Опять на месте. Все-таки в городе было не так тошно. Продвигаемся очень медленно. Каждый раз, как заканчивается артподготовка, высылаем патруль, и каждый раз один из патрульных возвращается подпорченным каким-нибудь снайпером-одиночкой. Тогда снова начинается артподготовка, вылетают бомбардировщики, которые сносят все вокруг, а две минуты спустя опять начинают стрелять снайперы. Вернулись самолеты, насчитал семьдесят два. Самолеты не очень большие, но ведь и деревня совсем маленькая. Отсюда видно, как штопором падают бомбы и вверх поднимаются красивые столбы пыли, – наверное, из-за них звук такой приглушенный. Ну вот, снова идти в атаку, но сначала высылаем вперед патруль. Мне, как всегда, везет – опять в патруле. Полтора километра пешком, не люблю так много ходить, но на этой войне у нас не спрашивают, что мы любим, а что – нет. За руинами сбиваемся в кучу; похоже, во всей деревне не осталось ни одного целого дома. Судя по всему, и жителей тоже осталось кот наплакал, а у тех, которые нам попадаются навстречу, странные, если они целы, лица, а ведь они должны бы понять, что мы не можем рисковать людьми, чтобы спасать вместе с ними и их дома; да и дома-то у них совсем старые, неказистые. И потом, для них это единственный способ избавиться от тех, с той стороны. В общем, это-то они понимают, хотя кое-кто думает, что есть и другие способы. В конце концов, это их дело; может быть, им были дороги эти дома, но сейчас уже наверняка не так дороги, особенно в таком состоянии.

Я по-прежнему в патруле. Иду себе последним, так спокойнее, а первый только что сдуру провалился в воронку с водой. Вылез оттуда, а в каске полным-полно пиявок. А еще он выудил оттуда большую разинувшую от изумления рот рыбину. На обратном пути Мак ему показал, как выпендриваться, и теперь он совсем разлюбил жевательную резинку.

XIII

Только что получил письмо от Жаклин, она, наверное, отдала его какому-нибудь солдату, чтобы тот отправил его с военной почтой. Ей-богу, странная она девушка, но, может, они все с приветом. Мы отступили немного по сравнению со вчерашними позициями, но завтра снова наступаем. Все те же разрушенные деревни; какая тоска! Нашли тут совсем новый радиоприемник. Ребята пытаются сейчас его наладить, даже не знаю, можно ли заменить лампу огарком свечи; думаю, что можно, мне уже слышится «Чаттануга», мы еще танцевали под нее с Жаклин незадолго до моей отправки. Ответить ей, что ли, если будет время? А вот заиграл Спайк Джонс, тоже музыка что надо; скорее бы все это кончилось и можно было бы пойти и купить цивильный галстук в голубую и желтую полоску.

XIV

Вот-вот отправляемся. Опять у линии фронта, и снова сыпятся снаряды. Идет дождь, не очень холодно. Джип идет как по маслу. Скоро высадимся и дальше пойдем пешком.

Похоже, дело идет к концу. Не знаю, как они, но мне бы хотелось поскорее убраться отсюда подобру-поздорову. Попадаются участки, где нам серьезно достается. Поди узнай, что будет дальше.

Через две недели у меня будет еще одна увольнительная, и я написал Жаклин, чтобы меня ждала. Может, зря я это сделал; никогда нельзя попадаться на их удочку.

XV

Все еще стою на мине. Сегодня утром отправился патрулировать и, как обычно, шел последним. Остальные прошли мимо, а я услышал под ногой щелчок и замер на месте. Эти штуки взрываются только после того, как убираешь с них ногу. Перекидал ребятам все, что оставалось в карманах, и сказал, чтобы уходили. Я тут совсем один. Мог бы дождаться, когда они вернутся, но сказал им, чтобы не возвращались. Можно попытаться отпрыгнуть в сторону и упасть плашмя на землю, но до чего ужасно – жить без ног… Оставил только блокнот и карандаш. Отброшу их как можно дальше, перед тем как поменять ногу, а сделать это пора, потому что мне осточертела война и потому что у меня в ноге мурашки.

Прилежные ученики

I

Люн и Патон спускались по лестнице Полицейской академии. Только что закончился урок рукоприкладной анатомии, и они намеревались пообедать, перед тем как заступить на пост у штаб-квартиры Партии конформистов, где совсем недавно какие-то гнусные мерзавцы переколотили окна узловатыми дубинками. Люн и Патон весело шагали враскачку в своих синих накидках, насвистывая марш полицейских; при этом каждый третий такт отмечался весьма чувствительным тычком белой дубинки в ляжку соседа; вот почему этот марш настоятельно требует четного числа исполнителей. Сойдя с лестницы, они свернули в галерею, ведущую к столовой. Под старыми каменными сводами марш звучал как-то странно, ибо воздух в галерее начинал вибрировать на ля-бемольных четвертях, каковых вся музыкальная тема содержала никак не менее трехсот тридцати шести. Слева, в узеньком дворике с деревцами, обмазанными известью, тренировались и разминались их собратья по профессии – будущие шпики и полицейские. Одни играли в «прыг-шпик-не-зевай», другие учились танцевать мазурку – на спинах мазуриков, третьи колотили зелеными учебными дубинками по тыквам – их требовалось разбить с одного удара. Люн и Патон даже бровью не повели: такое они и сами проделывали каждый божий день, не считая четвергов, когда учащиеся выходные.

