Тут подошел помощник шерифа в форме и прервал нас:

— Нам нужно отвести его в камеру. Вам придется продолжить разговор там.

Выражение лица у этого белого мужчины средних лет казалось раздраженным. Я не стал заострять на этом внимание и сказал Уолтеру, что подойду к нему позже.

Когда люди выходили из зала, стало заметно, что надежды родственников Уолтера растут прямо на глазах. Они подходили ко мне и крепко обнимали. Сестра Уолтера Армелия, его жена Минни и племянник Джайлс — все они взволнованно обсуждали представленные нами доказательства.

Когда мы вернулись в гостиницу, Майкл тоже был полон воодушевления:

— Чепмену следовало бы просто позвонить тебе и сказать, что он хочет снять обвинения с Уолтера и отпустить его домой!

— Давай не будем ждать этого звонка затаив дыхание, — полушутливо ответил я.

Когда мы выходили из зала суда, Чепмен казался встревоженным. У меня все еще оставалась некоторая надежда, что он изменит свою позицию и даже поможет нам, но мы ни в коем случае не могли строить на этом свои планы.



На следующее утро я прибыл в суд пораньше, чтобы навестить Уолтера в его подвальной камере перед тем, как начнется слушание. Поднимаясь по лестнице, я растерялся при виде целой толпы чернокожих в фойе снаружи зала заседаний. Вот-вот должно было начаться слушание. Я подошел к Армелии, которая сидела вместе с другими в фойе, и она подняла на меня встревоженный взгляд.

— Что случилось? — спросил я. — Почему вы не в зале?

Если вчера в суд пришла огромная толпа, то сегодняшнее слушание собрало еще больше людей. Среди них были несколько представителей духовенства и пожилые афроамериканцы, которых я никогда прежде не видел.

— Они нас не впускают, мистер Стивенсон, — пожаловалась Армелия.

— В каком смысле — они вас не пускают?

— Мы пытались войти в зал раньше, а нам сказали, что мы не можем туда войти.

Молодой мужчина в форме помощника шерифа стоял перед входом в зал суда. Я подошел к нему, и он поднял перед собой руку, останавливая меня.


Скамьи, которые вчера заполняли сторонники Уолтера, были теперь в основном заняты пожилыми белыми. Это явно были люди, поддерживавшие Моррисонов и сторону обвинения. Это меня взбесило.


— Я хочу войти в зал суда.

— Вы не можете войти.

— Что вы имеете в виду, говоря, что я не могу войти? На сегодня назначено слушание, и мне нужно войти внутрь.

— Прошу прощения, сэр, вы не можете войти в зал суда.

— Почему это? — поинтересовался я.

Он продолжал стоять молча. Ничего не дождавшись, я добавил:

— Я адвокат защиты. Думаю, у меня должно быть право войти в зал суда.

Он пристально смотрел на меня, явно озадаченный.

— Э-э, не знаю… Я должен пойти проверить.

Мужчина исчез за дверью. Через пару секунд вернулся и нерешительно улыбнулся мне:

— Э-э, вы можете войти.

Я протиснулся мимо него, открыл дверь и увидел, что вид зала суда разительно изменился. Внутри, сразу за дверью, установили массивный металлодетектор, по другую сторону его сидела здоровенная немецкая овчарка, которую держал на поводке полицейский. Зал был уже наполовину полон. Скамьи, которые вчера заполняли сторонники Уолтера, были теперь в основном заняты пожилыми белыми. Это явно были люди, поддерживавшие Моррисонов и сторону обвинения. Чепмен и Валеска уже сидели за столом обвинения, делая вид, что ничего особенного не происходит. Это меня взбесило.

Я подошел к Чепмену.

— Кто сказал помощникам шерифа не пускать в зал суда людей, стоящих снаружи? — спросил я. Они уставились на меня так, будто не понимали, о чем я говорю. — Я буду разговаривать об этом с судьей.

