– Два раза отвергнуты в течение одного года. – Доктор Юнг указательным пальцем поглаживает усы. – Должно быть, вам пришлось очень трудно, мисс Джойс.

– Беккет теперь тоже лечится психоанализом, доктор. Как и я. Прямо сейчас. Три раза в неделю, в Лондоне. Разве это не странное совпадение? Мы оба лечимся, делаем одно и то же в одно и то же время. – Всю неделю я думала о Беккете, и он снился мне каждую ночь. Обсуждает ли он меня со своим доктором, как я его? Думает ли обо мне, как я о нем? Мучают ли его сны обо мне, как меня? Может, это еще одно предзнаменование?

– Вы верите, что обладаете даром ясновидения – повлиял ли на него каким-либо образом отъезд мистера Беккета? – Доктор Юнг встает и начинает, как обычно, кружить по кабинету. Большая синяя муха ползает по окну и сердито жужжит. – Не усомнились ли вы тогда в своих «силах Кассандры»?

– Может, Беккет все же моя судьба. – Я неуверенно замолкаю. И вдруг вспоминаю, что произошло вчера. Баббо снова напомнил мне о моих способностях видеть будущее. Я предложила ему начать курить трубку. Это более солидно, чем сигареты, больше подходит такому эрудированному человеку, как он, сказала я. После того как я вернулась в санаторий, баббо пошел в парк и присел на скамейку. А когда собрался уходить, то заметил, что рядом лежит трубка. Но я не могу рассказать об этом доктору Юнгу, потому что он не должен знать, что баббо все еще в Цюрихе. Нет, это наша маленькая тайна, моя и баббо.

– Насколько важны были танцы для состояния вашего разума в тот период?

– Танцы помогали мне говорить без слов. В то время я этого не осознавала, но они были моим спасательным кругом, доктор. – Я смотрю на окно. Муха продолжает биться о стекло с возрастающей радостью. Иногда на ее блестящее ярко-синее тельце падает луч света, и жужжание становится громче и настойчивее.

– Я считаю, что вы очень творческая личность, мисс Джойс. И мне кажется, что эту часть своей натуры вы выражали через танец. Возможно, когда вы танцевали, ваша мать завидовала вам сильнее, чем обычно?

– Завидовала чему? У нее было все… красота, баббо, дети, жизнь, в которой были смысл и значение. С чего бы ей мне завидовать?

– Ваш отец говорил мне, что подозревал миссис Джойс в том, что она втайне завидует вам. Вы были молоды, талантливы, красивы. Умела ли она танцевать, или петь, или рисовать и играть на фортепиано? Была ли она музой для его новой книги? Скажите мне, мисс Джойс.

Муха загудела с особенным остервенением и, я бы даже сказала, с отчаянием. Я отворачиваюсь от доктора и рассматриваю окно. Муха запуталась в паучьей сети и безнадежно бьет тонкими крылышками, пытаясь выбраться. Липкие нити окружают ее со всех сторон.

– О, какое это имеет значение! Все, что я делаю, – это говорю, говорю, говорю без остановки. Почему вас не заботит физическая активность? Почему ваше так называемое лечение не подразумевает какого-либо движения или занятий спортом? – Я встаю и приближаюсь к доктору Юнгу. Он отступает назад, и в выражении его глаз появляется настороженность. И все это время муха жужжит, жужжит и жужжит.

– Мисс Джойс. Мои ассистенты наблюдали за вами в течение нескольких недель, и они не видят причин, по которым вы не могли бы вернуться к нормальной жизни. – Доктор заходит за стол и жестом предлагает мне сесть в кресло. – Но чтобы психоанализ принес плоды, мы должны исследовать глубины вашего подсознания. Можете ли вы встретиться лицом к лицу с вашим подсознанием? Можете ли вы принять то, с чем столкнетесь? Это может потрясти вас. Шокировать. Вы готовы пройти сквозь тень долины смерти?

– Долину смерти? – словно эхо, повторяю я и быстро моргаю.

«Почему эта муха не перестанет жужжать? Я не могу сосредоточиться на словах доктора… жужжит, жужжит… в моей голове… голоса… жужжат…»

– Именно. Столкнуться с тайнами подсознания нелегко. Некоторые на это не способны. Но это необходимо, если мы хотим вернуть вас в мир. Мне нужно знать, достаточно ли у вас для этого жизненных сил. Выносливости. – Он делает паузу и снова поглаживает усы.

«Почему муха не отвлекает его? Не сбивает с мысли?»

– И должно произойти кое-что еще, чтобы психоанализ сработал. Я считаю, что вы «застряли» в психике своего отца. Словно запутались в его сетях. Я неоднократно просил его оставить Цюрих, чтобы процессу трансформации, который крайне важен для того, чтобы мое лечение оказалось успешным, ничего не мешало.

– Но он уехал. – Я зажимаю уши руками, чтобы не слышать муху.

«Когда она прекратит жужжать? Моя голова едва не лопается от этого лихорадочного жужжания…»

– Не лгите мне, мисс Джойс. Он скрылся в отеле «Карлтон» в Цюрихе, и я не смогу продолжать лечить вас, пока вы оба ведете себя подобным образом. Я снова попросил его уехать. Если он и теперь этого не сделает, я буду вынужден отказаться от вас как от пациентки. – Доктор берет со стола свою толстую тетрадь для записей, подходит к окну и шлепает ею по стеклу. А затем тетрадью же стряхивает раздавленную муху на пол. – Это мое требование. Ваш отец должен покинуть Цюрих.

По мне пробегает паническая дрожь. «Если баббо уедет из Цюриха, как я смогу его вдохновлять? Кто будет подавать ему идеи, в которых он так отчаянно нуждается? И кто будет навещать меня? Я буду сидеть под замком и без друзей – опять. Работа над его великим произведением застопорится – опять». Я обвожу глазами кабинет и вдруг замечаю на полу муху. Она раздавлена, но не до конца.

Одна лапка продолжает дергаться… дергаться…

– Вы и в самом деле femme inspiratrice[24] вашего отца. Его анима. Не могу этого отрицать.

– Анима?

Я не в силах оторвать взгляда от мухи на полу под окном. Почему у нее не перестает дергаться лапка? Почему доктор не убил ее по-настоящему? Сразу, без боли и страданий? Дергается… дергается… Когда она кончит дергаться?

– Внутри у каждого мужчины есть некий вечный образ женщины… он живет в подсознании, конечно, и всегда проецируется на женщину, которую он любит. Это и есть анима, и она служит мостиком к творческому началу, к бессознательному. – Доктор Юнг замолкает. – Вы меня слушаете, мисс Джойс?

Он подходит к окну, нагибается, берет муху за порванное крылышко и бросает ее в мусорную корзину за письменным столом. Потом тяжело опускается в кресло. Его колени довольно громко поскрипывают.

– Давайте поговорим о вашем отце.

Я, словно в тумане, смотрю на доктора Юнга, сидящего за столом. Он барабанит пальцами по тетради и наблюдает за мной, прищурив глаза.

– Нет, – отвечаю я. – Не баббо живет в долине смерти. Он – единственный человек, который меня понимает. И единственный, кому я верю.

Я соскальзываю с кресла и присаживаюсь на корточки, пытаясь заглянуть в корзину для бумаг. Ее лапка все еще дергается? Я должна знать, жива муха или мертва… Я ползу по полу, пока корзина не оказывается прямо у меня перед носом. Где же муха? Где она?

– А кто живет в долине смерти, Лючия? Кто в долине смерти вместе с вами? – Доктор Юнг свешивается с кресла, так что его лицо переворачивается вверх ногами, как у летучей мыши.

«Почему он называет меня Лючией? Где муха? Где муха?»

– Кто вместе с вами в долине смерти? – настойчиво и резко повторяет он.

Я вижу муху в корзине. Ее расплющенное тельце неподвижно, лапки не дергаются. И яркая синева ее тельца кажется уже не такой яркой в тени корзины для бумаг. И тогда я вспоминаю, кто находится вместе со мной в долине смерти.