Люн толкнул массивную дверь столовой и вошел первым. Патон замешкался: надо было досвистать марш, вечно он отставал от приятеля на пару тактов. Двери непрестанно хлопали, в столовую со всех сторон стекались слушатели Академии, они шли группами по двое, по трое, очень возбужденные, так как накануне началась экзаменационная сессия.

Люн и Патон подошли к столику номер семь, где столкнулись с Поланом и Арланом – парой самых отъявленных тупиц во всей Академии, с лихвой возмещавших недюжинную тупизну незаурядным нахальством. Все уселись под стоны придавленных стульев.

– Ну как оно? – спросил Люн у Арлана.

– Хреново! – отвечал Арлан. – Подсунули мне, гады, старушенцию годов на семьдесят, не меньше, а уж и костистая до чего, старая кобыла!..

– А вот я своей с одного маха девять жевалок вышиб, – похвастался Полан, – сам экзаменатор меня поздравил!

– Эх, а мне не повезло, – бубнил свое Арлан, – подложила она мне свинью, плакали теперь мои нашивочки!

– Все ясно, – сказал Патон, – им больше не удается набирать для нас учебный материал в трущобах, вот они и выдают кого посытее. А такие – крепкий орешек. Бабы, правда, похлипче, но что касается мужичков, так вы не поверите: я нынче весь взопрел, пока вышиб одному глаз.

– Ну вот это мне раз плюнуть, – обрадовался Арлан, – гляньте-ка, я тут чуток помозговал над своей дубинкой.

Он показал им свое изобретение. Конец дубинки был весьма изобретательно заострен.

– С лету вмазывается! – сказал он. – Верных два очка в кармане. Я уж поднатужился, надо же было отыграться за вчерашнее!

– Мелюзга в этом году тоже черт знает какая, просто руки опускаются, – заметил Люн. – Вчера мне дали одного мальца, так я всего только и смог, что перебить ему кисть, и это с моего удара! О ногах я уж и не говорю, тут даже дубинка не помогла, пришлось маленько каблуками поработать. Противно даже, ей-богу!

– Это точно, – согласился Арлан, – из приютов нам больше ни шиша не перепадает. А нынешние поступают сюда прямо из детприемника. Тут уж на кого налетишь – дело случая. Если мальчишке не пришлось голодать, его, твердокожего дьявола, ни одна дубинка не возьмет!

– А я гляжу, – прервал его Полан, – горят мои нашивочки ясным огнем, я и давай дубасить что было сил, чуть не сдох, ей-богу! У меня от натуги даже пуговицы с мундира посыпались, из шестнадцати всего семь на месте осталось. Но сержант только рад был придраться. «В другой раз, – говорит, – будешь пришивать покрепче». И влепил мне наряд вне очереди!

Они замолчали, так как подоспел суп. Люн схватил поварешку и запустил ее в кастрюлю. Сегодня подали наваристый бульон из галунятины. Все четверо налили себе по полной тарелке.

II

Люн стоял на посту перед штаб-квартирой Партии конформистов. Скуки ради он разглядывал обложки на витрине книжной лавки, и от одних названий у него ум за разум заходил. Сам он в жизни не читал ничего, кроме «Спутника полицейского», содержащего описание четырех тысяч случаев нарушения общественного порядка: начиная с отправления малой нужды на улице и кончая словесным оскорблением полицейского. Всякий порядочный полицейский обязан был все их знать назубок. Каждый раз, когда Люн открывал картинку на странице пятьдесят, где был изображен субъект, переходящий улицу в неположенном месте, он буквально вскипал от ярости и, только перевернув страницу, умиротворялся при виде «образцового полицейского». По какому-то странному совпадению «образцовый полицейский» как две капли воды походил на его дружка Патона, который в данный момент переминался с ноги на ногу по другую сторону здания.

Вдали показался тяжелый грузовик, набитый балками из барбандированной стали. На самой длинной из них, оглушительно хлопавшей концом по мостовой, пристроился мальчишка-подмастерье. Он размахивал красной тряпкой, разгоняя прохожих, но на машину со всех сторон бросались лягушки, и несчастный парень непрестанно отбивался от этих осклизлых тварей, привлеченных ярким лоскутом.

Громадные черные колеса грузовика подпрыгивали на камнях мостовой, и мальчишка плясал, как мячик на ракетке. Когда машина поравнялась с Люном, ее сильно тряхнуло. В тот же самый миг крупная ядовито-зеленая лягушка впрыгнула мальчишке за ворот и скользнула под мышку. Тот взвизгнул и отпустил балку. Перекувырнувшись и описав полулемнискату, он врезался в самый центр книжной витрины. Отважный Люн не колеблясь засвистел во всю мочь и ринулся на мальчишку. Он выволок его за ноги из разбитой витрины и начал усердно вдалбливать ему в голову ближайший газовый рожок. Большой осколок стекла, торчащий из спины мальчика, трясся вместе с ним и отбрасывал солнечный зайчик, который весело плясал на горячем сухом тротуаре.

– Опять фашисты! – крикнул, подбегая, Патон.

Из магазина вышел служащий и подошел к ним.

– Я думаю, это чистая случайность, – сказал он, – мальчик слишком молод для фашиста.

– Да вы что! – заорал Люн. – Я же видел: он это нарочно!