Я развернулся на месте и направился прямо к комнате судьи, а прокуроры последовали за мной. Когда я объяснил судье Нортону, что родственникам и сторонникам Макмиллиана было сказано, будто они не могут войти в зал суда, несмотря на то, что сторонников обвинения впустили внутрь, судья закатил глаза. Вид у него был раздраженный.

— Мистер Стивенсон, вашим людям просто нужно приходить пораньше, — пренебрежительно сказал он.

— Судья, проблема не в том, что они не пришли пораньше. Проблема в том, что им сказали, что они не могут войти в зал.

— Никому не отказывают во входе в зал суда, мистер Стивенсон!

Судья повернулся и подал знак своему бейлифу, который вышел из комнаты. Я последовал за ним и увидел, как он прошептал что-то помощнику, стоявшему у дверей зала. Сторонников Макмиллиана все-таки впустили в зал — только теперь, когда он был уже наполовину заполнен.

Я подошел к двум священникам, которые собрали вместе всех сторонников Макмиллиана, и попытался объяснить ситуацию.

— Прошу у всех прощения, — сказал я. — Они сегодня совершили совершенно неподобающий поступок. Сейчас вас впустят, но зал уже наполовину заполнен людьми, пришедшими поддержать штат. Там не хватит мест для всех.

Один из священников, плотно сбитый афроамериканец, одетый в темный костюм, с большим крестом на шее, обратился ко мне:

— Мистер Стивенсон, все нормально. Пожалуйста, не волнуйтесь за нас. Сегодня мы выберем своих представителей, а завтра придем еще раньше. Мы никому не позволим обвести нас вокруг пальца, сэр!

Священники начали выбирать людей для представительства в суде. Минни, Армелии, детям Уолтера и нескольким другим разрешили войти внутрь первыми. Когда они назвали фамилию миссис Уильямс, казалось, заулыбались все вокруг. Миссис Уильямс, пожилая негритянка, поднялась с места и стала готовиться войти в зал. Она со всем тщанием поправила прическу. На ее седых волосах ловко сидела маленькая шляпка, которую она старательно выровняла. Затем леди вытащила из сумочки длинный голубой шарф, который элегантно обернула вокруг шеи. Только после всего этого она медленно прошествовала к двери, возле которой образовалась очередь из сторонников Макмиллиана. Ее полный достоинства ритуал заворожил меня, но когда очарование рассеялось, я сообразил, что мне и самому пора идти. Вместо того чтобы заниматься подготовкой свидетелей, как намеревался сделать, все это утро я потратил на разбирательство с глупым и пренебрежительным выпадом против сторонников Макмиллиана. Я миновал вереницу терпеливо дожидавшихся людей и вошел в зал, чтобы начать готовиться к слушанию.

Я уже стоял у стола защиты, когда краем глаза заметил, что миссис Уильямс, наконец, добралась до входной двери в зал. В шляпке и шарфике она представляла собой весьма элегантную картину. Ее телосложение не отличалось дородством, но во внешности этой женщины было нечто привлекающее внимание: я не мог отвести от нее глаз, пока она осторожно переступала порог и шла к металлодетектору. Она двигалась медленнее, чем все остальные, но держала голову горделиво, с несомненной грацией и достоинством. Миссис Уильямс напомнила мне пожилых женщин, рядом с которыми прошла вся моя жизнь, — женщин, чья доля была нелегка, но они не очерствели, не растеряли доброты и посвящали себя созданию и поддержанию своих общин. Миссис Уильямс глянула на ряды скамей, чтобы присмотреть для себя место, потом повернулась, чтобы пройти через арку детектора… и тут ее взгляд наткнулся на собаку.

Я видел, как вся ее сдержанность в один миг улетучилась и на смену ей пришло выражение абсолютного ужаса. Ее плечи сгорбились, тело как-то осело; она застыла на месте. Больше минуты она простояла там, словно окаменелая, потом задрожала, и вскоре дрожь уже сотрясала все ее тело. Я услышал тихий стон. Слезы побежали по ее лицу, и она начала печально качать головой. Я продолжал наблюдать за женщиной; она развернулась и торопливо вышла из зала.