Доктор Юнг тоже слезает со своего кресла и садится рядом со мной. Огромная сгорбленная фигура. Под столом почти темно, как в коридоре в нашей старой квартире на Робьяк-сквер, как в кабинете баббо. Ставни закрыты, занавеси задернуты. Все эти квартиры, всегда темные, без единого луча света. От доктора пахнет соснами, мылом и трубочным табаком. Как приятно от него пахнет…

– Она мертва, – говорю я.

– Кто мертв?

– Муха. У нее больше не дергается лапка.

– Что случилось в долине смерти, Лючия?

Но уже слишком поздно. Я закрылась, ушла далеко-далеко, туда, где доктор не может меня достать. Где никто не может меня достать. Где никто не будет ковырять меня, чесать, отдирать, словно я – старая болячка. Нет, я не готова к тому, чтобы из меня выпустили кровь и подожгли.

– Мисс Джойс! Мисс Джойс, вы меня слышите?

На все ложится тень, все расплывается. И тьма заполняет мою голову, как черный дым горящего дома. Слова не выходят из моего горла. Я ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не чувствую. Ничего не осталось… только запах сосновых иголок… какой приятный запах… какой чудный запах…

Глава 18

Март 1931 года

Париж и Лондон



– Я знаю, что ты не готова снова вернуться на сцену, дорогая. – Киттен прислонилась ко мне и дотронулась до моей руки. – Поэтому у меня появилась другая мысль. Куда лучше.

– Я вернусь на сцену, когда избавлюсь от косоглазия. Мне просто нужна еще одна операция, только и всего. Мама говорит, что теперь мой глаз выглядит еще хуже, чем раньше.

Мы сидели на скамейке в Люксембургском саду и любовались нарциссами и первыми зелеными листьями. Недавно прошел дождь, и теперь все казалось особенно чистым и блестящим.

– Я думаю, мы должны открыть свою собственную танцевальную школу, дорогая. – Киттен замолчала, взглянула на меня, и ее глаза были такими же яркими и сияющими, как мокрые листья на деревьях. – И придумать свою программу физических тренировок. Мы сами поставим все движения, все хореографические элементы. И назовем это «системой Джойс – Нил». Что скажешь, Лючия?

Да! Конечно! Я вскочила со скамейки, отряхнула свое мокрое пальто и принялась расхаживать перед скамейкой, крутя открытым зонтиком.

– Мы начнем с того, что будем давать частные уроки.

А когда наберем достаточно учеников, откроем школу Джойс и Нил. Или Институт танца и физической культуры Джойс и Нил!

– Точно, дорогая! – Киттен тоже подпрыгнула и присоединилась ко мне.

Мы ходили туда и обратно по дорожке, и гравий поскрипывал у нас под ногами. Неуверенные, слабые лучи солнца пробились сквозь дымку и мягко осветили нарциссы и траву. В лужах отражалось бледно-голубое небо.

– Когда учеников станет много, мы сможем арендовать танцевальную студию. У меня столько идей для нашей «системы»! – Я на ходу крепко сжала ее руку. – Это будет смесь гимнастики, эвритмии и джазового танца. – Я поднялась на мыски и сделала пируэт, увлекая за собой Киттен.

– Мы можем использовать все свои знания! – Перевернувшись, она притянула меня к себе, будто собралась увлечь в вальсе по Люксембургскому саду. – Балет, джаз, импровизацию – все, чему мы научились. Я уже начала составлять программу, и, думаю, если нам удастся закончить ее на следующей неделе или около того, мы сможем приступить к поиску учеников в мае. Как ты считаешь, дорогая?

– Нам понадобится визитная карточка! Что мы на ней напишем?

– Я думаю, «ФИЗИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА». А под этим – «ЧАСТНЫЕ УРОКИ». А затем телефонный номер. А уроки мы будем проводить у меня дома.

Я крутанула зонтом, а потом подняла его вверх, как флаг победы. Россыпь мелких дождевых капель полетела с фестончатой оборки, я подняла голову и увидела бледную радугу, протянувшуюся дугой по всему небу.

– Я спрошу маму, можно ли написать на карточке наш номер телефона. Ведь у нас дома всегда кто-то есть. О, Киттен, я так рада!

– Представь, что будет, если наша система окажется действительно успешной? Мы будем управлять собственной школой танцев. Это будет просто божественно, не правда ли?

– Да, – согласилась я. Я уже думала о своей независимости и свободе. И в этот раз провала не будет. Я твердо намеревалась сделать все, чтобы добиться успеха. Я стану мисс Лючией Джойс, основательницей Института танца и физической культуры Джойс – Нил. Не миссис Колдер, или миссис Беккет, или миссис Фернандес. Не чья-то муза. Просто я, я сама, собственной персоной. И я не допущу провала.

Следующие две недели мы с Киттен работали над нашей системой, придумывали разные последовательности движений, позиции для укрепления мышц и чувства равновесия. А когда программа показалась нам вполне удовлетворительной – да что там, мы обе были ужасно ею довольны, – я спросила маму, можем ли мы использовать номер телефона квартиры на Робьяк-сквер, чтобы принимать звонки, которые, несомненно, скоро начнут нам поступать.



Она сидела за кухонным столом, склонившись над клочком бумаги. Перед ней были расставлены все подарки миссис Флейшман за прошлый год: фарфоровый чайный сервиз, несколько шелковых шарфов, четыре граненых флакона духов и одиннадцать книг для баббо.

– Все эти штуки больше, чем двести фунтов, – самодовольно заметила она. – И это еще если не считать сигареты или вино.

– Что ты делаешь, мама?

– Подсчитываю, сколько стоят подарки вампирши. Тебе она тоже что-то дарила?

– Только ненужную ей одежду и вон тот шарф. – Я показала на шарф от Коко Шанель, который мама обернула вокруг фарфорового чайника.

– Что ж, думаю, если подарки будут поступать так же, я, может, и приду на свадьбу. – Мама потыкала воздух карандашом. – И тебе тоже разрешу пойти, Лючия.

Но мне не хотелось думать о неизбежной свадьбе Джордже, поэтому я лишь кивнула и спросила:

– Мама, можно я напишу телефонный номер нашей квартиры на наших визитных карточках? Пожалуйста!

– Каких еще визитных карточках? – Она еще раз оглядела подарки и смачно причмокнула губами.

– Мы с Киттен хотим давать частные уроки танцев, и нам понадобится номер телефона, по которому люди смогут с нами связаться.

– Так вот что вы двое задумали! А я-то гадала, к чему все эти шепотки и разговоры в спальне! Можешь дать наш номер, но непременно укажи часы, когда звонить. У меня нет желания отвечать на звонки днем и ночью или записывать сообщения, когда Джим пытается работать. И что скажет твой отец об этой глупой затее?

– Я ему еще не рассказала. Он так занят со своими юридическими книгами.

Мама повертела на пальце обручальное кольцо и взглянула на меня.

– Да, лучше его не тревожить. Он опять начнет распевать песни о переплетном деле, только и всего.

– Я попрошу звонить нам только с двух до трех и буду сама сидеть этот час возле аппарата. Каждый день. Я обещаю.

– А как же твои танцы в школе Маргарет Моррис? Я не хочу, чтобы ты болталась тут целыми днями без дела и мешала мне.

– Я сказала им, что ухожу. Мне нужно сосредоточиться на нашей с Киттен работе. – Я незаметно стала пятиться к двери. Времени на болтовню у меня не было. Начиналась новая глава в моей жизни, и мне нужно было торопиться в печатную мастерскую, пока мама не передумала.



Четыре дня спустя принесли карточки. И как же элегантно они смотрелись! Небольшие прямоугольники плотного белого картона с нашими именами, набранными черным шрифтом. Внизу был телефон квартиры на Робьяк-сквер и вежливая просьба звонить между двумя и тремя часами дня. И на ней было мое имя! Не миссис Александр Колдер, не миссис Сэмюэль Беккет, а Лючия Джойс, преподавательница танцев для частных лиц. Основательница Школы танцев Джойс – Нил. Я убрала коробку с карточками в свой гардероб – их было ровно двести штук, – но потом вспомнила о маме и баббо и сунула несколько в карман. Я подарю им по карточке и дам еще несколько, чтобы они передали их своим друзьям. Но прежде я позвоню по телефону Киттен и расскажу ей, какие у нас восхитительные, потрясающие визитные карточки!

