычно, когда прошлым вечером она пришла к нему.

— Все в порядке? — спросил он и взял пульт, решив, что она хочет попросить его убавить звук.

Но Элизабет не смотрела на него, она глядела куда-то вдаль.

— Как ты думаешь, почему они вызвали в свидетели только меня?

Кажется, она впервые поинтересовалась его мнением. Джека это удивило. Но он думал о том же, о чем и Элизабет.

— Я подумал, может, им не нужна драка, и они хотят, чтобы все уже закончилось. Тогда они смогут понять, как жить дальше.

Джек произносит эти слова и чувствует укол горькой правды, словно наконец нашел название для постоянной ноющей боли в животе. Но он тут же подавляет это чувство. Сейчас не время думать о себе.

— И я так думала, — говорит Элизабет. — Может, адвокат убедил Эша, что у них нет защиты.

Но когда она вернулась на кухню к своему ноутбуку, Джек вдруг подумал, что они оба заблуждаются. Он что-то подозревал, не находил себе места. С тех пор как они узнали, что Элизабет — единственный свидетель защиты, вокруг будто установилась та гнетущая тишина, которая в фильмах предшествует сценам насилия. Но даже если бы Джек и мог что-то сделать, теперь уже было поздно. Так что он просто сидел, уставившись в телевизор, и ждал, пока не придет время ложиться спать.



Клемми в ванной перестает напевать и сплевывает в раковину, Клод немедленно поднимается и идет к ней, чтобы проводить обратно в спальню. Там Джек уже приготовил джинсы и розовый джемпер, который Клемми хочет надеть сегодня. Клемми и Клод становятся классной командой, их уверенность друг в друге растет с каждым днем. Вчера за завтраком Клемми сделала тост, пока Клод сидел рядом, и вдвоем они спускались по лестнице так, будто это самая простая вещь в мире. Сложно поверить, что еще пару недель назад Джек должен был нести Клемми на руках всякий раз, когда ей нужно было подняться или спуститься по лестнице. Джек поглаживает спину Клода, его шерсть на ощупь такая гладкая. Клод осторожно сопровождает Клемми в спальню, убеждается, что она достаточно близко, чтобы коснуться кровати и сориентироваться в комнате, и только потом ложится на ковер. Поймав взгляд Джека, он пару раз метет хвостом по полу, сообщая, что хорошо поработал. После того как у них появился Клод, Джек наконец понял, почему отчаявшиеся люди заводят собак. Их любовь такая чистая, такая надежная и так непохожа на человеческую.

— Пап, я что-то не слышу мальчиков, — говорит Клемми, вылезая из пижамных штанов и ощупывая кровать в поисках одежды, которая, она знает, будет лежать точно там, где оставил ее Джек.

— Точно! Ты права, Клем, — уверен, они снова заснули, — говорит Джек, беря расческу. — Как насчет караоке?

Клемми хихикает и кивает; у двери Клод вопросительно смотрит на них. Они втроем поднимаются наверх к мальчикам. Джек несет темно-красный караоке-центр, чтобы включить его на полную громкость у них в комнате. Джек притворяется, что не замечает Элизабет с кофе и ноутбуком, молча проскальзывающую в свой новый кабинет.



Ровно в восемь отец Джека сигналит из машины, и трое детей вместе с собакой вываливаются из дверей — Чарли на ходу жует тост. Дедушка отвезет их в школу.

После суматохи раннего утра дом всегда кажется опустевшим. Джек загружает посудомоечную машину и вытирает стол, пытаясь вспомнить, взяла ли Клемми угощение для Клода. И тут его телефон пищит. В последнее время Джек так часто слышит сигнал, с которым приходят уведомления о пожертвованиях, что сразу понимает: кто-то сделал пожертвование на их краудфандинговой странице. Попивая кофе, он открывает приложение. Сначала ему кажется, что пожертвовали пять сотен фунтов — это второй по величине взнос, и общая сумма теперь превышает их изначальную цель в десять тысяч. Он вглядывается в экран, захлебывается кофе, трет глаза и смотрит снова. Нет-нет, это какая-то ошибка! Отдышавшись, он снова хватает телефон. Они все еще там. Все еще, черт побери, там. Анонимное пожертвование не на пятьсот фунтов, а на пятьдесят тысяч, и Джек знает только одну семью, у которой есть такие деньги.



Впервые вопрос «Все в порядке?» задает Элизабет, а не Джек. Они идут через продуваемое всеми ветрами кладбище в город, в суд. Джек сует руки глубоко в карманы толстого пальто и надвигает шапку на уши — признак того, что он не желает не только говорить, но и слушать. Они идут в молчании, которого так ждала Элизабет и так боялся Джек. Как и в предыдущие два дня, они слышат демонстрантов задолго до того, как подходят к зданию суда. Когда они проходят мимо площади с военным мемориалом и скудно украшенной рождественской елкой, приунывшей после вчерашнего дождя, Элизабет подхватывает Джека под руку — на случай, если встретится кто-нибудь знакомый. Джек решил не говорить Элизабет о пожертвовании — не сейчас. Это ее только отвлечет и рассердит. Вероятно, поэтому Эш и решил перевести деньги за день до того, как Элизабет будет выступать свидетелем защиты. Он знал, что эта выходка ее взбеленит и она не сможет сдержать свою злость, выступая как свидетель. Джек считал Эша отъявленным эгоистом и высокомерным нахалом, но он и предположить не мог, что тот способен так расчетливо манипулировать людьми. Бледно-серое здание суда появляется перед ними, и Джек думает: сможет ли он улучить минуту наедине с Бет, чтобы спросить, насколько законно пожертвование Эша посреди судебного процесса. Но обычно Элизабет и Бет по утрам неразлучны — обсуждают планы на день, разбираются с возникшими в последнюю минуту вопросами. Вряд ли у Джека будет возможность поговорить с Бет, не вызвав подозрений Элизабет. Он не знает, что делать — разве что удалить приложение и закрыть сбор пожертвований, что он и сделал еще до выхода из дома. С помощью охранников они пробираются сквозь толпу и в холле видят Бет. Элизабет отпускает руку Джека и хватается за свою подругу.

— Доброе утро, Бет! Ты видела мое сообщение?

Они начинают разговаривать, направляясь к комнате ожидания. Джек хочет сказать им, что прогуляется к автомату за кофе, но вдруг замечает, как на другом конце холла в мужской туалет заходит Эш. Такую возможность упустить нельзя. Джек говорит, что пойдет в туалет, а потом придет в комнату ожидания. Элизабет слегка кивает, не отводя глаз от Бет.