– Гм… – начал служащий.

Разъяренный Люн на минуту даже выпустил мальчишку из рук.

– Вы что, учить меня вздумали? Глядите… а то я сам кого хочешь научу!

– Да… Понятно, – сказал служащий.

Он поднял мальчика и скрылся вместе с ним в дверях.

– Вот паразит! – возмутился Патон. – Ну он об этом пожалеет!

– Еще как! – откликнулся довольный Люн. – Глядишь, и повышение заслужим. А фашиста этого мы отсюда выудим, сгодится нам в академии.

III

– Ну и скучища, чтоб ее!.. – проворчал Патон.

– Ага, – ответил Люн, – то ли дело на прошлой неделе! Чего бы сообразить, а? Хоть бы разок в неделю эдакое развлечение, и на том спасибо!

– Точно, – сказал Патон. – Эй! Глянь-ка вон туда!

В бистро напротив сидели две красивые девушки.

– Ну-ка, сколько там на твоих? – спросил Люн.

– Еще десять минут – и порядок, – ответил Патон.

– Ух вы цыпочки! – сказал Люн (он глаз не мог оторвать от девушек). – Пошли выпьем, что ли?

– Давай, – сказал Патон.

IV

– Ну а сегодня-то вы с ней встречаетесь? – спросил Патон.

– Нет, – сказал Люн, – она занята. Тьфу, что за проклятый день!

Они дежурили у входа в Министерство прибылей и убытков.

– Ни живой души, – сказал Люн, – прямо…

Он умолк, так как к нему обратилась почтенная пожилая дама:

– Простите, мсье, как пройти на улицу Дэзеколь?

– Действуй, – сказал Люн.

И Патон трахнул даму дубинкой по голове. Потом они аккуратно уложили ее на тротуар у стены здания.

– Старая дура, – сказал Люн, – не могла, что ли, подойти ко мне слева, как положено?! Ну вот, вроде и развлеклись, – заключил он.

Патон заботливо обтирал дубинку клетчатым носовым платком.

– Ну а чем она занимается-то, твоя красотка? – спросил он.

– А я почем знаю, – ответил Люн, – но она милашечка что надо!

– А это… ну, сам понимаешь, она здорово проделывает? – спросил Патон.

Люн залился краской:

– Патон, ты просто разнузданный тип! Ничего ты не понимаешь в чувствах!

– Значит, сегодня ты с ней не увидишься, – сказал Патон.

– Нет, – сказал Люн, – чем бы в самом деле вечерок занять?

– Можно наведаться к Центральному складу, – предложил Патон, – вдруг какие-нибудь типы вздумают пошуровать там насчет съестного?

– Так ведь там не наш участок, – сказал Люн.

– Ну и что, сходим просто так, – ответил Патон, – может, зацапаем кого, вот смеху-то будет! Но если не хочешь, давай наладимся в…

– Патон, – сказал Люн, – я знал, что ты свинья, но это уж слишком! Как я могу этим заниматься – теперь?!

– Ты трехнулся, – сказал Патон. – Ладно, черт с тобой, смотаемся на Центральный склад. И прихвати на всякий случай свой успокоитель – мало ли что бывает, вдруг посчастливится убаюкать кого-нибудь!

– Ясное дело! – воскликнул Люн, дрожа от возбуждения. – Самое меньшее десятка два уложим!

– Эге! – сказал Патон. – Я гляжу, ты всерьез влюбился!

V

Патон шел впереди, Люн за ним, едва не наступая дружку на пятки. Пройдя вдоль искрошившейся кирпичной стены, они приблизились к аккуратному, тщательно ухоженному пролому: сторож содержал его в порядке, чтобы жулики не вздумали карабкаться на стену и, чего доброго, не повредили ее. Люн и Патон пролезли в дыру. От нее вела вглубь складов узенькая дорожка, с обеих сторон огороженная колючей проволокой, чтобы вору некуда было свернуть. Вдоль дорожки там и сям виднелись окопчики для полицейских – обзор и обстрел из них был великолепный. Люн и Патон выбрали себе двухместный и комфортабельно расположились в нем. Не прошло и двух минут, как они заслышали фырканье автобуса, подвозящего грабителей к месту работы. Еле слышно звякнул колокольчик, и в проломе показались первые воры. Люн и Патон крепко зажмурились, чтобы не поддаться искушению, – ведь гораздо занятнее перестрелять этих типов на обратном пути, когда они с добычей. Те прошли мимо. Вся компания была босиком – во-первых, во избежания шума, во-вторых, по причине дороговизны обуви. Наконец они скрылись из виду.

– А ну признайся, ты предпочел бы сейчас быть с ней? – спросил Патон.

– Ага, – сказал Люн, – прямо не пойму, что со мной творится. Должно быть, влюбился.

– А я что говорю? – подхватил Патон. – Небось и подарки делаешь?

– Делаю, – сознался Люн, – я ей подарил осиновый браслет. Он ей очень понравился.

– Немного же ей надо, – сказал Патон, – такие давно уж никто не носит.

– А ты откуда знаешь? – спросил Люн.

– Тебя не касается, – ответил Патон. – А ты хоть разок пощупал ее?

– Замолчи! – сказал Люн. – Такими вещами не шутят.

– И чего это тебя на одних блондинок тянет? – сказал Патон. – Да ладно, это пройдет, не она первая, не она последняя. Тем более там и взяться-то не за что, она худа как щепка.

