Ну, допустим, он рассердится, чем это мне грозит? Самое плохое – я могу потерять работу, так и ладно, найду другую.

Вы не поверите, но он предложил мне выйти за него замуж. Не сразу, конечно, но после первой чашки кофе.

Девчонки уже как-то прознали, что он не женат, ну, кольца не носит и вообще… Но оказалось, что он вдовец, жена его погибла в автомобильной аварии меньше года назад, и осталось двое детей. Мальчик и девочка. Ира и Андрюша.

Услышав его слова, я даже ничего не ответила, просто удивленно вылупила глаза. Потому что говорил он так серьезно, что сразу поняла: не шутит. Значит, просто дурак или ненормальный? Кто бросается такими словами?

Не похож он был на ненормального. И дураком тоже, конечно, не был, потому что сразу понял, что я сейчас уйду, и наплевать мне, что потеряю работу.

– Ты выслушай сначала, – сказал он.

И деловым тоном перечислил все, что он может мне предложить. Он – человек обеспеченный, у него своя фирма, он много работает и редко бывает дома.

Он сделает для меня многое (в пределах разумного, конечно), даст мне свое имя, статус, приличные деньги на жизнь, я ни в чем не буду знать отказа, мне не придется больше таскать подносы и смотреть на подвыпивших клиентов. А взамен этого он просит только одно, чтобы я стала матерью его детям.

– Но почему я? – спросила я тогда только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Он вздохнул и сказал, что ему особо некогда выбирать. А я… тут он еще больше помрачнел и сказал, что его покойная жена сильно пила и что он, конечно, виноват в том, что не замечал, до какой степени это вышло из-под контроля.

Но он много работает и поэтому мало бывает дома.

В общем, она и в смертельную аварию влетела потому, что была сильно пьяна за рулем. Так что у него требование единственное, но самое жесткое к своей будущей жене – не пить. И он знает, что я это и делаю, капли в рот не беру.

Это была чистая правда, потому что после того, как я едва не скатилась в пропасть, пока жила с рэпером, я с трудом пришла в себя. Но не до конца, так что решила полностью перейти на здоровый образ жизни, не курить, не пить и так далее. В ресторане, конечно, это было заметно – девчонки частенько прикладывались после смены, если клиент оставлял недопитую бутылку.

Очевидно, Вадим навел обо мне справки и знал, что я никогда не составляла сослуживцам компанию.

Тогда я сказала, что понятия не имею, как воспитывать детей, своих у меня нет и в ближайшее время я не планировала их заводить. Он с усмешкой ответил, что как раз это мне не грозит, потому что с него детей уже хватит, и заводить еще он не собирается.

Но если он хочет, чтобы я взяла на себя заботы о его детях, пробормотала я, то отчего бы просто не нанять няню?

Он снова усмехнулся, потом вздохнул и сказал, что нянь этих перебывало у него уже столько, что можно женский батальон организовывать.

При жене няни, конечно, были, она не слишком себя детьми утруждала, что уж говорить. Но няни быстро менялись, и он только потом понял почему.

С пьющей хозяйкой очень трудно договориться. Одна задержалась подольше, но когда жена в аварию попала, он ее тут же уволил за то, что не сказала, что в доме творится. И прислуга молчала, жену боялась. Вот так вот.

А теперь ему из агентства присылают таких… таких… он скрипнул зубами. Видно, у человека накипело, и он с трудом сдерживался, чтобы не выругаться вслух. Они там, в агентстве, знают, что жены у него нет, то есть считают его свободным мужчиной и подходящим женихом. Он, как уже говорил, – человек обеспеченный, а что дети, так это ничего, можно их куда-нибудь сплавить.

В общем, эти, с позволения сказать, няни озабочены, только каким образом к нему в постель влезть побыстрее. И как там остаться, то есть перейти из няни в жены. Они считают, что таким путем вполне можно свою жизнь устроить. А на детей им плевать.