Вдоль стены три писсуара. Эш стоит у крайнего правого, он не поднимает головы, когда входит Джек, и Джек решает встать у раковин и подождать, пока Эш закончит. Джек понятия не имеет, что говорить, и просто представляет себе, как ударит Эша в челюсть. Оно явно того не стоит, да и Джек никогда в жизни никого не бил. У него, наверное, ничего и не получится.

Повернувшись, Эш видит Джека и замирает от неожиданности. Они смотрят друг на друга. Эш выглядит помятым. Морщины вокруг глаз, скулы торчат, щеки ввалились. Джек чувствует, что и Эш разглядывает его — так же, осторожно и скорее с любопытством, чем со злостью. В эти секунды Джеку кажется, что они могут с одинаковой легкостью и распахнуть друг другу объятия, и пересчитать зубы. Но затем он вспоминает о провокации — огромное пожертвование, да еще в такое время! Думает о Клемми, и кулаки сжимаются сами собой.

— Зачем ты это сделал?!

Эш ничего не отвечает, а лишь продолжает смотреть на Джека.

— Ты что, думаешь, деньги смогут все это остановить? — Джек чувствует, как его рот кривится в усмешке. — Думаешь, мы только этого от вас хотим? Ты, чертов капиталист, считаешь, что деньги решают все?

Эш стоит неподвижно и лишь секунду смотрит в пол. Убедившись в том, что Джеку больше нечего сказать, он снова поднимает на него глаза и спокойным голосом негромко говорит:

— Тогда скажи мне, Джек, чего вы от нас хотите? Вы четко дали понять, что не хотите денег. Чего тогда? Публичной огласки и позора? Открой любую газету, поговори с любым соседом — и вот, пожалуйста. Мы действительно опозорены. Отрезать вам фунт нашей плоти? Он ваш. Я сделаю все, что потребуется. Только скажи, как исправить ситуацию, и мы это сделаем.

Джек отступает на шаг. Чего же он хочет? Он хочет… он хочет… Нет-нет, все не так. Эш все искажает.

— Ты внес на наш счет пятьдесят тысяч за день до того, как Элизабет будет выступать свидетелем защиты.

— Мы с Брай решили сделать пожертвование. Если вы не хотите брать эти деньги, можете перечислить их любой благотворительной организации на ваше усмотрение. Нам они не нужны.

Эш снова опускает глаза. Джек вспоминает статью, которую читал много лет назад — там говорилось, что виноватые люди обычно смотрят вверх… или вниз. Он не может вспомнить, куда именно.

Эш громко выдыхает и вдруг говорит:

— Слушай, Джек, ты прав. Никто из нас не в силах сделать единственное, что могло бы все исправить: мы не можем вернуть Клемми зрение. Но мы можем спасти вас с Элизабет от публичного унижения…

— Ты о чем?

Эш делает шаг к Джеку. Его взгляд уже не блуждает, он направлен прямо в лицо Джека.

— Эд вызвал в качестве свидетеля только Элизабет, потому что у него что-то на нее есть. Не знаю, что именно, но не сомневаюсь: это уничтожит ваш иск и вашу репутацию. Пожалуйста, Джек, прошу тебя, поговори с ней, чтобы закрыть это дело до того, как она даст показания.

В холле объявляют, что судебное заседание начнется через пять минут в зале номер шесть. Джек представляет, как Элизабет и Бет торопливо обсуждают ответы на вопросы, как Элизабет расхаживает взад и вперед в комнате ожидания, стараясь предугадать вопросы Эдварда Армитеджа и линию его защиты. Джек задается вопросом, заметила ли Элизабет, что его нет рядом, и не все ли ей равно.

— И ты говоришь мне об этом сейчас? — спрашивает он Эша.

— Мы сами узнали только вчера. Прошу тебя, Джек. Честное слово, у нас нет скрытых мотивов: считай это нашим последним дружеским жестом. Я что-нибудь придумаю и попрошу Эда отсрочить слушание на час, чтобы ты успел поговорить с Элизабет. Но, пожалуйста, поговори с ней.

— И что я ей скажу, Эш?

— Ровно то, что я только что сказал тебе. Скажи ей, если она хочет денег, пусть назовет любую сумму, и мы заплатим, но пожалуйста, пожалуйста, попроси ее отказаться от иска до того, как она поднимется на свидетельскую трибуну.

Он блефует. Явно блефует.

— Нет, Эш. Я этого не сделаю. Она хочет выступить. Я не могу у нее это отнять.

Эш опускает голову и, не поднимая ее, делает последнюю попытку:

— Прошу тебя, Джек, подумай.

Но Джек уже отвернулся. Когда он возвращается в холл, заполненный людьми, в голове у него начинает стучать крошечный молоточек — сигнал, предупреждающий о том, что правда, которую он всегда знал, но боялся признаться в этом даже себе, скоро будет извлечена на свет божий.

13 декабря 2019 года

Элизабет знает, что заслужила уважение суда. Она чувствует теплую волну восхищения, поднимающуюся следом за ней. Пока она идет к трибуне, один из журналистов слегка улыбается ей. Судья Бауэр едва заметно кивает, словно заведомо согласен со всем, что она скажет. Давая клятву, она оглядывается, желая впитать все, что ее окружает: судачат старушки, сидящие на местах для людей с ограниченными возможностями, у двери стоит пристав… Элизабет уже чувствует ностальгию по этому месту. К ностальгии примешивается паника, что скоро дело закончится и она утратит нечто жизненно важное, которое обрела здесь. Вот бы у защиты было больше свидетелей, просто чтобы можно было задержаться здесь еще на несколько дней… Но тут к ней подходит человек в мантии и парике.

— Доброе утро, миссис Чемберлен.

Элизабет отвечает, и ее голос тверже, чем у этого надутого заламывающего непомерную цену адвоката. Его работа, как она уже наглядно доказала, гораздо проще, чем он готов признать.

— Мистер Армитедж.

— Для начала я хотел бы попросить вас рассказать, почему, как вы думаете, миссис Коли решила не вакцинировать свою дочь.

Элизабет слегка улыбается. Все взгляды направлены на нее, но она все равно чувствует восхитительную легкость. И отвечает:

— Я считаю, что Брайони Коли не вакцинировала свою дочь, потому что она невежественна и запугана.