Мое настроение изменилось. Мне было непонятно, что именно случилось с миссис Уильямс, но я знал, что здесь, в Алабаме, полицейские псы и чернокожие, ищущие справедливости, никогда не ладили.

Я еще пытался избавиться от мрачного ощущения, что события этого утра были специально так задуманы, когда охранники привели в зал Уолтера. Поскольку присяжных на слушании не было, судья не разрешил мне передать ему гражданскую одежду, чтобы он переоделся, поэтому Уолтер был в тюремной форме. Ему позволили находиться в зале суда без наручников, но настояли на том, чтобы кандалы на ногах остались. Мы с Майклом коротко переговорили о порядке вызова свидетелей, пока остальные родственники и сторонники Макмиллиана постепенно проходили через металлодетектор, мимо собаки в зал суда.

Несмотря на утренние маневры обвинения и дурное предзнаменование в виде встречи собаки с миссис Уильямс, у нас состоялся еще один хороший день в суде. Доказательства, полученные от специалистов штата по психическому здоровью, которые имели дело с Майерсом после того, как он в первый раз отказался давать показания на суде и был послан на экспертизу в психиатрическую клинику тюремного типа «Тейлор Хардин», подтвердили показания Ральфа, которые он дал накануне. Доктор Омар Мохаббат объяснил, что Майерс сказал ему, «что полицейские обманом убеждали его либо принять наказание за убийство, в котором его обвиняют, либо „показать“, что убийство совершил „этот человек“». Мохаббат сообщил, что Майерс «категорически отрицал все, связанное с этим якобы совершенным преступлением. Он утверждал: „Я не знаю имени этой девушки, я не знаю времени этого преступления, я не знаю даты этого преступления, я не знаю места этого преступления“». Врач свидетельствовал, что Майерс заявил ему следующее: «Они велели мне сказать то, что они хотели, чтобы я сказал».

Показания других врачей подтвердили его слова. Норман Пойтресс из клиники «Тейлор Хардин» объяснил, что Майерс рассказал ему, что «его прежние „признания“ — выдумка и были выбиты из него в результате запугивания со стороны полиции, которая держала его в физической и психологической изоляции».

Мы представили свидетельские показания еще одного сотрудника «Тейлор Хардин», доктора Камаля Наджи, который сказал, что Майерс рассказывал ему о «другом убийстве, которое случилось в 1986 году, когда девушку застрелили в химчистке». [Он] сказал, что «полицейские, а также мой адвокат хотели, чтобы я сказал, что отвез этих людей в химчистку и они застрелили ту девушку, но я не желаю этого делать». Майерс также сказал Наджи: «Они угрожали мне. Они хотят, чтобы я говорил то, что они хотят слышать, а если я этого не говорю, они говорят мне: „Ты отправишься на электрический стул“».

У нас было свидетельство четвертого врача, которому Майерс признался, что на него давят, чтобы он дал ложные показания против Уолтера Макмиллиана. Бернард Брайант свидетельствовал, что Майерс рассказал ему, «что он не совершал этого преступления и что в то время, когда он сидел в тюрьме за [другое] преступление, местные полицейские власти ему угрожали и давили на него, чтобы он сознался в совершении преступления».

Мы весь день подчеркивали, обращаясь к суду, что все эти заявления были сделаны Майерсом до первоначального рассмотрения дела в суде. Эти заявления не только сделали нынешний рассказ Майерса более правдоподобным, но и были отражены в медицинских протоколах, которые не были переданы судебным адвокатам Уолтера вопреки требованию закона. Верховный суд США уже давно потребовал, чтобы обвинение раскрывало подсудимому все данные, которые оправдывают его или могут помочь ему бросить тень недоверия на слова свидетеля.