– Сменил бы ты пластинку, – сказал Люн, – ну чего ты ко мне пристал?

– Потому что на тебя смотреть противно, – сказал Патон. – Гляди, влюбленный, замечтаешься – как раз попадешь в отстающие!

– За меня не бойся, – сказал Люн. – Тихо! Идут!

Они пропустили мимо себя первого – высокого тощего мужчину с лысиной и мешком мышиной тушенки за спиной. Он прошел, и тогда Патон выстрелил. Удивленно крякнув, тот упал, и банки из мешка раскатились по земле. Патон был с почином, настала очередь Люна. Он вроде бы уложил еще двоих, но они вдруг вскочили и пустились наутек. Люн изрыгнул поток проклятий, а револьвер Патона дал осечку. Еще трое жуликов проскочили у них под самым носом. Последней бежала женщина, и разъяренный Люн выпустил в нее всю обойму. Патон тут же выскочил из окопчика, чтобы прикончить ее, но она и так уже была готова. Красивая блондинка. Кровь, брызнувшая на ее босые ноги, казалось, покрыла ногти ярким лаком. Запястье левой руки охватывал новенький осиновый браслет. Девушка была худа как щепка. Наверняка умерла натощак. Что ж, оно и полезней для здоровья.

Поездка в Херостров

I

Локомотив пронзительно взвыл. Машинист понял, что тормоза его где-то прищемили, и повернул рукоятку куда следовало; тут же, в свою очередь, засвистел и дежурный в белой фуражке – он хотел оставить последнее слово за собой. Поезд медленно тронулся с места: вокзал был влажен и темен – и ему совсем не хотелось здесь оставаться.

В купе сидело шестеро пассажиров, четверо мужчин и две женщины. Пятеро из них обменивались репликами, но не шестой. Считая от окна, на одной скамье слева направо сидели Жак, Раймон, Брис и молодая, очень красивая блондинка Коринна. Напротив нее сидел человек, имя которого было неизвестно, – Сатурн Ламийский, и, напротив Раймона, другая женщина, брюнетка, не очень-то красивая, зато всем были видны ее ноги. Звали ее Гарамюш.

– Поезд отправляется, – сказал Жак.

– Прохладно, – сказала Гарамюш.

– Перекинемся в картишки? – сказал Раймон.

– Ну его в задницу! – сказал Брис.

– Вы невежливы, – сказала Коринна.

– Может, вы пересядете между мной и Раймоном? – сказал Жак.

– Ну да, – сказал Раймон.

– Отличная мысль, – сказал невежливый Брис.

– Она окажется напротив меня, – сказала Гарамюш.

– Я сяду рядом с вами, – сказал Брис.

– Не волнуйтесь, – сказал Раймон.

– Ну так что? – сказал Жак.

– Иду, – сказала Коринна.

Они поднялись все разом и так перемешались, что придется начать сначала. Один только Сатурн Ламийский не сменил места и по-прежнему ничего не говорил. Так что, начиная от окна, на второй скамье слева направо сидели: Брис, Гарамюш, свободное место и Сатурн Ламийский. Напротив Сатурна Ламийского – свободное место. А затем – Жак, Коринна и Раймон.

– Так-то лучше, – сказал Раймон.

Он бросил взгляд на Сатурна Ламийского и попал ему не в бровь, а в глаз; тот, сморгнув, ничего не сказал.

– Не хуже, – сказал Брис, – но и не лучше.

Гарамюш поправила юбку, теперь стали видны никелированные застежки, которые крепили ее чулки к резинкам. Она постаралась расположиться так, чтобы с каждой стороны они выглядывали в равной степени.

– Как вам нравятся мои ноги? – сказала она Брису.

– Послушайте, – сказала Коринна, – вы не умеете себя вести. О таких вещах не спрашивают.

– Вы бесподобны, – сказал Коринне Жак. – Будь у вас такая же физиономия, как у нее, вы бы тоже выставляли напоказ ноги.

Он посмотрел на Сатурна Ламийского, и тот не отвернулся, а лишь сосредоточился на чем-то весьма отдаленном.

– Не перекинуться ли нам в картишки? – сказал Раймон.

– К черту! – сказала Коринна. – Разве это развлечение? Мне больше нравится болтать.

На секунду все почувствовали замешательство – и все знали почему. Брис рубанул с плеча:

– Нет ничего хуже, коли в купе кто-то не хочет отвечать, когда к нему обращаются, – сказал он.

– Надо же! – сказала Гарамюш. – Вы же ведь на меня посмотрели, перед тем как это сказать! Я вам что, не отвечаю, что ли?

– Да не о вас речь, – сказал Жак.

У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый бас. Он был свежевыбрит, а кожа на его щеках отливала синевой, как спинка сырой стерляди.

– Если Брис подразумевал меня, – сказал Раймон, – надо было об этом так прямо и сказать.

Он еще раз взглянул на Сатурна Ламийского. Тот, казалось, был погружен в свои мысли.

– В былые времена, – сказала Коринна, – знавали немало средств, чтобы развязать людям язык. Инквизиция, к примеру. Я читала кое-что об этом.

Поезд шел уже быстро, но, несмотря на спешку, все равно успевал каждые полсекунды повторять своими колесами одни и те же замечания. Ночь снаружи выдалась грязной, и в степном песке лишь изредка отражались одинокие звезды. Время от времени какое-нибудь дерево протянутыми вперед листьями хлестало по лицу холодное стекло, занимавшее почти всю стену купе.