— А когда все это переросло — цитирую ваши слова — в «рискованное безответственное поведение»?

— Когда она, зная, что они с дочерью представляют опасность для моей дочери, допускала и даже поощряла очень близкие и частые контакты.

— Спасибо, миссис Чемберлен.

Общий вздох, кажется, проносится по всему залу. Все та же старая песня. Дорогой адвокат, который так долго молчал, их разочаровывает. Элизабет заправляет волосы за ухо и от имени всех присутствующих в ожидании приподнимает бровь, пока адвокат смотрит в свои записи.

Он снова обращается к ней:

— Я хотел бы задать вам пару вопросов о ваших отношениях с семейным врачом, доктором Паркером.

Элизабет, в отличие от многих других выступающих впервые свидетелей, сдерживает порыв заговорить до того, как задан вопрос, и адвокат продолжает:

— Не могли бы вы сказать, что вы думали о нем как о практикующем враче?

— Почти семь лет он был нашим семейным терапевтом. Мы стали пациентами доктора Паркера уже в конце его карьеры. Он был очень опытным; я полностью ему доверяла.

Адвокат кивает, словно полностью согласен с Элизабет, и спрашивает:

— Не могли бы вы пояснить, миссис Чемберлен, что именно вызывало ваше безоговорочное доверие?

Элизабет впервые чувствует какой-то подвох, крошечную, но острую иголку, засевшую глубоко в животе. Но ее голос не меняется, когда она отвечает:

— Доктор Паркер выслушивал своих пациентов, по-настоящему слышал их. Он относился к ним с уважением, и, похоже, его действительно заботило наше благополучие. По его собственному признанию, он принадлежал к старой школе: вел записи от руки и не волновался о выполнении плана и «галочках». Он беспокоился о пациентах. Например, я помню, как однажды он позвонил нам домой в выходной день, чтобы узнать, как наш младший сын переносит прописанные им антибиотики. Я всегда чувствовала, что доктор Паркер делал больше, чем от него требовалось.

— И вся ваша семья, все пять человек были зарегистрированы как его пациенты — вплоть до его ухода на пенсию? Напомню, это случилось пять лет назад, когда вашей дочери было два года. Верно?

— Да, все верно.

Адвокат склоняет голову набок — профессиональная привычка, чтобы казалось, будто он и слушает, и в то же время не уверен в правдивости того, что слышит.

— Я бы хотел напомнить суду, что доктор Паркер, к сожалению, сейчас находится в клинике. У него тяжелая формы деменции, поэтому он не может выступить в качестве свидетеля.

Он снова поворачивается к Элизабет, и иглы глубоко внутри начинают дергаться и колоть ее.

— Не могли бы вы рассказать суду, что именно доктор Паркер, ваш опытный и заслуживающий всяческого доверия врач, посоветовал, когда вы говорили о судорогах, случавшихся у вашей дочери в младенчестве?

— Он сказал, что ее нельзя вакцинировать.

Адвокат слегка поворачивается, чтобы обратиться непосредственно к судье Бауэру и повторить то, что сказала Элизабет:

— Доктор Паркер сказал, что ее нельзя вакцинировать.

Иглы колют все сильнее, они словно стали еще острее от того, что много лет их загоняли все глубже. Адвокат вновь обращается к Элизабет, и его губы складываются в едва заметную улыбку, когда он говорит:

— Но это ведь неправда, миссис Чемберлен, не так ли?

На местах для публики кто-то кашляет. Краем глаза Элизабет видит, как сидящий на скамье Джек напрягся. Он тоже чувствует эти иглы?

— Доктор Паркер, возможно, и принадлежал, как вы сказали, к «старой школе», но он был педантом и оставался после работы, чтобы внести записи в электронную систему Национальной службы здравоохранения. Я получил записи, сделанные им 13 июля 2013 года. Эти записи касаются вашего визита к нему, когда вы обсуждали вакцинацию вашей дочери. Чтобы освежить вам память, я зачитаю все, что записал доктор Паркер об этой встрече шесть лет назад.

Элизабет заставляет себя сохранять непроницаемое выражение лица. Кажется, что все присутствующие, от судьи Бауэра до пожилой женщины на местах для людей с ограниченными возможностями, стали теперь единым целым. Они задерживают дыхание, пока адвокат медленно и четко читает:

— «Состоялась долгая откровенная беседа с пациенткой по поводу ее страха вакцинировать дочь из-за фебрильных судорог, вызванных рецидивирующей инфекцией в среднем ухе, см. записи выше. Я четко дал понять, что, несмотря на отдельные случаи, когда вакцинация может повысить риск фебрильных судорог у младенцев, уже перенесших такие судороги, причин для беспокойства нет. Ее дочь может быть вакцинирована без опасных последствий. Она боялась, что после вакцинации у дочери могут повторно начаться судороги. Я успокоил ее, заверив, что это ее выбор и что благодаря высокому уровню вакцинации очень вероятно, что ее дочь будет защищена коллективным иммунитетом. Порекомендовал пациентке не торопясь все обдумать и, если потребуется, обратиться ко мне или к другим врачам за дополнительной консультацией».

Все замирают. Люди в зале сидят неподвижно, казалось, они даже не пытаются вдохнуть. Но адвокат не останавливается. Он повторяет отдельные слова, словно хочет, чтобы все присутствующие их поняли:

— Она боялась… Это ее выбор… Ее дочь могла быть вакцинирована без опасных последствий.

Наступает долгая и глубокая тишина. Первыми ее нарушают удивленные возгласы журналистов, за которыми следует стрекотание клавиатур. Из публики, осознавшей масштаб произошедшего, раздаются ропот и вздохи, и кто-то — возможно, Джеральд — кричит: «Какого?..»

Элизабет дико озирается по сторонам. Все уставились на нее, кроме Джека, закрывшего лицо руками. Он не может смотреть, как адвокат, не получая никаких комментариев от судьи, изумленного не меньше остальных, с довольной улыбкой подходит к Элизабет и спрашивает:

— Скажите, миссис Чемберлен, вы последовали совету доктора Паркера? Вы консультировались с другими врачами по поводу этого жизненно важного решения?

Мысли Элизабет мечутся у нее в голове.

— Вы консультировались с другими врачами, миссис Чемберлен?

— Нет, не консультировалась, но я…

— Однако в том же году вы водили сына к трем разным специалистам по поводу легкого кожного заболевания. Верно?