В процессе разговора я почувствовала, что мне Вадима жаль. Просто так, по-человечески. Сама теперь удивляюсь, как не ушла тогда сразу, рассыпавшись в извинениях. Хватило меня только на то, чтобы попросить какое-то время на размышления.

Вадим согласился дать мне два дня, только предупредил, что я должна решить твердо: или – или. Никаких предварительных гостеваний в его доме, никакого ухаживания, у него нет на это времени.

Значит, если я соглашусь, то дело будет решенное, я перееду к нему, мы тихо распишемся где-нибудь в ЗАГСе на окраине города и начнем нашу семейную жизнь.

Никакой шумной многолюдной свадьбы, никакого свадебного путешествия. Не потому, что ему жалко денег, а просто сейчас не время, со смерти его жены прошло всего шесть месяцев.

Единственное, что я поняла тогда сразу и бесповоротно, – это то, что жену свою он не любил. И нисколько не горевал, когда она погибла. Должно быть, и правда последние годы были у них тяжелые, с ее алкоголизмом.

Ну что сказать дальше? Теперь я, конечно, понимаю, что нельзя было так поступать. Но тогда… я взяла отгулы и провела в раздумьях эти два дня. Посоветоваться было не с кем, подруг у меня не осталось, девчонкам из ресторана никак нельзя было рассказывать, уж это-то я сообразила. Мамы давно нет, вообще не осталось никаких родственников, кроме отца. С ним тогда у нас отношения были ужасные, да и вряд ли он посоветовал бы мне что-то дельное.

И что меня ждет, если я откажусь? Допустим, даже не придется менять работу, но сколько времени еще меня будут держать в официантках? И сколько времени я сама смогу бегать целую смену с тяжеленными подносами?

Да если честно, мне уже порядком надоела такая деятельность. Ну, можно закончить какие-то курсы, устроиться в офис, но вряд ли я сделаю карьеру, а так денег будут платить мало, а мне ведь нужно снимать квартиру. Жить с отцом невозможно, а менять квартиру он ни за что не согласится. Да и что там делить-то, квартира, может, и неплохая, как считалось раньше, но ведь всего две комнаты.

И вот появился человек, который обещает взять на себя все эти заботы. И я точно знаю, что так и будет, я Вадиму поверила. Тогда, пятнадцать лет назад, я уходила не к кому-то, а от чего-то. От вечного безденежья, от утомительной работы, от унылого съемного жилья, от полного отсутствия каких-либо перспектив…

Короче, за душой у меня ничего не было, а стало быть, нечего было и терять.

И через два дня я согласилась выйти замуж.

В тот же вечер Вадим позвал меня к ним, чтобы познакомить с детьми. Причем насовсем, навсегда, так что я взяла с собой небольшую сумку с вещами.

Я помню, как первый раз увидела детей Вадима, Иру и Андрюшу. Ирке было восемь лет, и она успела уже привыкнуть, что она в доме главная, потому что отец ни в чем ей не отказывал. Мать в последнее время не слишком ею занималась, а она была такая хитрюшка-ласкушка, умела подладиться к отцу, к тому же уродилась очень хорошенькой. Я видела потом фотографии, первая жена Вадима была красавицей, разумеется, до того, как начала сильно пить.

Встретила его дочка меня не слишком приветливо, да и я тогда держалась сдержанно. Однако в первый раз мы довольно вежливо поговорили, потом она ушла в свою комнату.

И я перенесла все внимание на Андрюшу.

Маленький мальчик сидел на ковре и сосредоточенно катал по нему яркую машинку.

Я увидела его узкие плечи, беззащитный затылок и преисполнилась жалости к этому ребенку. То есть жалость пришла потом, а пока что-то кольнуло в сердце. Ведь если сейчас ему три года, то он вообще не помнит свою мать.

Я наклонилась над ним и громко сказала:

– Ну, здравствуй, малыш!