Сторонники, которых привели в суд представители штата, и родственники жертвы, казалось, растерялись, услышав представленные нами доказательства, которые усложнили простой нарратив, полностью принятый ими, — виновность Уолтера и потребность в быстром и гарантированном наказании. Сторонники штата начали мало-помалу покидать зал, а число чернокожих, которых впускали в него, продолжало расти. К концу этого второго дня я был окрылен надеждой. Мы поддерживали хороший темп, и перекрестные допросы заняли меньше времени, чем я рассчитывал. Я думал, что мы сумеем завершить свое дело до конца следующего дня.



В тот вечер, идя к своей машине, я был усталым, но довольным. К моему удивлению, на скамейке возле здания суда в полном одиночестве сидела миссис Уильямс. Она поднялась с места, встретившись со мной взглядом. Я подошел к ней, тут же живо вспомнив, как выбил меня из колеи ее уход из зала.

— Миссис Уильямс, мне очень жаль, что они так поступили сегодня утром. Им не следовало этого делать, и я прошу прощения, если они вас расстроили. Но, чтоб вы знали, дела сегодня у нас шли хорошо. Мне кажется, у нас был удачный день…

— Поверенный Стивенсон, я так переживаю, так переживаю! — перебила она и схватила меня за руки. — Мне следовало войти в этот зал нынче утром. Мне следовало войти в этот зал нынче утром! — дважды повторила она и зарыдала.

— Миссис Уильямс, ничего страшного, — успокаивающе проговорил я. — Им не следовало делать того, что они сделали. Пожалуйста, не волнуйтесь из-за этого, — и я обнял ее за плечи.

— Нет-нет-нет, поверенный Стивенсон! Мне нужно было быть в этом зале, мне нужно было быть в этом зале.

— Все в порядке, миссис Уильямс, все хорошо, — повторял я.

— Нет, сэр, мне положено было быть там, и я хотела быть там. Я пыталась, я пыталась, Господь свидетель, я старалась, мистер Стивенсон! Но когда я увидела эту собаку… — Женщина затрясла головой, потом уставилась вдаль с отсутствующим видом. — Когда я увидела эту собаку, я вспомнила про 1965 год, когда мы собрались у моста Эдмунда Петтуса в Зелме и попытались провести марш за свое право голосовать[14]. Они избили нас и спустили на нас собак. — Она перевела на меня печальный взгляд. — Я пыталась сделать шаг, поверенный Стивенсон, я хотела войти, но просто не могла этого сделать.

Пока она говорила, казалось, вокруг нее сгустилась целая туча печали. Она выпустила мою руку и побрела прочь. Я смотрел, как она садится в машину, где ее ждали другие люди, которых я видел в тот день в зале суда.

В мотель я вернулся в намного более мрачном настроении. Пора было начинать готовиться к последнему дню слушаний.

На следующий день я приехал в суд пораньше, чтобы убедиться, что никаких проблем не возникнет. Как оказалось, в поддержку штата на сей раз пришло очень мало людей. И хотя металлодетектор и собака по-прежнему остались на месте, у двери не дежурил полицейский, мешавший людям входить в зал суда. Среди присутствующих я заметил одну из тех женщин, с которыми накануне вечером уехала миссис Уильямс. Она подошла ко мне, представилась, назвавшись дочерью миссис Уильямс, и поблагодарила меня за то, что я пытался утешить ее мать.

— Вчера вечером, приехав домой, она была так расстроена! Ничего не ела, ни с кем не разговаривала, просто ушла в свою спальню. Мы всю ночь слышали, как она молилась. Утром она позвонила преподобному и умоляла дать ей еще один шанс быть представителем общины на слушании. Когда я проснулась, она была уже на ногах, одетая и готовая ехать в суд. Я сказала, что она не обязана ехать, но она и слушать ничего не хотела. Ей пришлось многое пережить, и… ну, на пути сюда она только и повторяла: «Господи, я не стану бояться никакой собаки, я не стану бояться никакой собаки».