Элизабет хмуро смотрит на него. Обращенные к ней взгляды публики больше не кажутся дружелюбными.

— Еще один вопрос, миссис Чемберлен.

— Да.

— Вы решили не вакцинировать свою дочь, не так ли, миссис Чемберлен?

Она чувствует себя голой, разоблаченной, и эти глаза… Господи, все на нее смотрят. Она и не знала, что взгляды могут быть как голодные рты; они словно кусают и грызут ее.

— Прошу, миссис Чемберлен, ответьте на вопрос.

— Да.

— Вы решили не вакцинировать дочь по той же самой причине, по которой мои клиенты решили не вакцинировать свою. Потому что вы боялись — как боялись и мои клиенты. И вы сделали для своей дочери исключение.

На этот раз никто не слышит ответа Элизабет, потому что все кричат: кто на судью, кто на Элизабет, кто на адвоката, — а кто-то переживает маленький личный кризис, пытаясь осознать то, что произошло. Пристав поднимает руки, тщетно призывая к тишине.

Инстинктивно, как животное с уже перерезанным горлом, которое совершает последнюю, тщетную попытку спастись, Элизабет поворачивается к Джеку и Бет. Но Бет смотрит прямо перед собой, ее лицо застыло от удивления. Рядом с ней бесформенной грудой сидит Джек, спрятав лицо в ладонях. Элизабет поворачивается в другую сторону и видит… Она видит Брай. Брай поднялась со своего места, по ее лицу катятся слезы. Она не сводит глаз с Элизабет, но ее взгляд полон нежности. Элизабет понимает, что ей во что бы то ни стало нужно добраться к Брай — она будет в безопасности только рядом со своей подругой. Но тут пристав говорит, что она и Джек должны пройти в комнату ожидания. Элизабет не двигается, тогда он берет ее за предплечье, и все, что Элизабет может сделать, — это выкрикнуть имя Брай, пока ее уводят.

23 декабря 2019 года

Из окна кухни маленького коттеджа Эш наблюдает, как Брай и Альба собирают плющ для рождественских венков. Альба хочет сделать такой каждому, кого знает, включая соседскую собаку. Плющ здесь повсюду: оплетает щупальцами сарай, душит засохшую яблоню. Эш делает глоток кофе, через окно показывает Альбе два больших пальца, а затем включает вай-фай и садится за кухонный стол проверить почту, впервые за неделю. Когда суд закончился, они с Брай посоветовались и решили отключить вай-фай и телефон до тех пор, пока все не уляжется. Это оказалось проще, чем он думал. Жизнь стала гораздо спокойнее, и у него появилось больше времени, чтобы сосредоточиться на единственно важном: на семье. Мир за стенами коттеджа стал вызывать у него очень противоречивые чувства. Он почувствовал облегчение, когда они смогли вырваться из Фарли и через онлайн-агентство арендовали коттедж на девичью фамилию Брай, заплатив вперед. Пресса сюда не доберется, а вот Сейнтс-роуд, если верить Роу, которая изредка завозит им почту, до сих пор кишит журналистами.

Несколько минут уходит на то, чтобы удалить спам, отметить несколько писем, связанных с работой, и прикинуть, сколько посланий от прессы и друзей у него хватит сил прочесть. Он просматривает пару сообщений от старых приятелей из Лондона. Поразительно, сколько народу вылезло на свет словно мокрицы из-под камня, как только они с Брай — по крайней мере, юридически, — оказались оправданы. Конечно, пока газеты клеймили их как угрозу для детей, все молчали. Эш, не отвечая, удаляет приторные, вызывающие тошноту письма.

Открывает письмо от Розалин, адресованное им обоим. Оно больше напоминает открытку.




Думаю обо всех вас. Надеюсь, что теперь, когда болезненные события почти позади, вы сможете подумать о будущем. Здесь холодно, но все еще солнечно — обязательно приезжайте, зимой холмы просто чудесны. Люблю вас.




Затем наступает очередь письма, которое Эд отправил им шесть дней назад: «Окончание представительства в суде».




Уважаемые Эш и Брай!
Как и обещал, отправляю сканы официальных документов, которые подтверждают, что ваше дело закрыто по согласованию с судьей Бауэром и обеими сторонами. Бумажные копии отправлены почтой на Сейнтс-роуд, но я предполагаю, что вы вряд ли появитесь там в ближайшее время.
Вы сообщили, что совершенно не заинтересованы в возмещении судебных издержек. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что если вы передумаете, то у нас есть веские основания затребовать у Чемберленов компенсацию ваших расходов по этому делу, включая мой гонорар. Подумайте об этом.
Мы исполнили ваши указания, касающиеся прессы, и я прилагаю несколько примеров статей и выдержек из новостей, где я выступаю как ваш представитель. Надеюсь, вы их оцените.
Предлагаю как-нибудь выпить вместе, чтобы все-таки отметить этот замечательный результат.
Всех с наступающим Рождеством,
Эд




«Скотина», — вполголоса говорит Эш. В последовавшей за признаниями Элизабет суматохе Эша, Брай и Эда поспешно увели в комнату ожидания. Позже им сообщили, что судья Бауэр объявил перерыв в судебном заседании, — по-видимому, чтобы все пришли в себя, а он смог решить, как быть дальше.

Пока Эш пытался успокоить Брай, Эд, как был в парике, уселся во главе небольшого стола и с широченной улыбкой, открывающей белоснежные зубы, сказал:

— Что я тебе говорил, Эш? Она должна была совершить хотя бы одну грубую ошибку. Любой приличный барристер достал бы копии врачебных записей и понял, что оснований для иска быть не может.

Он откинулся на стуле, сыто улыбаясь. Эш, если бы не рыдающая у него на руках Брай, с огромным удовольствием сказал бы Эду, в какого бесчувственного урода тот превратился.

Сидя на кухне, Эш открывает одно из присланных Эдом видео. На экране появляется ярко освещенная студия. Телеведущий обращается к висящим в воздухе изображениям Эда и женщины, которая представлена как доктор Маргарет Кросс, клинический психолог. Эд улыбается тонкими губами и рассказывает ведущему, что его клиенты «испытывают облегчение от того, что дело закрыто, и просят общественность и прессу уважать их право на личную жизнь в это трудное время».