– У них такой современный и модный вид, – выдохнула я в трубку. – Шрифт, что мы выбрали, великолепен! Подходит идеально. Когда ты сможешь прийти и взять часть себе? И когда мы начнем раздавать их людям?

– Я приду завтра утром, дорогая. И думаю, у нас уже есть первая ученица. – Киттен даже пискнула от волнения.

– Это прекрасно! Кто? – Я тесно прижала трубку к уху, чтобы не упустить ни слова. Передо мной, за окном, высилась Эйфелева башня. На ней как раз начинали загораться огни, этаж за этажом, освещая парижское небо.

– Подруга моей матери. Она хочет научиться танцевать. Что ж, она обратилась в самое подходящее место! Система Джойс – Нил готова штурмом взять Париж!

Смех Киттен пронесся по телефонным проводам, и я тоже захохотала, словно она заразила меня весельем. Потом я сказала, что мне пора идти, и повесила трубку. Мне не терпелось сделать маму и баббо первыми официальными получателями наших чудесных визитных карточек.

Не успела я положить трубку на рычаг, как баббо позвал меня в столовую. Я мгновенно поняла: что-то произошло. Мама сидела за столом с вытянувшимся лицом и плотно сжатыми, как завязанный кошелек, губами. Ее руки были сложены на коленях, и она шумно сопела носом.

Баббо жестом велел мне сесть и прочистил горло. Мой взгляд перелетел от мамы к нему. Я опустила руку в карман и осторожно сжала тоненькую пачку карточек. Наступала новая глава моей жизни, и, что бы ни сказали родители, они не смогут ничего изменить.

– Лючия, я написал домовладельцу, что оставляю квартиру на Робьяк-сквер, – очень медленно и четко произнес баббо.

– Но ты не можешь этого сделать, – еле слышно выдавила я. – Наши визитные карточки уже напечатаны, и на них указан телефон этой квартиры. Ты должен сказать об этом домовладельцу – немедленно. Смотри! – Я вытащила из кармана карточки и дала одну маме и одну баббо.

Он посмотрел на нее и нахмурился.

– Что ж… ну… они тебе не понадобятся, – сухо заметила мама и вернула мне карточку. Она с особенным значением посмотрела на баббо, и я увидела, как движутся его губы и дрожат темные мешочки под глазами.

– Что т-ты… имеешь в виду? – заикаясь, выговорила я и обвела родителей диким взглядом.

– Нам нужно на некоторое время уехать. Всем троим. Мы проведем лето в Лондоне. – Баббо замолчал и беспомощно посмотрел на маму, но она упорно уставилась в стол, отказываясь встречаться с ним глазами.

– Но я не хочу ехать в Лондон. Я хочу остаться здесь, на Робьяк-сквер! – По мере того как слова баббо доходили до моего сознания, я говорила все громче и громче. – Мои ученики будут звонить сюда! Это единственное место, где мы прожили дольше, чем несколько месяцев! Я никуда не еду!

– Боюсь, ты вынуждена поехать. Я и твоя мать едем в Лондон, потому что это необходимо, и ты едешь тоже. – Баббо тяжело вздохнул и закрыл глаза.

– А я вам говорю, что никуда к черту не поеду! – Я грохнула кулаком по столу. – Я останусь с Киттен, или миссис Флейшман, или с любыми из твоих подобострастных рабов – с кем угодно, кто согласится меня приютить.

– Лючия! Не смей говорить так с отцом! – Глаза мамы напоминали гранит. Но потом она повернулась к баббо и сказала: – Это все твоя вина, Джим. Таскать нас по всей Европе, так и не завести своего угла. Чего теперь еще ожидать?

– А что Джорджо? Он тоже едет?

– Он будет жить с миссис Флейшман, ведь они все равно что уже женаты. Нужны только мы, так ведь, Джим?

Я в изумлении посмотрела на баббо. Его глаза были закрыты, но адамово яблоко дергалось, а руки, унизанные перстнями, постоянно двигались, словно не могли успокоиться.

– Вы чего-то недоговариваете, – с подозрением протянула я. – Зачем мы должны ехать в Лондон? Это как-то связано с твоей новой книгой? – Я вспомнила слова Сэнди об отце и его «грязных» книгах и взглянула на него с нескрываемым отвращением.

– Нет-нет. Дело совершенно не в этом. – Он открыл свои молочного оттенка, налитые кровью глаза и бросил на маму умоляющий взгляд.

Мама прищелкнула языком и потерла ладонью лоб.

– Мы должны поехать в Лондон, чтобы пожениться. Вот. Я это сказала. Это связано с законом, и только.

Я застыла на месте, не в силах пошевелиться, пока мой мозг медленно впитывал ее слова. Что за бессмыслицу они оба несут? Может, они разом сошли с ума?

– Вы, кажется, не понимаете. – Я решила сделать еще одну попытку. – Мои ученики будут звонить сюда. Сюда! Я открываю школу танцев. Киттен и я разработали целую программу. Мы занимались этим весь последний месяц и потратили на визитные карточки все наши сбережения. Я не могу никуда ехать. И в любом случае вы уже женаты, так что не говорите глупостей.

– Мы женаты… не как следует, – резко возразила мама. – Я не знаю, почему ты молчишь, Джим, а все разговоры и объяснения достаются мне. – Она оглядела белое лицо баббо и покачала головой, с негодованием приподняв брови.

– Твоя мать и я должны пожениться. В Лондоне. – Баббо вынул из кармана сигарету, сжал ее губами, прикурил и глубоко затянулся.

Ничего не понимая, я посмотрела на левую руку мамы. На четвертом пальце тускло поблескивало золотое обручальное кольцо. Перед моим внутренним взором пронеслись все годовщины их свадьбы, которые мы праздновали. Каждое восьмое октября. Особенно ярко мне припомнился их двадцатипятилетний юбилей и роскошная вечеринка, которую устроила мисс Бич по этому поводу. Мама тогда купила мне платье горохово-зеленого оттенка, и я надела к нему довольно смелый фиолетовый тюрбан и накидку, одолженную у Киттен.

– Что это значит «женаты не как следует»? Зачем вам жениться еще раз? Почему мы должны уехать? Я ничего не понимаю. – Я скрестила руки на груди и недоуменно нахмурилась.

Баббо затянулся сигаретой и снова жалобно посмотрел на маму. Но она лишь покачала головой и плотнее сжала губы.

– Вы поженились восьмого октября тысяча девятьсот четвертого года. Всем это известно. И мы всегда отмечаем эту дату. Вы – мистер и миссис Джойс. И мама носит обручальное кольцо.

– Все не так просто, – выговорил баббо и замолчал. Цилиндрик пепла упал на его жилет с цветочным рисунком.

– Ох, да скажи ей уже прямо, Джим, или мы будем сидеть тут весь день. Просто скажи! – раздраженно воскликнула мама.

– Ты и Джорджо – незаконнорожденные. И нужно, чтобы вы стали нашими законными детьми, чтобы дети Джорджо и Хелен могли по праву носить фамилию Джойс. – Баббо устало затушил сигарету и наконец повернулся ко мне: – Восьмое октября – это день, когда мы с твоей матерью сбежали из Дублина.

Я смотрела в его бледное лицо, пытаясь осознать всю важность сказанного. Шок, ужас и нежелание верить – эти чувства вертелись, сталкивались и никак не желали укладываться в голове.

– Значит, я ублюдок? Это так? – Я закрыла лицо руками. Какое унижение, какой стыд, какая грязь! Я – никто, просто ублюдок. А они врали и врали. Все время врали. Врали годами.