Слова мои звучали довольно фальшиво, я ведь понятия не имела, как обращаться с детьми. Племянников у меня не было, а с подругами я как-то перестала общаться, да и не все еще родили, куда спешить-то, какие наши годы…

Андрюша быстро взглянул на меня без интереса и снова перевел глаза на свою машинку.

Но в тот миг, когда наши взгляды встретились, я разглядела в его глазах такое одиночество, что сердце мое пронзила игла жалости.

И я поняла, что должна во что бы то ни стало достучаться до этого ребенка, отогреть его своим теплом…

– Можно посмотреть на твою машинку? – проговорила я фальшиво-жизнерадостным тоном и протянула руку к его игрушке.

Он ничего мне не сказал, даже не взглянул на меня, но отодвинул машинку подальше.

– Мы с тобой непременно подружимся! – сказала я, стараясь, чтобы в моем голосе прозвучала уверенность…

Но это получилось не очень убедительно.

Тогда все осталось как было. Вадим позвал меня к столу, Андрюшу увела очередная няня, которая, почувствовав, что ей недолго оставаться в этом доме, смотрела на меня волком.

Последующие несколько дней я была плотно занята нашими отношениями с Вадимом и походами по магазинам, где покупала кое-что из одежды, чтобы, как выразился Вадим, перестать быть похожей на официантку.

Через неделю мы расписались, как он и говорил, без помпы и пафоса. И для меня началась семейная жизнь.

Собственно, семейной эту жизнь назвать было никак нельзя, поскольку настоящей семьей мы никогда не были. Каждый в нашем доме был сам по себе.

С Иркой у нас сразу не сложилось, впрочем, я и не ждала от нее ничего хорошего. Она казалась старше своих восьми с половиной лет и прекрасно умела обернуть все на пользу своим желаниям.

Ее возили в частную школу, где она оставалась до пяти часов, так что днем она не слишком мне досаждала. Вадим много работал, его действительно часто не было дома. Что ж, бизнес требует отдачи всех сил, это я понимала.

А его дочь считала меня, кажется, некоей помесью экономки и няни. Прежнюю няню Андрюши я, разумеется, сразу уволила, заодно и остальную прислугу. Нашла спокойную приятную женщину, которая убирала и готовила, когда я была занята, а няня была только приходящая, я вызывала ее, когда нужно было нам куда-нибудь уйти. Это, кстати, бывало нечасто.

Наладив в общих чертах быт, я обратила внимание на Андрюшу.

Основной своей задачей я считала именно это – отогреть мальчика, достучаться до его души, чего бы это мне ни стоило. Но из этого ничего не получалось.

Я набрала кучу книжек по педагогике, рыскала по интернету и поняла, что ребенок абсолютно неразвит для своих лет. Это как раз меня не удивило – матери явно было не до него, а потом ее и вовсе не стало. С ребенком общались только няни… ну, про этих нечего и говорить.

Пока он не привык ко мне, я боялась водить его на занятия, но проверила его способности как могла. И расстроилась. Он часто молчал часами, а если говорил, то очень плохо, буквально отдельными разрозненными словами. Мы ходили к частному логопеду, который успокаивал меня и говорил, что все будет в свое время. В конце концов мне это надоело. Другая врач меня отругала и сказала, что будет разговаривать только с родственниками.

К Вадиму я не могла с этим подступиться, потому что у него были тогда неприятности с бизнесом, так что я, как могла, занималась с Андрюшей сама.

Время шло, он начал говорить лучше, мы заучивали наизусть цвета и дни недели, потом буквы алфавита.

Кстати, читать он научился довольно быстро, но чем дальше, тем больше он замыкался в себе.

Все мои попытки подружиться с ним или хотя бы наладить с ним контакт, оказывались бесполезны.

Не то чтобы они разбивались о каменную стену молчаливого сопротивления – хуже того, они просто проваливались в холодную, равнодушную пустоту. Как будто я пыталась пробить стену, сотканную из влажного белесого тумана.