Ведущий спрашивает, станет ли это дело началом дискуссии об обязательной вакцинации. Склонив голову набок, Эд говорит: «Мне кажется, оно уже проложило дорогу для необходимой…», — Эш проматывает вперед. Он уже наслушался Эда в суде, и даже заплатил бы, чтобы больше никогда его не слышать. Он останавливает перемотку, когда ведущий обращается к доктору Кросс:

— Доктор Кросс, вот один из вопросов, которым вновь и вновь задаются пользователи социальных сетей: действительно ли миссис Чемберлен верила, что не может вакцинировать дочь, или же она, как достаточно прямолинейно выразились в одной из газет, «наглая лгунья»?

— Да, в последнее время я часто слышу этот вопрос. Думаю, после рождения дочери миссис Чемберлен страдала от недиагностированной послеродовой депрессии. Она была крайне обеспокоена состоянием здоровья дочери, особенно из-за ее судорог, и чувствовала себя неспособной принять решение, касающееся дочери. Решив не вакцинировать дочь, она, по сути, отказалась делать трудный выбор. Полагаю, когда она начала восстанавливаться, то переосмыслила события удобным для себя образом. Думаю, тогда она и начала повторять то, что казалось ей правдой. Психологи называют это эффектом иллюзии правды, и он довольно распространен при послеродовой депрессии. Эффект заключается в том, что чем чаще человек что-то повторяет, пусть даже зная, что это ложь, тем сильнее он в это верит.

— Бр-р-р!

Брай и Альба вместе с порывом холодного ветра вваливаются в дом с заднего входа, каждая несет ведро с плющом. Его плети выпадают из ведер, словно пытаются сбежать. Брай замечает, что Эш закрыл видео, но ничего не говорит. Они не обсуждают суд при Альбе. Однажды с ней, конечно, придется поговорить, но не сейчас, когда ей всего четыре года. И не перед самым Рождеством. Ручкой в перчатке Альба хватает целую охапку плюща и щекочет шею Эша, а он подхватывает ее на руки и тоже щекочет, пока все ее лицо не становится красным, и Брай с улыбкой просит его прекратить.



Самое важное, что они обсуждают, — это что Санта любит больше: сладкие пирожки или рождественский торт? Они болтают, пока Альба не засыпает, и они снова лежат у печки, на покрывале из старых овечьих шкур. Сегодня вечером, впервые после окончания суда, глаза у Брай сухие. Она бросает на Эша испытующий взгляд — это значит, что ей хочется поговорить. Эш кивает, показывая, что готов выслушать. Брай пристально смотрит на него и говорит:

— Я думала про следующий год. Может быть, нам стоит вернуться в Лондон?

Эш удивлен. Он, как и Брай, не хочет возвращаться в Фарли — когда они там, их будто что-то душит. Им никогда не удастся окончательно отмыться от суда, и, что еще важнее, из-за всего этого Альбе будет трудно в школе. Но он думал, что Брай предложит Корнуолл или Шотландию — места, где она могла бы часами бродить по полям, напоминающим огромную раскрытую ладонь. Все что угодно, но только не Лондон.

— Думаю, Лондон — это разумный выбор. Мы хорошо с ним знакомы, будем ближе к твоим мальчикам, и еще там столько хороших школ для Альбы и вариантов работы для нас обоих… И, конечно, плюс в том, что нас там не знают.

Эш кивает. Возможность исчезнуть, мгновенно раствориться стала новым обязательным условием при любом обсуждении планов на будущее. Эш гладит Брай по руке и повторяет то, что уже говорил раньше:

— Я просто хочу, чтобы мы были вместе, не торопились и смогли спокойно обсудить, что делать дальше. Но да, Лондон — это вариант. Определенно вариант.

Она отворачивается, кивает, и Эш понимает, что ей нужно сказать еще что-то, но она пока не готова. Он просто ждет и смотрит, как оранжевые языки пламени дочерна вылизывают изнутри печку, и тогда Брай поворачивается к нему.

— Я думаю, мне нужно увидеть ее, Эш.

24 декабря 2019 года

Ночная темнота сменилась слабым светом, словно огромная дверь открылась медленно и со скрипом. В это время года птиц нет, их заменили журналисты. Уже несколько дней они дежурят возле дома и выкрикивают имя Элизабет, как будто потерялись и надеются, что она их отыщет. Пару дней назад она просмотрела несколько комментариев в интернете. Как только ее не называли — от стервы, жаждущей внимания прессы, до психопатки. Странно, но даже самые изощренные комментарии задевали лишь слегка. А вот те, что были написаны сочувствовавшими ей женщинами, которые делились своими историями о послеродовой депрессии, женщинами, которые обвиняли общество в недостаточной заботе о молодых матерях, — те ранили Элизабет в самое сердце. «Элизабет Чемберлен, — писала одна журналистка, — как и любой родитель, пыталась поступить так, как было бы лучше для ее семьи. Пыталась ее защитить. Она поступила плохо, действительно плохо, потому что была нездорова, а не потому что хотела навредить». Элизабет не понимала, почему, но сострадание причиняло ей больше боли, чем жестокость.

Однако сегодня впервые журналистов снаружи нет. Джек говорил ей, что сегодня особенный день, но Элизабет не помнит, почему. Ну и пусть, все равно ничего не изменится. Она будет лежать здесь, час за часом, на занемевшем боку, неподвижно свернувшись в мягкой кроватке дочери, в ожидании дня или ночи. Неважно, что там снаружи. Она накричала на Джека, когда он попытался включить свет. Единственное, чего она хочет, — оставаться в темноте, словно темнота делает ее ближе к Клемми. Словно бредя на ощупь в бесконечной тьме, они каким-то образом найдут в ней друг друга. Тогда Элизабет прижмется к своей малышке, и та станет первой, кто услышит правду о том, что произошло с ними обеими семь лет назад.

Воспоминание дергает Элизабет, как маленькая ручка, требующая, чтобы о ней не забывали. Она видит, как сидит в больничной кровати, опершись на подушки, все еще в крови, и держит на руках Клемми, скользкую и красную. Тогда она впервые почувствовала толчок из темноты. Как будто родив Клемми, она родила собственное сердце, и теперь оно билось вне ее тела — боже, какое беззащитное, — а под ребрами, где оно когда-то было спрятано, остался лишь тугой узел страха. У нее не получилось растаять в мягкой нежности материнства, как это было с мальчиками. Нет, Элизабет стала шипящей кошкой, ощетинившейся, готовой вонзить зубы в любого, кто слишком близко подойдет к ее дочери. Она говорила себе: все по-другому, потому что Клемми долгожданная девочка. Брай и остальные твердили, что желание защитить — это естественный инстинкт. Однако она знала, что у нее за спиной они закатывают глаза и перешептываются: «Как это похоже на Элизабет!..»