– Мы обязаны пожениться в Лондоне, чтобы стать гражданами Британии и сделать вас законнорожденными. А чтобы получить британское подданство, мы должны сделать вид, что собираемся там остаться. Так что я снял квартиру в Лондоне на пять месяцев. После этого мы сможем вернуться обратно в Париж. – Баббо закурил еще одну сигарету. Когда он зажигал спичку, его пальцы дрожали.

– Стало быть, я не Лючия Джойс? – Я с яростью посмотрела на него. – Я Лючия Барнакл, не так ли? Обыкновенный ублюдок Барнакл!

Баббо закрыл глаза.

– Ты станешь Лючией Джойс, как только мы поженимся.

– И вы врали всем столько лет! Что же мы, к чертовой матери, праздновали, если мы – ублюдки? – Я уже кричала, и из моего рта вылетали капельки слюны. – И как насчет всего этого дерьма – дескать, сначала свадьба, а потом все пакости? Ср… ирландские обычаи!

– Боже милостивый! Успокойся, Лючия. Это не конец света. Мы просто ненадолго уедем в Лондон. – Мама встала и отодвинула стул. – Мне-то все равно придется хуже всех. Моя собственная мать не будет со мной разговаривать до конца своих дней. Что уж говорить об остальной моей ирландской родне.

– Что? – почти провизжала я. – Вы разрушили мою мечту! Я хотела основать свое дело с Киттен! Вы сказали мне, что я – ублюдок! Ничуть не лучше, чем нежеланное шлюхино отродье! Я узнала, что вы врали мне – каждому человеку на свете – всю мою жизнь! Вы лишаете меня единственного места, которое я считала домом! И ты говоришь, что это не конец света? Что тебе придется хуже? Может, для тебя это и не конец света, но для меня это чертов конец всего! Мой мир разрушен! – Я вытащила из кармана визитные карточки и швырнула их в нее. И оттолкнула свой стул с такой силой, что он полетел на пол. Я ударила его ногой и рванула мимо мамы, оттолкнув ее с дороги, так что она потеряла равновесие и чуть не упала.

На пороге я остановилась и посмотрела на баббо. С его лица совсем сбежала краска, и он выглядел совершенно больным. На секунду я замерла. Но тут же вспомнила, что все это – его вина, что он и мама разрушили мою жизнь.

– Не волнуйтесь за меня! – крикнула я, открыв дверь. —

Я всего лишь жалкий ублюдок!

Я захлопнула дверь со всей силой, на которую была способна, и побежала в свою спальню. Там я вынула из гардероба коробку с карточками, открыла окно и выбросила их. Они посыпались на землю, кружась и порхая, словно слишком большие конфетти. Прохожий в цилиндре поднял голову и с любопытством взглянул вверх.

– Не волнуйтесь за меня – я всего лишь ублюдок! – прокричала я ему сквозь рыдания. Мужчина быстро отвел глаза, ускорил шаги и скрылся за углом. – Ублюдок, и ничего больше! – Мой голос разнесся над кривыми крышами Парижа, и ветер подхватил мои слова.

Когда мое сердце перестало колотиться, а ярость улеглась, я забралась в постель, с головой накрылась одеялом и безутешно заплакала. Я не стала миссис Сэмюэль Беккет. Я не стала миссис Александр Колдер. А теперь я даже не мисс Лючия Джойс. Я ублюдок Барнакл, лишенный всех прав и ограбленный.

Мне вспомнились все лживые слова, которые говорили мне люди, которых я любила. И которые, как я думала, любили меня. Сколько вранья, сколько обмана. Джорджо лгал мне. Беккет лгал мне. Сэнди лгал мне. И мои собственные родители лгали мне – всю мою жизнь. Я плакала, плакала горько, навзрыд и думала, что слезы никогда не кончатся.

Позже, намного позже, я услышала, как мама заворачивает и укладывает фарфор, а баббо снимает со стен фамильные портреты. И поняла, что все по-настоящему. Мы едем в Лондон.

Глава 19

Май 1931 года

Лондон



– Но ты обещал, что никто ничего не узнает, Джим! Ты обещал! – Мама раздвинула грязные кружевные занавески и посмотрела на целую очередь газетных репортеров, выстроившихся внизу. Некоторые принесли с собой одеяла и маленькие подушки, как будто собирались разбить лагерь у наших дверей. Она принялась расхаживать по крошечной, дурно пахнущей гостиной в квартире на Кэмден-Гроув, в Кенсингтоне. При этом она то и дело заламывала руки, а ее глаза делались странно блестящими, как будто она вот-вот заплачет. Однако она не заплакала.

Дверной звонок не умолкал весь день. Первый газетчик появился уже через два часа после того, как баббо подал заявку на разрешение на брак (он сделал это за двадцать четыре часа до свадьбы, в наивной попытке сохранить тайну). Затем они стали приходить один за другим, без конца звонить в дверь, кричать сквозь щель в почтовом ящике, бросать в окно мелкие камушки. В конце концов, когда мы решили, что они убрались на ночь, баббо настоял на том, чтобы мы вышли поужинать – втроем. Однако вернувшись в полночь, мы обнаружили еще одного репортера. Он сидел на ступеньках, прикрыв подтянутые к груди колени одеялом. Мы быстро обошли его и скрылись внутри, а вслед нам посыпался град вопросов.

– Что нам делать, Джим? – простонала мама. – Завтра это будет во всех газетах: Нора Барнакл, сорока семи лет, мать двоих ублюдков, наконец-то выходит замуж!

– Ублюдок – это я. И это я буду во всех газетах. Ублюдок Джойсов. А потом мне придется отправиться в какую-то художественную школу и сидеть в комнате, полной людей, которых я не знаю, а они станут показывать на меня пальцами и ухмыляться. Это намного хуже. А главное, я в этом не виновата! Я ничем такого не заслужила!

– Нам нужно поспать. – Баббо потеребил ухо. У него было отстраненное, непроницаемое лицо.

– Как, ради всех святых, мы будем спать, когда вокруг нас все эти газетчики? И в спальне плесень на стенах. Не так проводят ночь перед свадьбой, нет, не так! Не стоило мне с тобой сбегать. Глупая, безмозглая дура – вот кто я была. Пусть это послужит тебе уроком, Лючия. Даже не дотрагивайся до мужчины, пока он не наденет тебе на палец кольцо. Все они скользкие мерзавцы. Все до одного!

– Вы ведь знаете, что я не пойду на свадьбу, не так ли? – Я внимательно всмотрелась в лица родителей, надеясь, что они не заставят меня пройти еще и через это. Сколько раз они настаивали на том, чтобы я делала то, чего не хотела!

– Конечно нет, Лючия, – мягко сказал баббо. – Пройдись по магазинам. Купи себе что-нибудь. Это все пустяки. Пара строк в одной-двух сальных газетенках, и ничего больше.

– О, так ты думаешь, да? Пара строк в двух сальных газетенках! Ну, надеюсь я, что ты прав. Мы вроде как не знаменитые актеры или еще чего в этом роде. Хотя ты, Джим, ты-то наверняка считаешь, что ты звезда. Да только это не так. Ты не стоишь и двух строк в этих… газетах.

– Баббо всегда прав, – заметила я.

– Ах, посмотрите-ка на нее. Всегда такая преданная. Всегда слушает каждое отцовское слово. Даже после того, как она узнала, что родилась ублюдком. – Мама пронзительно рассмеялась и вскинула подбородок.

– Что ж, если я и ублюдок, то это только по твоей вине! – крикнула я. – Может быть, если бы ты была подобрее и вообще получше, он бы на тебе и женился.

– Будет, будет, Лючия. Я уже говорил, у нас было нечто вроде свадьбы в Триесте. Когда мы сошли с корабля. – Баббо повертел пуговицу у ворота. В глаза он нам не смотрел.

– Ради Господа Бога, забудь ты уже об этой истории, Джим! Надеть на палец чертово золотое кольцо в насквозь завшивленной комнате отеля, где и крысе не развернуться, – вряд ли кто назовет это свадьбой. – Она с бешенством взглянула на баббо. Белки ее глаз сверкали в полутьме.