Андрюша рос и моими стараниями стал довольно послушным, воспитанным мальчиком, но он был как будто отгорожен от всех других людей, заперт в своем собственном мире, из которого не было выхода и в который не было входа посторонним. Как рыба, плавающая в аквариуме – она вся на виду, но не может выйти из своей прозрачной тюрьмы, и никто посторонний не может попасть в ее безвоздушный мир.

Но я внушала себе другое, более оптимистическое сравнение. Я считала, что он, Андрюша, живет внутри себя, как личинка бабочки, заточенная в своем коконе.

С ним там, внутри, происходят какие-то удивительные превращения, метаморфозы, и однажды из кокона вылетит прекрасная многоцветная бабочка…

Но время шло, а он все не выходил из своего кокона, наоборот – все глубже, все прочнее замыкался в нем.

В каком-то возрасте он переключился с машинок на компьютерные игры, потом – на смартфон…

Одно время я надеялась, что он изменится, когда окажется среди сверстников, то есть когда пойдет в школу.

Но мои надежды не оправдались.

Сначала Андрюшу отдали в обычную, хотя и очень хорошую школу, но потом нас с Вадимом пригласили для разговора, и попросили его забрать: на уроках он ничего не делал, просто смотрел в телефон или пялился в одну точку, а однажды, когда сосед по парте о чем-то его спросил, он воткнул в его руку остро заточенный карандаш.

Были, конечно, слезы и крики, а Андрюша, как обычно, сидел, уставившись в стену перед собой, как будто не имел к происходящему никакого отношения.

Мы забрали его из этой школы и отдали в другую – частную, очень дорогую.

Но и там не вышло ничего хорошего.

Он замыкался в себе все больше и больше, и в конце концов нас пригласил к себе директор школы, он же ее владелец, кстати, очень хороший знакомый Вадима, и сказал, что, как честный человек, не имеет права брать с нас деньги за обучение, которое ровным счетом ничего не дает мальчику.

Это была вежливая форма той же просьбы забрать Андрюшу из школы – он не только сам ничего не делал на уроках, но своим безразличным видом плохо влиял на остальных учеников…

К тому времени мне удалось все же внушить Вадиму, что с его ребенком что-то не то. До этого он все отмахивался, кричал на меня, упрекал в том, что он условия свои выполнил, а я не могу выполнить свои. От меня он требовал только справляться с детьми, а я и этого не могу.

С Иркой у нас к тому времени отношения испортились окончательно. В подростковом возрасте, когда и обычные дети становятся невозможными, она стала просто чудовищем.

Возможно, потому, что перестала быть похожей на мать, как в детстве, а разрослась в какую-то неуклюжую корову. И здорово стала напоминать мать Вадима, которая давно умерла, но фотографии я нашла как-то в кладовке.

«Ты мне не мать! – орала она визгливым голосом. – И не смеешь мне приказывать!»

Она била посуду, резала мои платья, кричала, что уйдет из дома. В конце концов, по совету одного психолога в интернете я затвердила одну-единственную магическую фразу, которую произносила при каждом скандале:

«А почему бы и нет…» И разрешала ей все.

Вадиму она надоела своим отвратительным характером, они часто ругались, он злился на меня, потом Ирка окончила школу и повзрослела. Не то чтобы характер улучшился или она похудела, но подростковые задвиги прекратились.

Ко мне она испытывала ровную устойчивую ненависть, вы не поверите, но мне было все равно, к тому времени меня волновал только Андрюша. Мы поменяли еще две или три частные школы, а потом один из педагогов прямо сказал Вадиму, что мальчика нужно отдать в коррекционный класс.

Тут Вадим буквально взбеленился:

«Моего сына – в один класс с дебилами и олигофренами?! Никогда в жизни! Он умный мальчик, только никто не может найти к нему правильный подход!»

Тогда приняли другое решение.

Раз ни одна школа не хочет его принять – значит, нужно создать для Андрюши школу на дому!

В общем, к нему стали приходить домашние учителя.