Как это похоже на Элизабет, которая контролирует каждое движение новорожденной, не выпускает ее из виду, не спит, считает ее вдохи во время сна.

Затем у Клемми случились первые судороги, и после них, когда утихли шум и ужас, Элизабет почувствовала, что доказала свою правоту. Абсолютно правильно, что она была такой бдительной — разве все они не говорили, что мать должна доверять инстинктам? С того момента Элизабет стала телохранителем своей дочери, ее единственной защитой от страшного непредсказуемого мира. Она никогда, никогда не покинет свой пост. Поэтому, когда тем теплым июльским утром доктор Паркер сказал ей, что вакцинация Клемми может повысить риск судорог, она услышала нечто другое. Она неделями спала не больше двух часов подряд, должна была всем улыбаться и отвечать «Отлично!», когда ее спрашивали: «Как ты?» — и все это привело к тому, что, когда доктор Паркер говорил с ней, она услышала совершенно иное. Единственным, что она поняла, было слово «риск». Как будто доктор Паркер вручил ей игральный кубик и попросил подбросить его, чтобы определить будущее Клемми. Она не смогла этого сделать. Незаметно спрятала кубик в карман и ушла. Но игра продолжалась; она все еще делала ставки, хотелось ей этого или нет. Когда Джек спросил ее вечером, как прошел прием, она избавила его от мук, связанных с выбором, и рассказала то, что казалось ей правдой: вакцинировать дочь небезопасно.

Она слышит шорох за дверью, затем тихий стук. Джек знает, что приглашения ему не дождаться, поэтому слегка приоткрывает дверь. Элизабет чувствует, как он внимательно на нее смотрит, прежде чем сесть на край кровати.

— Доброе утро, Элизабет.

Он теперь говорит медленнее, как будто она не взрослая женщина, а некое хрупкое создание, которое не выдержит резких звуков. Иногда она думает, что было бы лучше, если бы он кричал. Она приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы он понял — она проснулась.

— Вот, держи, — говорит он, и она протягивает горячую ладонь, чтобы взять таблетки.

Элизабет не знает, что он ей дает, но, как и все остальное, это не важно. На языке лекарства растворяются как мел, и вкус у них такой, как будто они предназначены для машин, а не для живых существ.

— Ты поспала?

Это ненастоящий вопрос; ей не нужно на него отвечать.

— Сегодня я забираю детей, Элизабет, — помнишь, мы уже говорили об этом? Сегодня канун Рождества, им очень хочется вернуться домой.

После того как закончился суд, дети живут у родителей Джека в Суррее. Джек каждый день ездит туда, потому что очень боится. Боится надолго оставить кого-то из тех, кого любит, одних.

Канун Рождества… Вот почему сегодня особенный день. Элизабет пытается ощутить хоть какой-то намек на веселье, но нет… Она чувствует только панику.

Приходится сделать усилие, чтобы вытолкнуть из горла слова:

— Джек, они не могут видеть меня такой.

— Мы говорили об этом, помнишь, Элизабет? Доктор сказал, что настанет момент, когда не видеться с ними будет только хуже. Дети почувствуют, что им лгут или что их отталкивают. Они упрашивают меня разрешить им вернуться домой. Дети знают, что ты не очень хорошо себя чувствуешь, они не будут тебе надоедать, но разреши им приехать домой, Элизабет, пожалуйста.

Она кивает, потому что он слишком много говорит, а ей хочется соскользнуть обратно в спасительную прохладную темноту, которая ждет ее, как только она закроет глаза.

Она лежит, положив руки ладонями вверх, когда раздается скрежет ключа, а затем звон колокольчика над открывающейся входной дверью. У нее сжимается в груди, она готовится к тому, что кто-нибудь из детей вот-вот окликнет ее. Но вместо топота бегущих ног или громких возбужденных голосов — тишина. А потом кто-то начинает медленно, с трудом подниматься по лестнице, по дороге включив свет в холле. Элизабет, не обращая внимания на шум в голове, привстает, чтобы привалиться спиной к стене. Может быть, Джек все-таки передумал привозить детей? Но затем с лестничной площадки раздается голос: «Элизабет?», — и слышится тихий стук в дверь их с Джеком спальни.

Сквозь химический туман пробивается еще одно воспоминание. Это было много лет назад… Раннее утро. Отец Элизабет только что умер, и она плачет в кровати. Уткнулась лицом в плечо Брай, и та гладит ее по голове и говорит ей, что она не одна. Что Брай никогда не бросит ее одну.

Брай снова зовет ее:

— Элизабет!

Но Элизабет не может ответить, ее голос запечатан глухой пробкой страха, она сидит в темноте и ждет.

Она слышит, как звенит колокольчик над дверью Клемми, а потом в дверном проеме появляется Брай. Ее силуэт освещен сзади. Элизабет зажмуривается, когда Брай включает верхний свет. Конечно же, Брай ожидала, что найдет Элизабет в доме, но у нее все равно вырывается «ох», когда она видит, как та съежилась в детской кроватке. Они просто смотрят друг на друга, и кажется, что в этот миг между ними проносится вся вереница человеческих эмоций. Это чересчур, Элизабет не справляется. Она утыкается лбом в колени, собирается с силами, чтобы позволить Брай сказать или сделать то, зачем она пришла. Она чувствует, как Брай выходит на середину комнаты, слышит глухой звук, с каким та садится на ковер.

Брай устраивается поудобнее. Элизабет слышит ее дыхание, а затем слова:

— Хочу, чтобы ты знала: я не жду, что ты что-то скажешь или сделаешь. Я здесь ради себя.

Элизабет не двигается.

— Когда Клемми ослепла, я вела себя точно так же. Не могла вылезти из кровати. Чувствовала, что вокруг все обескровлено и мертво. Мне казалось, если я снова вернусь в мир, то принесу еще больше страданий, и я не могла, не могла этого вынести, и…

Ей не удается закончить предложение, но это и не нужно.

— Тогда я кое-что поняла, Элизабет. Я поняла, что, хотя мне ненавистна сама мысль о жизни, у меня нет выбора — я должна жить.

Элизабет не двигается, но чувствует, что ее лицо мокро от слез.