– Когда прибываем? – сказала Гарамюш.

– Не раньше завтрашнего утра, – сказал Раймон.

– Вполне хватит времени, чтобы все осточертело, – сказал Брис.

– Была бы только охота отвечать, – сказал Жак.

– Вы это что, мне говорите? – сказала Коринна.

– Да нет! – сказал Раймон. – Это все про него.

Они внезапно замолчали. Вытянутый палец Раймона указывал на Сатурна Ламийского. Тот не пошевелился, но четверо остальных вздрогнули.

– Он прав, – сказал Брис. – Хватит околичностей. Нужно, чтобы он заговорил.

– Вы тоже едете до Херострова? – сказал Жак.

– Как вам нравится поездка? – сказала Гарамюш.

Она втиснулась на свободное место между собой и Сатурном, оставив Бриса в одиночестве у окна. И тем самым доверху открыв свои чулки, а также и цепляющиеся за никелированные застежки розовые резинки. И немножко кожи на бедрах, загорелой и гладкой, лучше некуда.

– Вы играете в карты? – сказал Раймон.

– А что вы слышали об инквизиции? – сказала Коринна.

Сатурн Ламийский не пошевелился и лишь укутал ноги лежавшим у него на коленях зелено-голубым шотландским пледом. У него было очень юное лицо, а аккуратно разделенные пополам ниточкой пробора светлые волосы спадали ему на виски двумя одинаковыми волнами.

– Каков! – сказал Брис. – Он нас провоцирует.

Эти слова не вызвали никакого отзвука во всем семнадцатиметровом диапазоне вагона, что вполне естественно, если учесть, что стенки железнодорожного купе окупированы купирующими звук материалами.

Тишина угнетала.

– Не сыграть ли в карты? – сказал тогда Раймон.

– Опять вы со своими картами! – сказала Гарамюш.

Ей явно хотелось чего-то.

– Оставьте нас в покое! – сказал Жак.

– Во времена инквизиции, – сказала Коринна, – им, чтобы развязать язык, прижигали ноги. Раскаленным докрасна железом или еще чем-нибудь. А еще им выдирали ногти или выкалывали глаза. Им…

– Ага, – сказал Брис. – Вот и нашли чем заняться.

Они встали все вместе, кроме Сатурна Ламийского. Громко и сипло завывая, поезд въезжал в туннель, шумно спотыкаясь на неровном щебне.

Когда он выбрался из туннеля наружу, Коринна и Гарамюш сидели около окна лицом друг к другу. Рядом с Сатурном Ламийским очутился Раймон. Между ним и Коринной было свободное место. Напротив Сатурна сидел Жак, потом Брис, свободное место и Гарамюш.

На коленях Бриса виднелся маленький новехонький чемоданчик из желтой кожи, его ручка крепилась при помощи блестящих никелированных колец, а инициалы на нем гласили, что он принадлежит кому-то другому, кого тоже зовут Брис, но в чьем имени П удвоено.

– Вы до Херострова? – сказал Жак.

Он обращался прямо к Сатурну Ламийскому. Глаза того были закрыты; он дышал тихонько, чтобы не проснуться.

Раймон вновь надел очки. Это был большой и сильный мужчина, в массивных очках и с пробором сбоку, волосы его слегка растрепались.

– Что будем делать? – сказал он.

– Начнем с пальцев ног, – сказал Брис.

Он открыл свой желтый чемоданчик.

– Нужно снять с него туфли, – предложила Коринна.

– По-моему, лучше его по-китайски, – сказала Гарамюш.

Она замолчала и покраснела, потому что все с негодованием на нее уставились.

– Хватит! – сказал Жак.

– Черт подери! Во бляха! – сказал Брис.

– Вы выходите за рамки, – сказала Коринна.

– А как это – по-китайски? – сказал Раймон.

На этот раз воцарилась и в самом деле гробовая тишина, тем более что поезд теперь катил по участку пути, уложенному на каучуковую насыпь, ее недавно возвели между Комсодерьметровым и Смогогольцом.

Это и разбудило Сатурна Ламийского. Его прекрасные каштановые глаза вдруг раскрылись, и он натянул на колени сползший с них плед. А потом опять закрыл глаза и, казалось, вновь погрузился в сон.

Под громкий хруст тормозов Раймон покраснел как рак и более не настаивал на своем вопросе. Гарамюш ворчала что-то в своем углу; посмотрев, достаточно ли накрашены ее губы, она вынула губную помаду и украдкой несколько раз быстро подвигала ею туда-сюда внутри облатки, чтобы Раймон сообразил. Тот стал еще пунцовее.

Брис и Жак склонились над чемоданчиком, а Коринна брезгливо разглядывала Гарамюш.

– Начнем с ног, – сказал Жак. – Снимите-ка с него туфли, – подсказал он Раймону.

Тот, в счастье, что может быть полезен, опустился рядом с Сатурном Ламийским на колени и попытался развязать его шнурки, но те, завидев его приближение, зашипели и стали извиваться во все стороны. Не преуспев, он плюнул на них, как разъяренный кот.

– Ну давайте же, – сказал Брис. – Вы нас задерживаете.

– Я стараюсь как могу, – сказал Раймон. – Но их не развязать.