Казалось, на какое-то время стало чуть лучше – в привычной домашней обстановке Андрей чувствовал себя немного лучше.

Но это было временное, кажущееся улучшение.

Прошло еще немного времени – и он снова замкнулся в своей раковине. И чем дальше, тем замыкался все глубже и глубже.

И я не могу сказать, что он ничего не видел и не слышал за пределами своего маленького мирка. Нет, он все видел и слышал, но его ничего не интересовало.

На мои осторожные вопросы врачи только пожимали плечами: возможно, аутизм, возможно, оттого, что мать была во время беременности не в лучшей форме… В общем, все говорили намеками и тщательно выбирали слова.

Андрюше было все равно, что происходит вокруг, даже с самыми близкими людьми. Совершенно все равно.

Один случай поверг меня в ужас.

Я купила новые занавески и захотела сама их повесить. В доме были только мы с ним.

Потолки у нас в квартире были очень высокие, я взобралась на стремянку и балансировала на одной ноге, чтобы дотянуться до дальнего края окна.

И тут стремянка накренилась и поехала в сторону.

Я вцепилась в карниз, пытаясь удержаться.

Мне стало дико страшно – упав с трехметровой высоты, я могла сломать ноги, а то и позвоночник…

Андрюша был в этой же комнате, он сидел на диване и что-то читал в телефоне.

– Андрюша, помоги! – крикнула я сдавленно.

Он поднял на меня глаза, разглядел, в каком я нахожусь безвыходном положении, но в его глазах не блеснуло не то что сочувствие, но даже минимальный интерес.

Ему было все равно.

Он отвел от меня глаза и снова уставился в свой телефон.

К счастью, я каким-то чудом сумела удержаться и сползти на подоконник, так что в тот раз все обошлось, но я не могла забыть Андрюшин взгляд, полный ледяного равнодушия…

Тогда во мне самой что-то сломалось, и я поняла, что ничего не изменится. Потом кто-то посоветовал завести собаку – дескать, бывает, что животные совершают чудо, что им удается достучаться до проблемного ребенка…

Не получилось, Андрюша никак не реагировал на очаровательного щенка. Зато я привязалась к Марусе, она скрасила мне скучную однообразную жизнь.

Ирина училась, Вадим купил ей квартиру и оплачивал учебу. Она редко приходила, чему я была рада. Потому что приходила она только для того, чтобы попросить у отца денег, и все их разговоры заканчивались скандалами.

А потом Вадим стал еще больше пропадать где-то, и как-то на корпоративном празднике по взглядам его подчиненных я поняла, что у него есть любовница. Причем если сослуживцы в курсе, то она работает в фирме. Вот уж дурной тон – завести роман с подчиненной! Еще бы с секретаршей собственной спал!

Надо сказать, я восприняла эту новость довольно спокойно. Хотя раньше такого, честно говоря, не бывало.

То есть, может, и было, но не так явно. Не помню, говорила я или нет, но наши с ним личные отношения всегда оставляли желать лучшего. Он был все время занят, уставал, так что в смысле секса общались мы нечасто. И меня это устраивало, вот так вот.

Мы редко ссорились, в основном благодаря моей сдержанности. Я никогда не нарывалась и умела погасить в зародыше любую ссору. Не всегда, конечно, но очень старалась.

Теперь же Вадим очень изменился, он и раньше, бывало, разговаривал со мной грубо, теперь же стал просто невозможен. Придирался к любому пустяку, оскорблял меня, однажды прямо заявил, чтобы я убиралась, что он меня видеть не может. Я не выдержала и ответила, что все знаю про его похождения. И тогда он озверел и поднял на меня руку.

Потом я поняла, что он сделал это нарочно, себя накрутил до такого состояния. Он заявил, что решил начать жизнь заново, оставить все прошлое позади, что дети выросли и в моих услугах он больше не нуждается. Как видно, тоже, как и его доченька, перепутал меня с няней или с прислугой.