– Ну будет, будет. Успокойся. – Баббо глубоко вздохнул. – Завтра мы все узаконим и поженимся, и не будет никаких ублюдков. Спокойной ночи, Лючия.

Он взял маму за руку, и они оставили меня одну. Я свернулась комочком в кресле с запятнанной голубой обивкой, прислушиваясь к мышам, что скреблись за стеной. Часы пробили час – единственный гулкий удар, который эхом пролетел по всей квартире. Сырой, пустой квартире, где мы должны были начать жизнь заново – как респектабельная, законная семья.



На следующее утро я проснулась рано – меня разбудил грохот лондонского подземного поезда, линия которого проходила прямо под нашей квартирой. Мама уже встала и одевалась для «свадебной церемонии». Она купила себе новый дорогой наряд, сшитый по последней моде, – летящую юбку, которая едва прикрывала ее колени, и узкое, по фигуре, пальто с модными манжетами. Несмотря на то что на улице был теплый, почти летний день, она настояла на том, чтобы надеть свой любимый воротник из лисы и шляпку-клош. Ее она надвинула чуть не на глаза.

– Чтобы никто меня не видел, – заметила она с натянутой улыбкой.

Прибывший юрист сообщил, что наша история стала главной статьей в «Дейли миррор» и что толпы фотографов с Флит-стрит поджидали родителей не только возле Кенсингтонского отделения регистрации браков, но и вдоль всей Кэмден-Гроув.

– Я могу провести вас мимо репортеров, но, если только у вас нет задней двери, очень не советую мисс Джойс выходить из дома, – сказал он.

Так что я согласилась остаться в осажденной квартире, как заключенный в тюрьме.

– Порисуй немного. Это успокаивает твои нервы, – посоветовала мама, в третий раз припудривая нос.

– Однако приготовьтесь к худшему, – добавил юрист. – Там будут люди из всех воскресных газет, а у них много страниц, так что им нужно их чем-то заполнить. – Он передал баббо свернутую в трубку «Дейли мейл» и сказал взглянуть на страницу номер три.

– Ох, Джим, читай вслух, – пискнула мама.

– «В одно из лондонских отделений регистрации браков было подано заявление о предстоящем бракосочетании мистера Джеймса Августина Алоизиуса Джойса, сорока девяти лет, из Кэмден-Гроув, Кенсингтон. – Баббо сделал паузу и обвел нас глазами, словно он стоял на сцене, а мы были его жадно слушающей аудиторией. – Объявлено имя невесты – Нора Джозеф Барнакл, сорока семи лет, проживающая там же. Мистер Джойс – автор произведения „Улисс“. Согласно справочнику „Кто есть кто“, он заключил брак в 1904 году с мисс Норой Барнакл из Голуэя. – Он снова замолчал. Его губы шевельнулись, как будто он старался подавить улыбку. – Адвокат мистера Джойса вчера заявил следующее: „По причинам, связанным с завещанием, было решено, что партнеры должны сочетаться браком согласно английским законам“».

– Что это значит – «по причинам, связанным с завещанием»? – спросила мама.

– А. – Баббо поправил галстук-баб очку. – Это была моя идея. На самом деле это ничего не значит, но звучит внушительно, верно? – Он был необыкновенно доволен собой, и на минуту мне подумалось, что он наслаждается всем этим – игрой с законами, жонглированием словами, вниманием и шумихой.

– Мистер Джойс решил, что это выражение расплывчато, но кажется важным и похоже на юридический термин, и это должно сбить их с толку. Посмотрим, как сработает, – неуверенно произнес юрист.

Но мама согласно закивала головой, и баббо польщенно улыбнулся.

– Мне нравится, как сказано про имя невесты, – хихикнула мама. – Мисс Нора Барнакл из Голуэя – в «Дейли мейл», рядом с именами кинодив!

– Время отплывать, моя обворожительная невеста. – Баббо с усмешкой аккуратно пристроил под локоть трость.

Я стояла и смотрела на них с мрачным лицом, но они меня не замечали. Они готовились к битве с фотографами и репортерами. Наконец они вышли из квартиры, так и не взглянув на меня. Мама поправляла шляпку и засовывала под нее выбившиеся пряди, баббо, очень прямой, то так, то этак склонял голову, пытаясь достичь наилучшего эффекта.



На следующее утро я проснулась под их смех и приглушенные голоса. Они сидели в гостиной, окруженные газетами.

– Какой ты вышел злой на этой фотографии, Джим. – Мать фыркнула от смеха и помахала перед баббо «Ивнинг стандарт». – И видишь, какие у меня красивые ноги! Я очень довольна, что все-таки купила эту юбку. А ведь сомневалась! Думала, она слишком короткая. Понимаешь, слишком короткая, чтобы выходить в такой замуж! – Она захихикала, как девчонка.

– А взгляни на это, Нора. Они называют тебя Нора Барнакл, незамужняя. – Баббо пододвинул к ней «Санди экспресс». Его глаза блестели от удовольствия.

– Ах ты, негодный мальчишка! – Мама погрозила ему пальцем. – Ты наверняка думаешь, что теперь сможешь продать больше книг, бьюсь об заклад.

Баббо не ответил. Он продолжал сиять.

– Или, может, ты вспоминаешь те дни, когда я и вправду была незамужней девчонкой из Голуэя, Норой Барнакл? Ах, вот ведь гадкий, гадкий мальчишка! Что ж, теперь я просто обыкновенная миссис Джойс, и ты ничего не можешь с этим поделать. – Она жеманно протянула руку за газетой.

– Возрадуйся, о, миссис Джойс, более не печальная, лишенная жизненных соков старая дева, но счастливая, сочная, прекрасная жена, – фыркнул баббо. Его плечи тряслись от смеха.

– О-о-о, я и вправду чувствовала себя дурочкой, – жалобно протянула мать.

– А ты видела телеграмму от Джорджо? – Баббо передал ей тонкий конверт. – В Париже говорят, что свадьба – не более чем хитрый трюк, чтобы помочь издать книгу. – Он радостно хлопнул себя по бедру. – Мы повенчали мои работы, Нора, о, моя цветущая Флора.

Я, незамеченная, стояла у дверей и поражалась. Как они довольны собой! Это просто смешно. Я же чувствовала лишь отвращение и горечь, которые вскоре сменились злостью. Как быстро они преодолели свой стыд и неловкость!

В бешенстве хлопнув дверью, я скрылась в своей спальне.



Под одеялом было хорошо. Темно и тепло. Я ощущала себя семечком, глубоко захороненным в черной земле. Или трюфелем, бородавчатым и шершавым, уютно и тихо лежащим среди гниющих березовых листьев.

Пока я валялась в кровати, меня охватило странное чувство. Словно нечто внутри меня пробуждалось к жизни. Я вообразила, что это росток, пробивающийся наружу, или готовая раскрыться почка. Но ночью поняла, что это что-то совсем другое. Я не могла понять что или дать ему имя. Оно скреблось внутри и грызло меня. И под периной из гагачьего пуха, с узором из рассыпанных роз, я дышала, дышала и дышала.



Я стояла в вонючем полутемном коридоре в квартире на Кэмден-Гроув и ждала, когда раздастся дверной звонок. Беккет был в Лондоне, и он собирался зайти, чтобы поужинать с нами. Баббо осторожно спросил, не хочу ли я к ним присоединиться. Поначалу я застеснялась, но потом решила, что мне, может быть, полезно повидаться с ним. И показать ему, что он потерял благодаря своей глупости. Кроме того, у меня совсем не было друзей в Лондоне, никого, кто подходил бы мне по возрасту, с кем я могла бы поговорить или вспомнить прошлое.

Послышалось тоненькое дребезжание звонка. Я открыла дверь – и на пороге стоял он. Беккет. Зелено-голубые глаза за очками в проволочной оправе, нос, похожий на клюв, худое лицо, которое по-прежнему казалось высеченным из камня. Увидев меня, он удивленно отступил, как будто не ожидал встретить меня снова… как будто его каким-то образом обманули. Однако он быстро овладел собой и сказал, как это прекрасно и как он счастлив меня видеть.