Я начал было снова извиняться перед этой женщиной за то, что накануне сделали сотрудники суда, когда у двери зала внезапно возникло какое-то оживление. Мы оба обернулись. Там стояла миссис Уильямс. Она вновь была безупречно одета, в шляпке и шарфе. Крепко прижимала к боку сумочку и стояла на пороге, слегка покачиваясь. Я слышал, как она вполголоса повторяет сама себе, снова и снова: «Не боюсь я никаких собак». От нее невозможно было отвести взгляд. Миссис Уильямс прошла через детектор и уставилась на собаку. Затем громко, так что услышали все, выпалила:

— Не боюсь я никаких собак!

После чего прошествовала мимо пса в зал. Чернокожие, которые уже были внутри, сияли от радости, когда она проходила мимо них. Она села неподалеку от первого ряда, повернулась ко мне с широкой улыбкой и объявила:

— Поверенный Стивенсон, я здесь!

— Миссис Уильямс, как приятно вас видеть! Спасибо, что пришли.

В этот момент я ощутил нечто особенное: глубокое чувство узнавания. Теперь заулыбался и я, потому что понял, о чем она говорила присутствующим: «Пусть я стара, пусть я бедна, пусть я чернокожая, но я здесь».

Зал суда уже заполнился, и я начал собирать свои бумаги. Уолтера привели в зал — это был сигнал, что слушание вот-вот начнется. И тогда я услышал, как миссис Уильямс окликает меня по имени.

— Нет, поверенный Стивенсон, вы меня не услышали! Я сказала, что я здесь! — Она говорила очень громко, и я немного растерялся и смутился. Повернулся и улыбнулся ей.

— Нет же, миссис Уильямс, я вас услышал, и я очень рад, что вы здесь.

Однако, когда я смотрел на нее, мне показалось, что она пребывает где-то в своем мире.

Зал был полон, и бейлиф призвал присутствующих к порядку, после чего вошел судья. По обычаю, все поднялись на ноги. Когда судья подошел к скамье и уселся, все остальные снова опустились на места. Повисла необычно долгая пауза: мы все ждали, пока судья что-нибудь скажет. Я заметил, что люди смотрят в какую-то точку за моей спиной, обернулся и увидел, что миссис Уильямс — одна-единственная — по-прежнему стоит. В зале стало очень тихо. Все взгляды были устремлены на нее. Я попытался жестом показать женщине, что следует сесть, но в этот момент она запрокинула голову и прокричала:

— Я здесь!

Присутствующие нервно посмеивались. Потом она все-таки села, но когда посмотрела на меня, я увидел слезы на ее глазах.

В этот момент я ощутил нечто особенное: глубокое чувство узнавания. Теперь заулыбался и я, потому что понял, о чем она говорила присутствующим: «Пусть я стара, пусть я бедна, пусть я чернокожая, но я здесь. Я здесь, потому что у меня есть представление о справедливости, которое побуждает меня быть свидетелем. Я здесь, потому что мне положено быть здесь. Я здесь, потому что вы не можете не пустить меня».

Я улыбнулся миссис Уильямс, гордо восседавшей на своем месте. Впервые с тех пор, как я начал работать над этим делом, все, чего мы пытались достичь, наконец обрело смысл. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы осознать, что судья окликает меня, нетерпеливо требуя начинать.



Последний день слушаний прошел хорошо. Примерно полдюжины заключенных, сидевших в тюрьме вместе с Ральфом Майерсом, слышали от него рассказы о том, что на него оказывают давление, чтобы он дал ложные показания против Уолтера Макмиллиана. Мы нашли большинство из них и взяли показания, которые последовательно согласовались друг с другом. Айзек Дейли, которого Майерс ложно обвинил в совершении убийства Питтман, рассказал, что Ральф так же ложно обвинил Уолтера в причастности к этому убийству. Майерс признался Дейли, после того как последнего арестовали, что они с Карен обсуждали возможность свалить убийство Питтман на Уолтера. По словам Дейли, «он рассказывал нам, что они с Карен совершили это убийство и, э-э, сговорились свалить его на Джонни Ди».

Другой заключенный, который писал письма за Майерса в окружной тюрьме Монро, объяснил, что Ральф не был знаком с Макмиллианом, ничего не знал об убийстве Моррисон, и полицейские прессовали его, чтобы он дал ложные показания против Уолтера.