– Держите, – сказал Брис.

Он протянул Раймону крохотные, ослепительно блестящие кусачки. С их помощью Раймон взрезал кожу туфель вокруг шнурков, не повредив их; завершив операцию, он намотал полоненные шнурки себе на пальцы.

– Ну вот, – сказал Брис. – Осталось снять с него обувь.

Это взял на себя Жак. Сатурн Ламийский по-прежнему спал. Жак закинул туфли в багажную сетку.

– Не оставить ли на нем носки? – предложила Коринна. – Они помогут сохранить тепло и попадут в рану. Если повезет, это вызовет заражение.

– Прекрасная мысль, – сказал Жак.

– Угу! – сказал Брис.

Раймон уселся рядом с Сатурном и принялся заигрывать со шнурками.

Брис вынул из чемоданчика прелестную миниатюрную паяльную лампу и бутылочку, из которой налил в лампу бензина. Жак чиркнул спичкой. Красивое желто-голубое с дымком пламя поднялось и опалило ресницы Бриса, тот в ответ разразился бранью.

В этот миг Сатурн Ламийский открыл глаза, но тут же закрыл их снова. Его ухоженные руки покоились поверх пледа, а длинные пальцы переплетались столь сложным образом, что у Раймона, после того как он минут пять пытался в этом разобраться, разболелась голова.

Коринна открыла свою сумочку и вынула оттуда расческу. Она поправила прическу перед окном – благодаря черному ночному фону в него прекрасно можно было глядеться. Снаружи ветер свистел по степи, и волки, чтобы согреться, носились как угорелые. Поезд обогнал одинокого путешественника-веселопедиста, который из последних сил крутил педали над гладью степных песков. Уже недалеко был Братскипродольск. Точно такая же степь тянулась до самого Горнопятщика в двух с половиной-другой верстах от Бранчочарновни. Вообще-то, никто не мог выговорить названий этих городишек, и в привычку вошло называть их просто Урвилль, Макон, Лепюи и Сент-Машин.

Грубо харкая, заработала паяльная лампа, и Брису пришлось повозиться с регулирующей иглой, чтобы добиться скромного язычка голубого пламени. Он передал лампу Раймону и положил желтый чемоданчик на пол.

– Ну что, последняя попытка? – предложил Раймон.

– Да, – сказал Жак.

Он нагнулся к Сатурну:

– Вам до самого Херострова?

Сатурн открыл один глаз и тут же его закрыл.

– Сволочь! – сказал разъяренный Брис.

Он, в свою очередь, встал перед Сатурном на колени и приподнял первую попавшуюся под руку из его ног.

– Больнее будет, если сначала выжечь ногти, – объяснила Коринна, – ну а кроме того, и рубцеваться все это будет немного дольше.

– Дайте-ка мне лампу, – сказал Раймону Брис.

Раймон протянул ему лампу, и Брис прошелся огнем по двери купе, чтобы проверить, как она греет. Лак начал оплывать, отвратительно завоняло.

Но еще хуже воняли, сгорая в свою очередь, носки Сатурна, из чего Гарамюш сделала вывод, что были они из чистой шерсти. Коринна не обращала на это внимания, она уткнулась в книгу. Раймон и Жак ждали. От ноги Сатурна шел дым, она громко потрескивала и пахла жженым рогом, а на пол с нее падали черные капли. Ступня Сатурна корчилась в потной руке Бриса, ему трудно было ее удерживать. Коринна отложила книгу в сторону и приоткрыла окно, чтобы чуть-чуть проветрить помещение.

– Постойте, – сказал Жак. – Попробуем еще раз.

– Вы не играете в карты? – приветливо сказал Раймон, поворачиваясь к Сатурну.

Сатурн забился в угол купе. Рот его слегка перекосился, лоб чуть морщился. Ему удалось улыбнуться, и он еще крепче зажмурился.

– Все впустую, – сказал Жак. – Он не желает разговаривать.

– Какая сволочь! – сказал Брис.

– Невоспитанный тип, – сказал Раймон. – Когда оказываешься вшестером в железнодорожном купе, нужно разговаривать.

– Или забавляться, – сказала Гарамюш.

– Заткнитесь, – сказал Брис. – Известно, чего вы хотите.

– Вы могли бы испробовать ваши пинцеты, – отпустила в этот момент замечание Коринна.

Она подняла свое прекрасное лицо, и веки затрепетали на нем, как крылышки бабочки.

– Знаете, на ладонях есть такие места, за которые стоит взяться.

– А лампу что, выключить? – сказал Брис.

– Да нет, продолжайте оба, – сказала Коринна, – куда вам торопиться? До Херострова еще далеко.

– В конце концов, он все же разговорится! – сказал Жак.

– Черт! – сказала Гарамюш. – Каков, все же, хам!

На овальном лике Сатурна Ламийского промелькнула мимолетная улыбка. Брис вновь взялся за паяльную лампу и приступил к другой ноге – как раз посреди подошвы, ну а Раймон копался в чемоданчике.

Голубому пламени лампы удалось пройти насквозь ногу Сатурна как раз в тот момент, когда Раймон нащупал наконец нерв. Жак их подбадривал.

– Попробуйте под коленом, – подсказала Коринна.

Чтобы удобнее было работать, они уложили тело Сатурна на одну из скамей.