– Вы не думали, что я тоже здесь? – спросила я, и мой голос дрогнул. Воздух вокруг вдруг сжался и стиснул меня со всей силы, сдавливая легкие.

– О нет, мистер Джойс говорил, что вы идете с нами, и я очень обрадовался. – Пальцы Беккета нервно пробежались по шее, коснулись фурункула, волос и снова вернулись к фурункулу. – Но вы выглядите… вы выглядите немного по-другому. У вас… несколько усталый вид, Лючия. Поэтому я немного удивился, только и всего.

Я с облегчением вздохнула и коротко рассмеялась. Предполагалось, что это будет веселый, даже немного кокетливый смешок, но из моего горла вырвалось что-то, похожее скорее на лай встревоженной собаки.

– Мы все пережили довольно нелегкое время, – сказала я. А потом вспомнила, как родителям понравилось, что в газетах напечатали об их свадьбе, как баббо негодовал, что в «Тайме» об этом не было ни слова, а «Нью-Йорк тайме» спрятал заметку в колонке «Свадьбы, смерти и рождения». – Во всяком случае, некоторые из нас, – поправилась я.

– Видимо, вы с нетерпением ожидаете, когда станете тетушкой? – Тон Беккета был холодным и официальным, как будто он говорил с едва знакомым человеком.

– Ах, это, – небрежно бросила я. – Полагаю, да. Баббо очень доволен, что его род будет продолжен. Будем надеяться, что это мальчик. – Я снова переливчато рассмеялась, но тут же замолчала, заметив, что Беккет смотрит на меня немного странно. – Как бы там ни было, добро пожаловать в Кэмден-Грэйв[25]. Больше похоже на могилу, чем на рощу, вы не думаете? Проходите, выпейте чего-нибудь, а потом мы отправимся ужинать. Я хочу узнать все ваши новости. – Я старательно поддерживала бодрую, жизнерадостную интонацию и при каждой возможности делала глубокие вдохи. На самом деле я вовсе не была уверена, хочу ли я выслушивать его новости. Увидев его опять, я почувствовала себя словно в агонии. Желудок, казалось, был наполнен верткими, скользкими угрями. Я внезапно страстно пожелала очутиться в своей постели, под толстым одеялом. Зачем он пришел? Зачем я согласилась с ним поужинать? Ничего этого я, конечно, не сказала.

– Мы пойдем в «Слейтер», – сообщила я. – Это совсем недалеко, прямо за углом.

– Прекрасно, – машинально заметил Беккет.

Я неожиданно осознала, что так и не взяла у него пальто и шляпу и не проводила внутрь. Мы так и стояли в тускло освещенном коридоре с обоями, усеянными пятнами, которые пузырились и местами отставали от стен. И здесь отвратительно пахло вареной капустой и плесенью.

В этот момент до нас донесся голос баббо:

– Беккет, это вы? Проходите же, проходите, и я налью вам выпить.



За напитками дома и позже за ужином баббо и Беккет обсуждали свои труды. Мать трещала о том, каких замечательных жареных цыплят она покупает за углом каждый день, и о своей свадьбе, и о будущем ребенке Джорджо и Хелен. Я гоняла по тарелке телячью котлету и пыталась не подавать виду, что мне невероятно одиноко и грустно. Я смеялась там, где требовалось рассмеяться, и делала серьезное лицо, когда разговор шел о чем-то серьезном. Но кажется, мне никак не удавалось попасть в такт. Когда баббо рассказывал о трудностях, что преследуют его с книгой, над которой он работает, я расхохоталась как безумная, а когда мать, стараясь разрядить обстановку, стала подшучивать над англичанами и их привычками, из моего горла вырвались чудные, всхлипывающие звуки.

– Может, съешь что-нибудь, Лючия? – Мать ткнула вилкой в сторону моей тарелки с перемешанной кучей еды.

– Я не голодна, – ответила я. – Сегодня у меня был довольно плотный ланч.

Конечно, она знала, что сегодня я вообще не обедала, но не могла же я объяснить, что меня томит тошнота, как удав, кольцами свернувшийся в желудке.

Беккет осторожно и вежливо спросил меня, как поживают Киттен и Стелла и нравится ли мне в Лондоне. Я ответила, что понятия не имею, как там Киттен и Стелла, потому что Стелла уехала учиться в «Баухаус» в Германию и связи со мной не поддерживает, а Киттен очень огорчилась и обиделась на меня, когда я разрушила наши мечты основать школу танцев, и тоже не имеет со мной никакой связи. Я слышала, что мой голос звучит все громче и пронзительнее, и видела, что мать не сводит с меня гневно горящих глаз, но все равно продолжала. Раз уж он спросил.

– Нет, мне не нравится Лондон. Квартира ужасна. У меня нет друзей в художественной школе. Никто со мной не разговаривает, потому что я ублюдок. Здесь у меня совсем нет собственной жизни. Я ненавижу этот город! И хочу вернуться в Париж как можно скорее. Я ненавижу англичан – они все ослы. В Лондоне их никак не избежать. Они повсюду. И постоянно пялятся на меня. Потому что знают, что я – ср… ублюдок! – Эти слова против моей воли соскользнули у меня с языка, и я произнесла их еще громче, чем все остальные. Я удивленно нахмурилась. Мой рот говорил – нет, кричал – сам по себе, без моего участия.

Люди за соседним столиком глазели на меня. Баббо не мог оторвать от меня глаз. Беккет смотрел в тарелку и очень сосредоточенно разрезал стейк на кусочки. Мать бросала на меня разъяренные взгляды. И вдруг баббо обратился ко мне по-итальянски. Он сказал, что все будет хорошо, что я могу вернуться в Париж когда только захочу и остановиться у Джорджо и Хелен. После этого я большей частью молчала. А Беккет был достаточно умен, чтобы не задавать мне вопросов.

К тому времени, как мы вышли из ресторана, я уже обрела способность говорить вполне нормально. Баббо спросил Беккета, не хочет ли он поужинать с нами на следующей неделе, до того, как вернется в Дублин. Но я… я заметила его взгляд. Взгляд человека, которого загоняют в сарай, как овцу. И выражение глаз баббо – мягкое, просящее, едва ли не умоляющее. И я знала, что Беккет не в силах отказать моему отцу.

– Просто скажите моему отцу, что вы не хотите с нами ужинать, Беккет. Давайте – скажите это! Скажите ему правду! Вы не хотите находиться рядом со мной. Не хотите сидеть за одним столом с косоглазым ублюдком. Мне все равно. Скажите – и точка!

Беккет изумленно посмотрел на меня, покраснел и быстро отвернулся.

– Идем, Лючия. – Баббо положил свои руки – паучьи лапы – мне на плечи и повел за угол, к Кэмден-Гроув.

Я взглянула под ноги. Тротуар на Кенсингтон-Хай-стрит был усеян маленькими кучками собачьего дерьма. Потом я подняла голову – и темнеющее небо вверху задрожало, словно в любую секунду могло обрушиться прямо на меня. Я обернулась. Беккет шел вверх по Кенсингтон-Чёрч-стрит, ссутулившись и сгорбив плечи. О, Беккет. Мой Беккет…



Той ночью я поняла, что внутри меня живет нечто темное и чудовищное. Оно затаилось и ждет своего времени. Я не могла объяснить, что это, или назвать его по имени, но оно меня пугало. Иногда оно пробиралось ко мне в горло и овладевало мной. Матери я ничего не сказала. И не смела потревожить баббо. Ему нужно было закончить великую книгу, над которой он работал. Ничто не должно было стоять между ним и книгой, над которой он работал. И я так устала. Так устала. Я больше не могла танцевать. У меня не было на это сил. И мать говорила, что квартира слишком маленькая. Даже взбираясь по лестнице, я начинала задыхаться. Самое простое и естественное действие – набрать воздуха в легкие – безмерно меня утомляло. Все свое внимание я отдавала рисованию – рисованию и дыханию.