Самое мощное доказательство мы оставили под конец. Аудиозаписи, сделанные Тейтом, Бенсоном и Икнером, когда они допрашивали Майерса, были весьма показательны. Многочисленные записанные на пленку заявления, сделанные Майерсом, продемонстрировали, что Майерс неоднократно говорил полицейским о том, что ничего не знает ни об убийстве Моррисон, ни об Уолтере Макмиллиане. Эти записи включали угрозы полицейских в адрес Майерса и активное нежелание последнего подводить невиновного человека под обвинение в убийстве. Они не только подтверждали рассказ Майерса и противоречили его показаниям на первом суде; они обличали ту ложь, которую Пирсон преподнес суду, присяжным и адвокатам Макмиллиана, — что Майерс сделал только два заявления. На самом деле он сделал как минимум шесть дополнительных заявлений полиции, в основном совпадающих с его показаниями на слушании по «32-му правилу»: он утверждал, что у него нет никакой информации о том, что Уолтер Макмиллиан совершил убийство Ронды Моррисон. Все эти записанные на пленку заявления были распечатаны, они были оправдательными и благоприятными для Макмиллиана — и ни одно из них не было предоставлено адвокатам Уолтера, как того требовал закон.


Я не знал, что могло предъявить обвинение такого, чтобы опровергнуть наши доказательства, но полагал, что хоть что-то они представят.


Я встретился с адвокатами, представлявшими Макмиллиана на первом суде, Брюсом Бойнтоном и Дж. Л. Честнатом, чтобы взять у них письменные показания о том, насколько больше они могли бы сделать, чтобы добиться оправдания своего клиента, если бы штат предоставил им те самые доказательства, которые скрыл. Мы завершили предъявление своих доказательств — и, к нашему удивлению, представители штата не стали выступать с опровержением. Я не знал, что могло предъявить обвинение такого, чтобы опровергнуть наши доказательства, но полагал, что хоть что-то они представят. Судья тоже казался удивленным. Он сделал паузу, затем сказал, что хочет, чтобы стороны передали ему письменные записки по делу с аргументами, какое постановление следовало бы вынести по делу. Мы надеялись на такой исход, и я испытал облегчение от того, что судья был готов дать нам время для объяснения важности всех доказательств в письменной форме и помочь ему подготовить постановление — постановление, которое, как я надеялся, освободит Уолтера. Вечером под конец трех дней напряженного процесса судья закрыл заседание.

Мы с Майклом в последнее утро слушаний очень торопились и не успели выписаться из отеля, прежде чем ехать в суд. Попрощавшись с семьей Уолтера в здании суда, мы поехали обратно в отель, обессиленные, но удовлетворенные.



Бэй-Минетт, где проходило слушание, находится в тридцати минутах езды от прекрасных пляжей Мексиканского залива. Мы завели традицию каждый сентябрь вывозить своих сотрудников на пляж, и все поголовно влюбились в чистые теплые воды залива. Белый песок и приятно необжитая береговая линия своими живописными видами успокаивали душу. Картину немного портили массивные плавучие буровые вышки, видневшиеся в отдалении, но если заставить себя забыть о них, можно было решить, что оказался в раю. Дельфины обожали эту часть залива, и по утрам можно было увидеть спины животных, игриво и легко скользящих в волнах. Я не раз думал о том, как здорово было бы перенести наш офис прямо сюда, на пляж.

Это была идея Майкла — съездить искупаться, прежде чем возвращаться в Монтгомери. Я не думал, будто это хорошая мысль, но день выдался жарким, а близость побережья так манила, что я не смог устоять. Мы сели в машину, торопясь поймать последние солнечные часы и направляясь к прекрасному берегу неподалеку от Форт-Моргана. Едва я остановил машину, как Майкл сбросил костюм, натянул плавки и ринулся в океан. Я слишком устал, чтобы плавать, поэтому надел шорты и уселся на песок у линии прибоя. Сумерки были не за горами, но жара еще не спала. Мои мысли были до отказа заполнены всем, что происходило в суде: я снова и снова проигрывал в уме слова свидетелей и переживал, гадая, все ли было сделано так, как надо. Я перебирал в уме каждую подробность, каждую возможную ошибку… а потом сказал себе: хватит! Все закончилось; после драки кулаками не машут. Я решил окунуться в море — и на какое-то время позабыл обо всем.