Ну, дальше вы уже знаете. После парочки таких сцен Маруся его укусила, и он всерьез потребовал, чтобы я ее усыпила. Ну-ну…



Усилием воли я отогнала плохие мысли, потому что не время сейчас расслабляться, мне нужна светлая голова.

Дома ждал меня полный кавардак, везде валялись пакля и ржавые железяки, пахло паленым, в кухню было просто не войти.

Васильич очень извинялся, что не успел закончить, и за это погулял с Марусей, поскольку собака очень просилась. Так что я напилась чаю в комнате и накормила Марусю, после чего рухнула на кровать и заснула без сновидений.



Утром Васильич явился ни свет ни заря, и мы с Марусей, полусонные, потащились на прогулку, едва шевеля ногами и лапами. На улице слегка подморозило, так что асфальт был сухой, и даже листья дворники успели убрать.

Маруся потянула меня в сторону от обычного маршрута.

Не знаю, что ее там заинтересовало, какой запах, но она уверенно бежала к какой-то, только ей известной цели.

Я не стала спорить. Спорить с моей собакой – себе дороже, да и не все ли равно, где гулять?

Мы свернули один раз, другой и вдруг оказались на унылой асфальтированной площадке, посреди которой возвышался сомнительной красоты торговый павильон.

Ах, ну да, это ведь то самое место, где когда-то стоял Дом с башенкой…

Земля у меня под ногами качнулась, примитивный стеклянный павильон задрожал, как мираж, а на его месте возник старый дом во всей его обветшалой красоте…

Я встряхнула головой, сбрасывая этот мираж, и все встало на свои места, старый дом ушел в небытие, а на его месте снова возникло уродство из стекла и металла.

Но за то мгновение, на которое тот дом появился перед моим внутренним взором, я вспомнила его в мельчайших, самых незначительных деталях.

Я вспомнила, как прибегала сюда тайком от мамы, после школы, чтобы снова погрузиться в его волшебную атмосферу.

Я вспомнила декабрьские розовато-серые сумерки, теплый свет, льющийся из окон дома. Вспомнила, как поднималась на крыльцо, звонила в дверь…

Хозяин появлялся в дверях – большая темная фигура на фоне льющегося из-за спины света.

– Твоя мама не против того, что ты сюда приходишь? – спрашивал он каждый раз.

– Не против, – отвечала я.

При этом я почти не врала. Мама понятия не имела, что я хожу в этот дом, поэтому не была против…

Теперь-то я понимаю, что у хозяина дома могли быть огромные неприятности, если бы взрослые узнали, что я хожу к нему одна, да еще вечером…

Как говорится, на чужой роток не накинешь платок. Тем более что мама сразу невзлюбила этого человека, еще с первого раза. Наверно, потому, что чувствовала себя виноватой, что заболталась с подругой и выпустила ребенка трех с половиной лет из поля зрения. Так что, разумеется, она не позволила бы мне ходить в дом с башенкой, я и не пыталась с ней об этом говорить.

Вообще я маму редко обманывала, я была довольно послушной девочкой, но этот дом так запал мне в душу, что отказаться от посещений я не могла.

А тогда хозяин качал головой, вел меня в большую светлую комнату, наливал горячий темно-красный чай, придвигал серебряную хлебницу с сухарями и сушками.

После чая я шла к огромному книжному шкафу, где стояли под стеклом большие красивые старинные книги с тиснеными кожаными переплетами.

Я осторожно доставала их с полки, раскрывала и рассматривала картинки, проложенные листками папиросной бумаги – Робинзон Крузо в ужасе смотрел на след человеческой ноги, лилипуты связывали спящего Гулливера, Алиса разговаривала с гусеницей, Герда гуляла в волшебном саду…

Но все это было только прелюдией, преддверием к главному, к тому, ради чего я приходила в этот дом.