Глава 20

Осень 1931 года

Париж



Это была идея баббо. С тех самых пор, когда я начала брать уроки рисования, он то и дело заговаривал о нашей совместной работе. Вернувшись из Лондона, я ощущала себя совершенно потерянной. Я совсем выдохлась и не могла снова заняться танцами, растеряла всех своих парижских друзей и знакомых. Осталась разве что Киттен, но она была постоянно занята своим женихом. Мы уже не жили на Робьяк-сквер, а поселились в маленькой душной квартирке в Пасси, где в ванной комнате рос мох, а потолок был весь в пятнах. Все чаще и чаще я чувствовала себя пустой оболочкой, бессмысленной и бесполезной. У меня появилась привычка подолгу сидеть в своей комнате перед зеркалом и думать, как изо всех кусочков и обломков наладить хоть какую-то жизнь. И спрашивать себя, кто я теперь и кем я стану. Но мое отражение не отвечало. А мать все сильнее раздражало мое бездействие.

И тогда баббо попросил меня придумать светящиеся буквы, особый шрифт, с которых начиналось бы каждое из тринадцати его стихотворений, вошедших в особый сборник под названием «Книга Джойса». Ее собиралось выпустить издательство Оксфордского университета. Издатель обратился к тринадцати разным композиторам, чтобы они сочинили музыкальное сопровождение к каждому стихотворению. Так что я становилась частью команды блестящих артистов.

Баббо сказал, что меня должна вдохновить «Келлская книга». Так оно и бывало. В хорошие дни. Но в плохие дни я видела там лишь змей, а когда позже посмотрела на свои буквицы, ясно разглядела и в них голову змеи, скрытую в мазках нежно-серого, дымчато-голубого и бледнейшего, изысканнейшего розового.



Целых три месяца я работала над буквицами для баббо. Днями напролет, почти не отрываясь. Медленно и старательно. Баббо сказал, что они прекрасны. Мать не сказала ничего. Наконец все было готово, упаковано и отослано в Оксфорд. Но в начале декабря, когда воздух Парижа стал ледяным и острым, как осколки стекла, мои буквы вернулись обратно. Я опоздала. Стихотворения были уже отправлены в печать.

Баббо сообщил, что у него есть другая мысль. Куда лучше. Он тут же принялся за дело, расхваливая мою работу по всему Парижу. Неделей позже он сказал, что в «Блэк сан пресс» согласились выпустить его стихи особым изданием тиражом в двадцать пять экземпляров, с моими буквицами. Книги будут напечатаны на толстой рифленой бумаге, с переплетом из зеленого шелка-сырца оттенка незрелого яблока. Каждая страница будет проложена зеленой папиросной бумагой, и на ней будет моя иллюстрация. И мое имя будет вытеснено на обложке, рядом с именем баббо. Настоящее произведение искусства, редкость для коллекционеров.

Однако еще через неделю позвонила Каресс Кросби из «Блэк сан пресс». Я слышала, как баббо разговаривал с ней по телефону. Беседа в основном состояла из долгих пауз – баббо слушал. Наконец он уныло произнес: «Благодарю вас, миссис Кросби» и «До свидания, миссис Кросби». Когда повесил трубку и вышел в гостиную, он не мог смотреть мне в глаза. Он долго в неловкой позе стоял у окна, глядя на безоблачное, бесцветное небо. Затем зажег сигарету, выпустил длинную струю дыма и сказал, что миссис Кросби не смогла найти в Америке покупателей для такого издания. Я ощутила, что вокруг меня витает дух поражения, чего-то мертворожденного, и давит мне на плечи. Баббо быстро взял себя в руки и выдал, что у него появилась еще одна мысль и ему нужно лишь немного времени.



Моя лицемерная мать, настоящий двуликий Янус в человеческом обличье, теперь посещала миссис Хелен Флейшман-Джойс каждый день. Если она не сидела в апартаментах Джорджо и Хелен, то раскатывала по городу в их автомобиле с шофером. Но мне было все равно. Она и так мне никогда не нравилась.



– Она пугает меня, Джим. Вот, я это сказала.

– Ты не должна позволять этим сценам из «Короля Лира», что она закатывает, сбивать тебя с толку, Нора. Несомненно, это всего лишь небольшое гормональное расстройство, и оно быстро пройдет, если мы отыщем хорошего доктора.

– Джорджо так не думает. Он знает ее лучше, чем мы. Этих двоих всегда было не расцепить, как сиамских близнецов.

– И что же он думает о бедной Лючии, одиноко грустящей и на густой туман глядящей?

– Что она сходит с ума и ее нужно отправить в желтый дом. В сумасшедший дом, Джим.

Я видела только ногу баббо в чулке и туфле. Она подрагивала. Потом он чиркнул спичкой, а мама подошла к двери и плотно затворила ее, так что я слышала только, как бьется о ребра мое собственное сердце.



Январь 1932 года. В тот день в Париже шел легкий снег. Я сидела у окна – жалюзи были приподняты лишь на небольшую щелочку – и смотрела, как снежинки парят в воздухе и падают на землю. И думала об Алексе Понизовском и о том, как много времени мы проводим вместе. Он больше не давал баббо уроки русского. Теперь он приходил к нам только ради меня. Он был нежен и добр, хорошо воспитан и имел только самые честные намерения. Пока я вспоминала Алекса, тихо улыбаясь про себя и любуясь снежинками, мать вдруг произнесла слова, от которых я оледенела. Каждый мускул и каждое сухожилие в моем теле стало твердым от шока.

– Лючия, – сказала она. – Я думаю, тебе надо кое-что узнать. И лучше уж тебе услышать это от меня, чем увидеть самой. Мистер Беккет бросил свою работу в Дублине и снова вернулся в Париж. Он живет на рю де Вожирар. – Она вопросительно посмотрела на меня, словно ожидая ответа.

Но мне было нечего сказать. Я медленно отвернулась к окну и опять уставилась на белый, пушистый, как перышки, снег, летящий по черному небу. В голове крутилось только одно слово. Зачем? Зачем? Зачем?

– Ну, я рада, что ты спокойна. Просто ты могла бы на него наткнуться где-нибудь… сама знаешь, как в Париже бывает. Лючия, тебе что, нечем заняться? Может, порисуешь немного или еще чего? Поглядите-ка только на этот снег. Если так и дальше будет, нас совсем занесет, еще до Рождества Господа нашего Иисуса. Нехорошо это. Нет, нет, не нравятся мне такие дела.



Иногда я душила мать – мои руки, затянутые в перчатки, легко сворачивали ее дряблую шею. Иногда насильно кормила ее морфином, который выписывали баббо, – открывала ей рот и ловко засовывала туда ложку. А иногда просто толкала – и она падала на землю с нашего балкона. Каков бы ни был способ убийства, суть сна оставалась той же. Но недавно в мои сны вторглись и другие люди. Баббо, Джорджо, Хелен Флейшман. Я лихорадочно отмеряла нужную дозу морфина, но понимала, что его не хватает. Тогда я спихивала мать с балкона, но Джорджо или баббо заставали меня, и я должна была столкнуть и их тоже. Я видела ужас в их глазах, когда они летели вниз, к своей смерти. Одного за другим, я убивала всех, кто оказывался в моих снах, быстро, со знанием дела, без всякой жалости. И каждый мой сон оканчивался одинаково. Убив всех, я выбегала из квартиры, и моя походка была легкой и беззаботной. Я шла к набережной Сены, туда, где стояли продавцы птиц со своими лотками, и открывала все клетки. И выпускала на волю всех хохлатых канареек, голубоглазых какаду, попугаев-неразлучников с персиковыми личиками и алых ара. Расправив крылья, они взлетали в небо. А когда в вышине растворялась последняя освобожденная птица и в моих ушах стоял несмолкаемый птичий щебет, я просыпалась, вымокшая от пота и дрожащая.