Не так давно, застряв в аэропорту и не зная, чем заняться, я прочел в газете статью о нападениях акул. Когда я подходил к кромке воды в Форт-Моргане, которая теперь играла всеми красками заката, мне вспомнилось, что акулы кормятся в вечерних сумерках и на рассвете. Я смотрел, как Майкл плавает вдали от берега — и, как бы здорово это ни выглядело, мне было ясно, что я буду более уязвимой мишенью, если вблизи объявится акула. Майкл плавал как рыба, в то время как я едва держался на воде.

Майкл помахал мне рукой и крикнул:

— Эй, красавчик, давай, плыви сюда!


Наши противники сделали все возможное, чтобы очернить Уолтера — чтобы убить его. Они лгали нам и извращали процесс правосудия.


Я опасливо вошел в воду, отважившись все же зайти достаточно далеко, чтобы он услышал мои опасения насчет акул. Он только посмеялся надо мной. Вода оказалась теплой и замечательной, она дарила небывалое успокоение. Косяк мелкой рыбешки промчался мимо моих ног, и я с восторгом провожал его взглядом, пока не сообразил, что рыбки, возможно, спасаются от какого-то более крупного хищника. Береженого бог бережет, подумал я и выбрался на берег.

Усевшись на песок, я смотрел, как кипенно-белые пеликаны легко скользят по неподвижным водам в поисках пищи. Мимо меня торопливо пробегали маленькие крабы-скрипачи: слишком опасливые, чтобы подобраться поближе, но достаточно любопытные, чтобы не уходить далеко. Я думал о том, как Уолтер едет обратно в Холман, снова закованный, в кузове тюремной машины. Мне хотелось, чтобы он продолжал надеяться, но при этом сохранил достаточно благоразумия и психологически справился с решением, каким бы оно ни было. Я думал о его родственниках и обо всех людях, которые приходили в эти дни в зал суда. Они не теряли веры все пять лет, что прошли с тех пор, как Уолтер был арестован, и теперь у них был повод приободриться и воспрянуть духом. Я думал о миссис Уильямс. Она подошла ко мне после слушания и нежно поцеловала в щеку. Я сказал ей, что счастлив, что она снова пришла в суд. Она кокетливо глянула на меня.

— Поверенный Стивенсон, вы знаете, что я собиралась быть здесь, и вы знаете, что я не собиралась позволить этим людям не впустить меня!

Ее слова вызвали у меня улыбку.

Майкл выходил из воды. Лицо его было встревоженным.

— Кого ты там увидел? — в шутку спросил я. — Акулу? Угря? Ядовитую медузу? Хвостокола? Пиранью?

Он, тяжело дыша, заговорил:

— Нам угрожают, нам лгут. Есть люди, говорившие нам, что некоторых жителей округа настолько раздражает то, что мы делаем, что они собираются убить нас! Как думаешь, что они будут делать теперь, зная, насколько много мы собрали доказательств невиновности Уолтера?

Эти мысли возникали и у меня. Наши противники сделали все возможное, чтобы очернить Уолтера — чтобы убить его. Они лгали нам и извращали процесс правосудия. Не раз и не два люди говорили нам, что слышали, как особенно разгневанные местные угрожали нашей жизни, уверенные в том, что мы пытаемся помочь истинному убийце избежать смертной казни.

— Не знаю, что они сделают, — ответил я Майклу, — но мы не должны сдаваться. Только не сдаваться!

Мы немного посидели молча, наблюдая, как солнце тонет во мгле. Все новые крабы-скрипачи выбирались из своих норок, носились по песку, как безумные, и подбирались ближе к нам. Я повернулся к Майклу в сгущавшейся тьме.