Наконец хозяин доставал круглую коробку, в которой хранилось его сокровище – ажурная золотистая карусель, на которой были вырезаны лошади и птицы…

Он ставил карусель на стол, гасил верхний свет, зажигал светильник в центре карусели, и она начинала медленно вращаться…




Мастер Фридрих решил, что с заказом иноземного купца вполне справится его подмастерье, сам же продолжал работать над музыкальной шкатулкой для советника Люциуса.



Однако назначенный срок неумолимо приближался, а подмастерье все не мог закончить работу.



– Да что ты так долго возишься? – спросил его хозяин как-то вечером. – Полнолуние уже скоро, а ты еще не закончил эту карусель! Такая простая работа… я тебя зря, что ли, учил все эти годы?



– Простите, мастер, – отвечал подмастерье, – я сам удивляюсь, однако эта деталь в центре карусели не дает ей вращаться, а какая же это карусель, если она не кружится? Может быть, можно изменить конструкцию?



– Заказчик настаивал, чтобы карусель была сделана в точности по его чертежу.



– Но тогда у меня ничего не выходит.



– Ты смазал механизм очищенным маслом?



– Само собой, мастер. И это ничуть не помогло.



– Вижу, что ты ничему не научился! Придется мне самому завершить работу!



Мастер разобрал карусель на детали и заново собрал ее. Однако она все равно не желала вращаться.



Он сидел за работой весь день.



В мастерской уже стемнело, и, чтобы продолжить, пришлось зажечь несколько свечей.



Эльза уже дважды приходила звать хозяина на ужин, но он только отмахнулся.



Прошло еще какое-то время, и Эльза снова без стука вошла в мастерскую.



– Я сказал – не мешай мне работать! Я поужинаю, когда закончу работу!



– А я не насчет ужина, хозяин. К вам снова пришли.



– Кто?



– Тот самый иноземец.



– В такое время? Скажи ему, что я не принимаю… что я уже лег спать…



– Я все это ему говорила, но он не желает слушать и требует, чтобы вы его немедленно приняли.



– Каков невежа… думает, если он платит вдвое, то имеет право беспокоить меня в любое…



– Имеет право вовремя получить свою работу! – раздался в дверях мастерской громкий, надменный голос, и иноземный купец вошел в помещение.



– Ах, это вы, любезный господин… – смущенно проговорил мастер. – Ваш визит – большая радость для меня…



– Почему же тогда ваша служанка не хотела меня впускать?



– Она неверно поняла мой приказ…



– Впрочем, не будем обсуждать поведение слуг. Я пришел, чтобы забрать свой заказ.



– Ах, ваш заказ… но мы уславливались, что он будет готов к концу месяца…



– Простите покорно, но мы уславливались о полнолунии. А оно как раз нынче ночью.



– Ах, и правда… но, видите ли, мне нужно еще немного времени, чтобы устранить одну маленькую неисправность…



– Нет, об этом не может быть и речи. Мой заказ нужен мне непременно сегодня.



– Но мне нужно совсем немного времени…



– Мы уговаривались, милостивый государь, что заказ будет готов к полнолунию. И вы уверяли меня, что это не составит для вас ни малейшего труда. И все, кого я спрашивал о вас, говорили, что вы – лучший мастер в Нюрнберге. Или все они ошибались?



– Да, это так… – смущенно ответил мастер Фридрих, – но вы требовали, чтобы я выполнил все в точности по чертежу, а там, в вашем чертеже, есть одна странная деталь, из-за которой карусель не может вращаться.



С этими словами мастер придвинул к себе карусель, над которой безуспешно трудился, и зажег установленную в центре ароматическую свечу.



Горячий воздух заструился на лопасти карусели, она неловко качнулась, скрипнула и замерла.



– Вот видите, любезный господин, эта деталь в центре не дает карусели прийти в движение…



Действительно, в центре карусели находилась конструкция из четырех маленьких зеркал, в которую упиралась ось.