Потому что это она была во всем виновата. От нее мне передалось косоглазие. Она заставила баббо не пускать Беккета на порог квартиры на Робьяк-сквер. Она вынудила меня перестать танцевать. Она родила меня вне брака. Она сделала меня ублюдком. И в другом она тоже была виновата. В чем – я не понимала. И все время где-то на задворках памяти маячило нечто… Нечто ужасное, невыносимо жестокое, злобное… Да, это была ее вина. Только ее… с самого начала…



Второе февраля, пятидесятый день рождения баббо и десятилетняя годовщина выхода «Улисса». Все метались по квартире, поправляли жилеты и юбки, отвечали на телефонные звонки, искали убежавшие перчатки и шляпы и оброненные булавки для галстука. Один из «льстецов» баббо устраивал небольшую вечеринку. Предполагалось, что там будет торт с пятьюдесятью свечами и сделанным из помадки голубым с золотом «Улиссом». Я надела новое платье, что купила мне мать, с усыпанным бусинками корсажем, и головную повязку в пару к нему, и еще новые лаковые туфли с перекрещенными ремешками, украшенными горным хрусталем, все цвета спелой тутовой ягоды.

Я не спрашивала о других гостях до самой последней минуты, когда мы уже должны были выходить. Мать стояла в кухне и пудрила нос, и я поинтересовалась, кто еще придет на вечеринку. Джорджо, который заехал на машине с шофером, чтобы подвезти нас, читал газету. Баббо был в ванной комнате; он зачесывал назад волосы, добиваясь того, чтобы они лежали идеально гладко.

– Да в этом году никого, считай, и не будет, – ответила мать. – Ты пригласила мистера Понизовского? Очень милый молодой человек.

Я покачала головой:

– У него уже было что-то назначено на этот день. Так кто придет?

– Хелен зайдет ненадолго, так, Джорджо? – Мать повернулась к Джорджо. Тот кивнул и снова погрузился в газету. – Еще мистер и миссис Гилберт и мистер и миссис Салливан. И мистер Беккет тоже придет. Так что будет нас мало. Маленькая приятная компания.

– Беккет? – переспросила я, не веря своим ушам. – Беккет придет?

– Да. Да и почему же ему бы и не прийти? Теперь мы все дружим. – Она захлопнула пудреницу и принялась что-то напевать себе под нос.

И в это мгновение меня накрыла волна бешенства – такая мощная, такая всесокрушающая, что, не успев даже осознать, что делаю, я схватила ближайшую вещь, что оказалась рядом – массивный деревянный кухонный стул, – подняла его над головой – он был легкий, словно мыльный пузырь, – и швырнула в мать. Она увидела, как он летит по воздуху, и увернулась. Ее лицо и губы побелели от ужаса, глаза расширились от паники.

Бросив стул, я ощутила, что меня бьет крупная дрожь. Однако я не смогла ни сказать ни слова, ни извиниться, ни понять, что вообще произошло, потому что Джорджо в одну секунду подскочил ко мне и обхватил мои запястья. Он сжал их так сильно, что я заплакала от боли. Он выволок меня из кухни и потащил по коридору к двери и к лифту. Я слышала, как он кричал матери, что на этот раз я зашла слишком далеко и что он берет дело в свои руки. Лифт со скрипом поднимался вверх. Я увидела совершенно обескровленное лицо баббо. Он тоже кричал, взывал к Джорджо, чтобы тот отпустил меня и оставил в покое. Но было слишком поздно. Дверь лифта отворилась, и Джорджо грубо впихнул меня внутрь. В полутьме, в клетке, я видела лишь злобно поблескивающие кристаллы горного хрусталя на туфлях и бусины на корсаже платья. Джорджо перехватил мои руки за спиной, костлявыми пальцами удерживая мои запястья. Его ногти глубоко впивались мне в кожу, и я была уверена, что за мной тянется малиновый кровавый след.

Мне было очень больно, и я вскрикнула, но он закрыл мне рот ладонью. А потом, тихо и жестко, сказал, что не позволит мне испортить пятидесятилетие баббо и что никогда в жизни я больше не причиню вреда маме – никогда.

– Люди говорят, что ты свихнулась. Что ты позоришь всех нас – и это после того, что мы для тебя сделали! Как ты смеешь! Как ты смеешь поднимать руку на маму! Ты зарвалась, Лючия.

Он вытолкнул меня из лифта, по-прежнему одной рукой закрывая мне рот, а другой сжимая запястья.

Возле дома стоял «бьюик», сияя даже в тусклом зимнем свете. Лицо шофера исказилось от изумления. Он выпрыгнул из автомобиля, открыл и придержал для нас заднюю дверцу. Джорджо швырнул меня на обитое кожей заднее сиденье. Я замотала головой, протестуя, и моя повязка сползла мне на шею.

– Où? – спросил ничего не понимающей шофер. – Pas le rue de Sévigné?[26]

Глаза Джорджо метнулись вправо, потом влево, словно он решал, в каком направлении нам ехать. А затем он велел шоферу ехать как можно быстрее и назвал ему незнакомый мне адрес. Но я уловила слова «Мезон де санте»[27] и поняла, куда он меня везет. До меня будто донеслось нежеланное эхо из прошлого. Ведь это то же самое, что случилось с миссис Зельдой Фицджеральд! Мне вспомнились слова Сэнди, сказанные два года назад. Сначала тебя отвозят в «Мезон де санте». А оттуда всего лишь маленький шажок до сумасшедшего дома, куда запирают всех безумцев. Как миссис Фицджеральд, как Нижинского. Я широко распахнула глаза и начала бороться с Джорджо, пытаясь высвободиться. Я хотела сказать ему, что не хотела бросать стул, что это была не я, что кто-то другой завладел моим телом, моими руками. Я попыталась повернуть голову, оглянуться на дом, посмотреть, не выбежал ли баббо вслед за мной. Но Джорджо твердо прижимал мою шею к груди, и он был гораздо сильнее меня.

Он мрачно смотрел в окно. Через какое-то время я почувствовала, что его хватка чуть ослабела, и исступленно забилась, стараясь стряхнуть его ладонь с лица. Я не могла дышать, и мне нужно было доказать ему… Но он легко остановил мои попытки вырваться, и мне пришлось тяжело и шумно вдыхать и выдыхать воздух через ноздри.

В конце концов мы подъехали к тяжелым чугунным воротам. Джорджо послал шофера открыть их, в то время как сам прижимал меня к сиденью, так и не дав мне вымолвить ни слова. Но я уже не могла сопротивляться. Мое тело обмякло, я лежала неподвижно и только чувствовала, как меня время от времени сотрясают приступы дрожи. Оказавшись за воротами, мы двинулись вперед по узкой, извивающейся дорожке, и вскоре перед нами показался большой белый дом, окруженный лавровыми кустами, с просторной, посыпанной гравием площадкой у входа. Автомобиль притормозил у парадной двери, и Джорджо наконец разжал руки и выбрался наружу. Он приказал шоферу не спускать с меня глаз и вошел в здание. Через несколько минут он вернулся с двумя крупными мужчинами и показал им на «бьюик».

Шофер открыл дверцу, чтобы я могла выйти, но я лежала на сиденье и скулила, как испуганная собака. Джорджо сказал мне, чтобы я вылезала, но я не могла сдвинуться с места. Меня словно приклеили к кожаной обивке, руки и ноги отяжелели и не слушались меня. И тут я вдруг обрела дар речи и прекратила скулить. Я умоляла Джорджо отвезти меня обратно домой. Просила у него прощения. Заклинала дать мне возможность исправиться. Обещала, что никогда и никому не выдам наши тайны. Но он только покачал головой и сказал, что, если я не выйду сама, меня вытащат эти два здоровяка. Очень медленно я выкарабкалась из автомобиля. Один из мужчин взял меня за одну руку, другой за другую. Мягко, но настойчиво они повели меня к большому белому дому. Я обернулась и увидела, как Джорджо, пригладив волосы, спокойно садится обратно в автомобиль.

– Я не делала этого! – закричала я.

Но он даже не взглянул на меня. Колеса «бьюика» захрустели по гравию, и он медленно, но неумолимо покатил к воротам.

* * *