— Ты не можешь бросить своих детей, Элизабет. Ты должна показать им, что все можно исправить. Неважно, насколько глубоки их печаль, вина или стыд. Неважно, насколько сильно они облажаются. Все это поправимо, выживание у них в крови. Внутри у каждого из нас есть тьма. Но если ты уйдешь на самое дно, так далеко, что до тебя будет не достучаться, то утянешь их за собой, и они уже никогда не выберутся. Как и ты.

Голос Брай дрожит, но она продолжает:

— Пришло время встать, Элизабет. Пора принять душ и спуститься вниз, встретить их, когда они приедут домой. Ты нужна им, а они нужны тебе.

Элизабет впервые поднимает глаза на Брай. Они обе плачут, не сдерживая слез, но ни одна не протягивает руки к другой. Элизабет чувствует, как она растворяется, как слой за слоем тает от слез, которые струятся по ее щекам. Она чувствует себя такой старой… и вместе с тем обновленной. И еще она чувствует, как тугой узел страха распутывается, и впервые осознает, что ей придется выжить.



Клемми засыпает по дороге домой, привалившись к Клоду, который сидит рядом с ней на заднем сиденье. Мальчики, суровые, как монахи, уставились в окна, а Джек продолжает давать им указания:

— Не беспокойте маму, хорошо, ребята? Ей сейчас нужно много отдыха, чтобы быстрее поправиться, поняли?

Они так рвались домой, но сейчас Джек чувствует их замешательство. Атмосфера в машине напряженная. Джек в сотый раз притормаживает и думает, не повернуть ли обратно, к веселым рождественским огням и мишуре, в пахнущий хвоей дом родителей, вместо того чтобы ехать навстречу бездонному горю Элизабет. Джеку хотелось бы рассказать им правду, хотелось бы признаться им, что ему тоже страшно. Страшно, что Элизабет оттолкнет или, еще хуже, не заметит их. Или уйдет еще глубже в себя, когда почувствует, что они рядом. Все-таки прошло уже несколько месяцев, и последнее лето, которое кажется теперь потерянным миром божьих коровок и солнечного света, осталось далеко позади. Прошло много месяцев с тех пор, как Элизабет укладывала детей спать или играла с ними в мяч. С тех пор, как она была той мамой, которую они хотят помнить. Они привыкли к новой жизни, дети ко всему привыкают, но трещины уже заметны… В конце четверти Джека вызвали в школу, потому что Макс ударил на площадке другого мальчика. Чарли стал непривычно замкнутым и раздражительным, а Клемми вчера внезапно расплакалась. Джек почти упал на дно отчаяния, когда она своими маленькими ручками стала вытирать слезы, бежавшие по его лицу. Он заплакал, пытаясь убедить ее в том, что она совершенно не виновата в том, что мамочка так устала и ей нужно так много отдыхать.

Джек знает, что если кто и обращался с Элизабет плохо, то это он. Он сам. Он ведь знал, что суд был затеян не ради создания прецедента или помощи другим. Для Элизабет это был единственный способ справиться с болью. Теперь-то Джек знает, что сдерживать злость гораздо легче, чем выносить горе. Он должен был остановить ее, не позволить зайти так далеко. Нет, нет, он до сих пор ничего не понял!.. Джек должен был остановить Элизабет семь лет назад: вот она кормит грудью крошечную Клемми, лицо у нее отсутствующее, под глазами круги от переутомления. Высоким напряженным голосом она убеждает его, что все в порядке, и, разумеется, он должен идти на работу, ведь у нее все замечательно. Семь лет она находилась в постоянном движении, все время занималась чем-то полезным, от затачивания карандашей Макса и Чарли до сбора подписей против строительства супермаркета. Иногда ее деловитость восхищала Джека, иногда пугала. Но вообще-то она должна была насторожить его. Ему следовало остановить Элизабет, но он этого не сделал, потому что ему вечно не хватало времени, чтобы придумать, как это сделать. Иногда бездействовать и грустить — это самое сложное.

Джек не представляет, что будет в ближайшие несколько часов, не говоря уже о месяцах. Те немногие друзья, которые после суда не отвернулись от них, советовали воспользоваться деньгами Коли и не загадывать вперед дальше чем на день. Другого варианта нет, говорили они, и в общем-то были правы. Рано или поздно им придется найти жилье попроще, где можно будет начать новую жизнь, — но не сегодня. Сегодня Джек должен просто привезти детей домой и убедиться, что его жена — видимая, но недосягаемая — не соскользнет под непробиваемый лед своего горя.

Клемми просыпается, когда Джек останавливает машину возле дома. Дом номер десять, вместе с неосвещенным девятым, единственные на улице не украшены к Рождеству и не сияют гирляндами. Даже новые жильцы из соседнего дома выставили в окне маленькую серебряную елочку. Мальчики с любопытством и легким смущением смотрят на свой дом, а Клемми, положив руку на голову Клоду, спрашивает: «Пап, мы уже дома?»

Джек выдыхает с облегчением: хорошо, что он забыл выключить свет внизу — дом выглядит не так мрачно. Дети поворачиваются к нему, ожидая ответа. Он открывает машину и как можно бодрее восклицает: «Мы дома!» Он берет на руки зевающую Клемми, а Чарли вдруг резко отстегивает ремень, распахивает дверцу машины и с радостным криком бежит к крыльцу.

Джек держит Клемми на руках, вокруг вьется Клод, и Джек не видит, чему Чарли так обрадовался. Но потом Макс вытягивает шею и кричит: «Мама!»

Еще не успев сам ее увидеть, Джек тоже бежит. Клемми смеется у него на руках: она не видит, но знает — мама здесь, стоит в дверях, широко раскрыв объятия им навстречу.

13 января 2020 года

Грузчики не останавливаются поболтать или выпить чаю, они чувствуют, что Брай хочет уехать как можно быстрее и незаметнее. Им доплатили за раннюю погрузку пока еще темно, чтобы избежать лишних взглядов. Место, которое когда-то воплощало собой свободу, теперь превратилось в тюрьму, где за Брай и Эшем постоянно наблюдают. Люди здесь всегда будут шушукаться у них за спиной и показывать пальцем. Это место больше никогда не будет их домом. Небо постепенно окрашивается в цвет грязной воды. Эш выходит из дома, помогает грузчикам вынести огромный скрученный ковер из гостиной. От прежних соседей (за исключением Розалин и Роу) ничего не слышно. Все решили сделать вид, что никогда не пили вино друг у друга в саду и не нянчились с Альбой. Два года, прожитые на этой улице, — будто пятно, которое другие решили не замечать. Но семья Брай потеряла слишком многое, чтобы беспокоиться еще и об этом. На этой улице они стали притчей во языцех. Что ж, так тому и быть.