Лицо Сатурна совсем побледнело, а глаза больше не двигались под веками. В купе стоял жуткий сквозняк, ибо запах горелой плоти стал уже просто непереносимым, и Коринне это не нравилось.

Брис потушил паяльную лампу. Из ног Сатурна на запятнанную скамью сочилась черная жидкость.

– Передохнем минутку? – сказал Жак.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Раймон поднес руку ко рту. Ему хотелось петь.

Правая рука Сатурна походила на взорвавшийся фиговый плод. С нее свисали лохмы плоти и сухожилий.

– Крепкий орешек, – сказал Раймон.

И подскочил на месте, увидев, как рука Сатурна сама собою повалилась на скамью.

Впятером они не помещались на противоположной скамье, но Раймон вышел в коридор, захватив с собой из желтого чемоданчика лист наждачной бумаги и напильник, чтобы размяться. Так что, считая от окна к двери, там сидели Коринна, Гарамюш, Жак и Брис.

– Ну и хам! – сказал Жак.

– Не желает разговаривать, – сказала Гарамюш.

– Это мы еще посмотрим! – сказал Брис.

– Я могу предложить еще кое-что, – сказала Коринна.

II

Поезд продолжал катить по заснеженной степи, то и дело сталкиваясь с вереницами нищих, возвращающихся с подземной барахолки в Гольцине.

Уже совсем рассвело, и Коринна разглядывала пейзаж, который открывался и скромно скрывался в кроличьей норе.

У Сатурна Ламийского осталась только одна нога и полторы руки, но, поскольку он спал, естественно, трудно было ожидать, что он заговорит.

Проехали Гольцин. Скоро уже и Херостров, всего в шести верстах.

Брис, Жак и Раймон совсем обессилели, а их боевой дух висел на волоске, на своем, зелененьком, для каждого.

В коридоре заблаговестил колокольчик, и Сатурн подскочил на месте. Брис уронил свою иглу, а Жак чуть не обжегся электроутюгом, которым как раз пользовался. Раймон продолжал прилежно прощупывать точное нахождение печени, но рогатке Бриса недоставало точности.

Сатурн открыл глаза. Он уселся с большим трудом, поскольку отсутствие левой ягодицы, похоже, выводило его из равновесия, и натянул сползший плед на свою ногу в лохмотьях. Обувь всех остальных хлюпала по полу, по углам набралось полно крови.

Тогда Сатурн встряхнул своими светлыми волосами и от души улыбнулся.

– Я не из болтунов, а? – сказал он.

Как раз в этот момент поезд въехал на вокзал Херострова. И все вышли.

Рак

I

Жак Тежарден лежал в постели и хворал. Во время последнего концерта, когда он играл на своей гнус-фистуле, и в придачу на сквозняке, его продуло и он схватил бронхит. Времена были тяжелые, так что камерный оркестр, в котором он работал, соглашался выступать где угодно, даже в коридоре, и хотя это помогало музыкантам выстоять в трудную пору, но им часто приходилось потом отлеживаться. Жак Тежарден чувствовал себя скверно. Голова его распухла, а мозг остался каким был, и образовавшуюся за счет этого пустоту заполнили инородные тела, вздорные мысли и залила боль, острая, как кинжал или перец. Когда Жак Тежарден начинал кашлять, инородные тела бились о выгнутые стенки черепной коробки, взметаясь по ним вверх, подобно волнам ванны, и снова падали друг на друга, хрустя, как саранча под ногами. То и дело вздувались и лопались пузыри; белесые, липкие, как паучьи кишки, брызги разлетались под костяным сводом и тотчас смывались новой волной. После каждого приступа Жак Тежарден с тоской дожидался следующего, отсчитывая секунды по стоящим на ночном столике песочным часам с делениями. Его мучила мысль, что он не может, как обычно, упражняться на фистуле: из-за этого ослабнут губы, загрубеют пальцы и придется начинать все сначала. Гнус-фистула требует от своих адептов невероятного упорства, ибо научиться играть на ней очень сложно, а забыть все, чему научился, очень легко. Он мысленно наигрывал мелодию из восемнадцатой части симфонии ля-бемоль, и трели пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого тактов усилили его боль. Почувствовав приближение нового приступа, он поднес руку ко рту, чтобы хоть немного сдержать его. Кашель подступал все ближе, распирал бронхи и наконец вырвался наружу. Жак Тежарден побагровел, глаза его налились кровью, он вытер их уголком красного платка – он нарочно выбрал такой цвет, чтобы не видно было пятен.

II

Кто-то поднимался по лестнице. Укрепленные на металлических прутьях перила гудели, как набат, – несомненно, это квартирная хозяйка несла ему липовый чай. При длительном употреблении липовый чай вызывает воспаление предстательной железы, однако Жак Тежарден пил его редко, так что у него был шанс избежать операции. Хозяйке осталось подняться еще на один этаж. Это была пышная красавица тридцати пяти лет, ее муж провел долгие месяцы в немецком плену, а едва вернувшись, устроился на работу по установке колючей проволоки – теперь настал его черед заточать других. С утра до ночи он возился с легавыми где-то в провинции и почти не давал о себе знать. Хозяйка не стучась открыла дверь и широко улыбнулась Жаку. Она принесла синий фаянсовый кувшин и чашку и поставила все это на ночной столик. Потом наклонилась, чтобы поправить подушки, и тут полы ее халата разошлись и взгляду Жака открылся темный островок. Он заморгал и сказал, указывая пальцем на этот срам:

– Извините, но…

Договорить он не смог и закашлялся. Не понимая, в чем дело, хозяйка рассеянно поглаживала живот.