– Если бы можно было убрать эту деталь… – проговорил мастер. – Она только мешает…



– Эта деталь – важнейшая часть механизма! – возразил иноземец. – А почему у вас закрыто окно? – Он указал на оконце напротив рабочего стола, задернутое плотной льняной занавеской.



– Чтобы посторонние отсветы не мешали мне работать.



– Вот это зря! – Иноземец решительно отдернул занавеску, и в окно заглянул круглый лик полной луны – словно широкое, круглое, ухмыляющееся лицо.



Тут же мастерскую заполнил свет – густой и тягучий, как цветочный мед, свет.



– Так-то будет лучше!



«Зря я с ним связался… – подумал мастер Фридрих. – Распоряжается у меня в мастерской, словно в собственном доме…»



Вслух он, однако, ничего не сказал, помня, что слово заказчика – непреложный закон.



Тем временем с каруселью начали происходить непонятные, удивительные вещи.



Лунный свет, проникший в окно, упал на одно из зеркал, установленных в середине карусели. Тускло-серебряный луч отразился в этом зеркале, затем – в другом, в третьем…



Зеркала отражались друг в друге, и лунный свет соткал между ними волшебную, кружевную паутину. В этой лунной паутине мастеру Фридриху в какой-то момент привиделся ночной сад, полный майского цветения, затем – река, над которой поднимался молочно-белый туман, сквозь который скользила лодка… а в этой лодке сидела девушка с венком на голове…



Мастер вспомнил и эту девушку, и самого себя, наивного, двадцатилетнего…



А золотая карусель легко качнулась и начала кружиться – сперва медленно, затем все быстрее, быстрее…



И тут же по стенам поплыли удивительные картины.



На следующий день мастер Фридрих не смог вспомнить картины, которые увидел на стенах, – но он помнил то удивительное чувство, которое они вызвали у него.



К нему снова возвратились его юность и молодость, на какое-то время он оказался в утраченном раю, ведь подлинный рай – это утраченное, утерянное прошлое…




Маруся деликатно потянула меня за рукав, и я очнулась, вырвалась из плена воспоминаний.

Нужно было возвращаться домой, к своей жизни, к своим нерешенным вопросам.

Но я поняла одну вещь: старый дом, Дом с башенкой, слишком много значит для меня. Не зря Мишка вспомнил эту картину через столько лет, не зря Милана, поглядев на нее, тут же согласилась взять ее на выставку (лучше бы она этого не делала, тогда картину бы не украли). Но что сделано, то сделано, картина эта – часть моей души, часть моих воспоминаний, и я должна кое-что сделать.

Я должна нарисовать этот дом еще раз.

Конечно, теперь передо мной не будет натуры, но я так хорошо помню этот дом, что натура мне и не понадобится. Кроме того, у меня ведь есть несколько набросков и этюдов, которые я делала перед тем, как написать ту картину…

Кстати, об этюдах. Что-то никак не проявляются эти двое, Роман с Хомяком, они же вчера договорились выманить меня из дома, чтобы Хомяк этюды утащил.

Ну, пока это трудновато сделать, потому что Васильич целыми днями в квартире торчит, и, пока он кухню в порядок не приведет, я его не отпущу. И Васильичу никто не звонил с бывшей работы, я бы знала.

Телефон зазвонил, когда мы с Марусей подходили к дому.

На этот раз номер был знакомый – это был неповторимый капитан Серов из полиции.

Что еще ему понадобилось?

Я поднесла трубку к уху и вместо приветствия одним духом проговорила:

– Нет, я по-прежнему не знаю, почему они – или он – украли именно мою работу. У меня нет даже никаких достоверных предположений на эту тему.

– Здравствуйте, Катерина Романовна! – проговорил капитан несколько обиженным тоном, чем заставил меня смутиться. – Я вообще-то звоню по другому поводу. Я выполнил вашу просьбу…

– Просьбу? – переспросила я удивленно, безуспешно пытаясь вспомнить, о чем я его просила.

Нет, с памятью в последнее время просто беда. И о чем я могла его просить, интересно знать…