Последний час Альба торжественно ходит из комнаты в комнату, гладит стены и прощается со скрипучими ступенями, стеной в туалете, которую разрисовывала фломастерами, и другими секретными местами. Брай боялась, что дочь расстроится или придет в замешательство, когда увидит их старый дом опустевшим и безжизненным. Однако Альба слишком интересуется будущим, чтобы беспокоиться о прошлом.

Небо начинает сереть, и тут Брай замечает, как в окне Джейн качнулась занавеска. Если она и следит за ними, то с безопасного расстояния. Брай отворачивается. Пока грузчики запихивают ковер в фургон, Эш вытирает пыльные руки о джинсы и говорит:

— Ну, кажется, все. Все погрузили.

Одной рукой он обнимает Брай за плечи, и они молча смотрят, как грузчики проверяют, все ли в порядке, надежно ли упакованы вещи для перевозки в квартиру. Пока еще это просто квартира, но каким-то чудесным образом скоро должна стать домом. Оба поворачиваются к входной двери, чтобы посмотреть, как Альба в последний раз прыгает по ступенькам.

— Я сказала «до свидания», — уверенно говорит она и берет Брай за руку. — Можно тепель блинчики?

Брай сжимает ее ладошку и уже готова идти к машине, когда дальше по улице кто-то выволакивает из боковой калитки мусорный бак и катит его по тротуару, туда, где столпились другие баки. Повинуясь новому инстинкту, Брай не поднимает голову и продолжает вести Альбу к машине, но та вдруг поднимает руку и указывает на мужчину, который развернулся и идет обратно к дому — на того, кто фыркал ей в животик и подарил первый самокат. Высоким восторженным голоском она кричит:

— Дядя Джек! Дядя Джек!

Верткая, как рыбка, ладошка Альбы выскальзывает из руки Брай, и, несмотря на окрики родителей, девочка сжимает руки в кулачки и начинает молотить воздух, пока бежит к своему старому другу. Джек, в халате и шлепанцах, замер. Замерли и Брай с Эшем. Что они сделают? Секунду Джек задумчиво смотрит на Альбу, а затем оборачивается и что-то кричит кому-то внутри дома. Альба останавливается, не добежав до Джека. Брай хватает за руку Эша — Клемми, нащупывая недавно установленные перила, начинает медленно спускаться по ступенькам крыльца. Она подросла, а струящиеся по спине волосы стали еще гуще. Брай делает шаг, чтобы подойти к ним, но Эш ее останавливает.

— Давай просто посмотрим, — шепчет он.

Альба уже добежала до ступенек, Джек остался слегка позади, возле баков, но он ее уже не интересует. Она слегка подпрыгивает, когда Клемми спускается с последней ступеньки, и в тот же момент на крыльце появляется Элизабет с кружкой чая в руках. Девочки впервые встретились после дня рождения Клемми в июле. Альба, дрожа от возбуждения, подходит ближе к Клемми, и та на секунду задумчиво наклоняет голову. А затем Альба говорит что-то, отчего Клемми улыбается, делает шаг к Альбе и кладет руки ей на лицо. Они какое-то время стоят так, потом Альба начинает трястись от смеха, и Клемми тоже хихикает. Тогда Альба отворачивается от девочки, которую называла сестрой, кричит: «Пока, Лемми!» — и машет ей, а затем разворачивается и вприпрыжку бежит к другому концу и другому началу.

Благодарности

На обложке этой книги стоит только одно имя, но на самом деле их должно быть несколько. Во-первых, я хотела бы поблагодарить своих сыновей за то, что они облегчили процесс написания книги, и за то, что ради них мне пришлось принимать непростые решения, с которыми сталкиваются и мои персонажи. Я очень вас люблю. Я также глубоко признательна моему мужу, Джеймсу Линарду за то, что он каждый день сидел с нашим малышом во время первой, самой длинной и самой тяжелой для нас самоизоляции, чтобы я могла писать. Его неподдельный интерес к выкапыванию червей не знает границ.

Я безгранично благодарна моему агенту, неукротимой Нелл Эндрю, за ее мудрые рекомендации, безоговорочную поддержку и нежелание пудрить кому-либо мозги.

Огромное спасибо Фрэнки Грей за самоотверженность и особое отношение к этой книге. Мне было невероятно приятно получить опыт работы с Фрэнки и всей командой издательства Transworld, включая Имоджен Нельсон, Вив Томпсон, Джоша Бенна, Фила Эванса, Лауру Риккетти, Лауру Гэррод, Эмили Харви, Гэри Харли, Тома Чикена, Луизу Блейкмор и моего редактора Клэр Гатзен. Спасибо вам.

Большое спасибо Беси Келли за чудесный дизайн обложки и Беки Шорт и Луи Пателю за невероятную поддержку.

Спасибо Кейт Линч и Хлое Мортенсен за советы, которые они давали мне, пока я писала книгу.

Спасибо моей подруге Джейн Уистлер, которая слушала, делилась своим мнением и смеялась. Я скучаю по тебе.

Я глубоко признательна своим родителям, Санди и Эдварду Элгарам, за то, что они всегда нас любили и никогда не сдавались.

Спасибо моим друзьям, знакомым и моим сестрам.

Спасибо всем-всем, кто обсуждал со мной свой опыт и отношение к прививкам, от незнакомых людей до медицинских работников и близких друзей. Вы помогли мне и вдохновили больше, чем можете себе представить.

Также хочу отдать должное всем, кому приходилось принимать тяжелые решения, касающиеся других людей. Это непросто, но знайте, что вы не одиноки.

Наконец, спасибо тебе, читатель, за то, что сделал все это возможным.

Об авторе

Получив образование в Эдинбургском университете, Эмили Эдвардс работала в аналитическом центре в Нью-Йорке, а затем вернулась в Лондон, где устроилась в крупную благотворительную организацию, поддерживающую женщин, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Сейчас она живет в городе Льюис (Восточный Сассекс), со своим невероятно терпеливым мужем и двумя невероятно энергичными сыновьями.

Информация от издательства

Переводчик Иван Авраменко

Литературный редактор Ольга Туманова

Корректор Татьяна Глазкова

Верстка Александр Буслаев

Выпускающий редактор Мария Рожнова