– Вот там… у вас… – выдавил он.

Хозяйке захотелось рассмешить Жака, она взяла свой смехотворный инструмент в обе руки и произвела с его помощью звук, похожий на клацанье утиного клюва в тине, но больной закашлялся еще больше, поэтому она поскорее запахнула халат. Молодой музыкант слабо улыбнулся.

– Обычно я ничего не имею против, – сказал он, извиняясь, – но сейчас у меня голова как котел: кипит, бурлит и шумит.

– Я налью вам липового чаю, – материнским тоном предложила хозяйка.

Она наполнила чашку, подала Жаку, и полы ее халата снова разошлись; кончиком чайной ложки Жак пощекотал зверушку, а та вдруг схватила и крепко зажала ложку губами. Жак захохотал и тут же зашелся кашлем, так что у него чуть не разорвалась грудь. Согнувшись пополам, он не мог продохнуть и даже не чувствовал, как хозяйка заботливо похлопывает его по спине, чтобы помочь справиться с приступом.

– Дура, да и только, – сказала она, браня себя за то, что заставила его смеяться. – Могла бы догадаться, что вам сейчас не до забав.

Она снова подала ему чашку, и он, размешивая ложечкой сахар, стал маленькими глотками пить липовый чай, отдававший звериным духом. Затем принял две таблетки аспирина и сказал:

– Спасибо… Теперь я постараюсь уснуть.

– Попозже я принесу вам еще чаю, – сказала хозяйка, складывая пустую чашку и фаянсовый кувшин втрое, чтобы было удобнее нести.

III

Он проснулся, словно какая-то сила толкнула его. Так и оказалось: он пропотел от аспирина, и так как по закону Архимеда он потерял вес, равный объему вытесненного пота, то его тело оторвалось от матраса, увлекая за собой одеяло, и всплыло на поверхность лужи пота, подняв легкие волны, на которых теперь и покачивалось. Жак вытащил затычку из матраса, и пот стек в сетку. Тело стало медленно опускаться и наконец снова оказалось на разгоряченной простыне – от нее с лошадиной силой валил пар. Постель была липкой от пота, и Жак скользил в ней, тщетно пытаясь приподняться и опереться на промокшую насквозь подушку. В голове снова что-то глухо задрожало, и мельничные жернова принялись перемалывать мелкие частички, разлетавшиеся по полости между мозгом и черепом. Он поднес руки к голове и осторожно ощупал ее. Что-то не так. Пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись лба, пробежали по кромке глазных орбит и спустились к скулам, легко прогибавшимся под нажимом. Жаку Тежардену всегда хотелось знать точную форму своего черепа. Ведь среди черепов попадаются такие пропорциональные, с таким идеальным профилем и так изящно закругленные! Как-то в прошлом году, во время болезни, он заказал рентгеновский снимок, и все женщины, которым он его показывал, быстро становились его любовницами. Шишка на затылке и вздутие на темени сильно тревожили его. Может быть, виной всему гнус-фистула? Он снова потрогал затылок, исследовал соединение черепа с шеей и нашел, что чашечка позвонка поворачивается без шума, но с трудом. Глубоко вздохнув и беспомощно уронив руки, он поерзал на постели, чтобы устроить себе уютное гнездышко в соленой корке пота, пока она еще не совсем затвердела. Двигаться приходилось осторожно, потому что стоило ему повернуться на правый бок, как весь пот устремлялся на правую сторону сетки, кровать наклонялась и он чуть не падал. Когда же он поворачивался на левый, кровать и вовсе опрокидывалась, так что сосед снизу стучал в потолок рукояткой бараньей ножки, запах которой просачивался сквозь половицы и кружил голову Тежардену. И вообще, ему не хотелось разливать пот по полу. Булочник из соседней лавки давал ему за него хорошую цену, он разливал пот по бутылкам с этикетками «Пот лица», и люди покупали его, чтобы поливать и размачивать им свой насущный, на девяносто девять процентов горелый, полученный по карточкам хлеб.

«Я уже меньше кашляю», – подумал он.

Грудь дышала свободно, легкие не хрипели. Он осторожно протянул руку, взял со стула свою гнус-фистулу и положил ее на постель рядом с собой. Потом снова поднес руки к голове, и его пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись лба и пробежали по кромке глазных орбит.

IV

– Здесь одиннадцать литров, – сообщил булочник.

– Несколько литров пропало, – извинился Тежарден. – Сетка негерметична.

– И вообще, пот не очень чистый, – прибавил булочник, – правильнее было бы считать, что тут всего десять литров.

– Но вы же продадите одиннадцать, – сказал Жак.

– Разумеется, – сказал булочник, – но моя совесть пострадает. Или, по-вашему, это ничего не стоит?

– Мне нужны деньги, – сказал Жак. – Я уже три дня не выступаю.

– Мне самому не хватает, – сказал булочник. – У меня автомобиль в двадцать девять лошадиных сил, который дорого обходится, да прислуга, которая меня разоряет.

– Сколько же вы дадите? – спросил Жак.

– Господи! – сказал булочник. – Я заплачу вам по три франка за литр, считая ваши одиннадцать литров за десять.