— Пора ехать.

10. Смягчение

Американские тюрьмы стали «складом лишних людей», куда отправляли психически больных. Подпитку массовому тюремному заключению в основном давала неверная политика в отношении наркотиков и избыточно суровые приговоры, но именно интернирование сотен тысяч неимущих и психически больных людей являлось движущей силой, приведшей к достижению рекордных уровней роста населения тюрем. Это создало беспрецедентные проблемы.

Первое мое знакомство с Эйвери Дженкинсом было телефонным. Он позвонил мне сам, но лепетал что-то неразборчивое. Дженкинс не мог объяснить, за что был приговорен, и даже не сумел внятно описать, каких именно действий от меня хочет. Он жаловался на условия своего заключения, а потом какая-нибудь случайная мысль резко уводила его в сторону. Он писал и письма, но в них было так же трудно разобраться, как и в том, что он говорил по телефону, поэтому я решил встретиться с ним лично, чтобы лучше понять, как ему помочь.


Семьи, образовательная система и суды сбывали тысячи людей в спецучреждения за эксцентричные поступки, совершенные не столько по причине острых психических заболеваний, сколько из сопротивления социальным, культурным или сексуальным нормам.


Более ста лет обязанности по стационарному уходу за американцами, страдающими серьезными психическими заболеваниями, ложились на плечи то тюрем, то больниц, созданных для лечения людей с психическими заболеваниями. В конце XIX века, встревоженные негуманностью обращения с заключенными, страдающими психическими заболеваниями, Доротея Дикс и преподобный Луис Дуайт провели успешную кампанию за вызволение психически нездоровых людей из тюрем. Число заключенных с серьезными психическими заболеваниями существенно сократилось, в то же время появилось множество общественных и частных лечебных учреждений со специализацией на психическом здоровье, обеспечивавших заботу и уход психиатрическим больным. Вскоре государственные психиатрические больницы открылись повсюду.

К середине XX века злоупотребления в психиатрических учреждениях привлекли пристальное внимание, и недобровольное ограничение свободы стало серьезной проблемой. Семьи, образовательная система и суды сбывали тысячи людей в спецучреждения за эксцентричные поступки, совершенные не столько по причине острых психических заболеваний, сколько из сопротивления социальным, культурным или сексуальным нормам. Геи, люди, противившиеся гендерным нормам или уличенные в межрасовых связях, часто лишались свободы, оказываясь в психиатрических учреждениях. Появление антипсихотических лекарственных средств типа торазина явилось многообещающим открытием для многих людей, страдавших определенными острыми расстройствами психики, но этими препаратами излишне охотно пользовались во многих психиатрических клиниках, что приводило к ужасным побочным эффектам и злоупотреблениям. Ужасные истории об агрессивных и насильственных протоколах лечения подтолкнули к началу новой общественной кампании — на сей раз за то, чтобы вызволить людей из тенет психиатрических учреждений.

В 1960-х и 1970-х{89} были приняты законы, сделавшие недобровольное ограничение свободы намного более трудной задачей. Деинституционализация психиатрии стала целью многих штатов. Адвокаты, специализирующиеся в сфере психиатрического здоровья, успешно выиграли ряд дел в Верховном суде, вынудив штаты переводить стационарных пациентов в общественные программы. Постановления суда дали людям с пороками психического развития возможность отказываться от лечения и создали правовую основу, которая сделала насильственное помещение в учреждения закрытого типа намного менее частым явлением. К 1990-м в нескольких штатах уровень деинституционализации достиг более 95 процентов. Это означало, что из каждой сотни пациентов, которые были обитателями государственных больниц до программ деинституционализации, оставались пациентами стационаров менее пяти, когда в 1990-х гг. проводилось соответствующее исследование. В 1995 г. одна койка в психиатрической больнице приходилась на каждые триста американцев; спустя пятьдесят лет осталась одна койка на каждые три тысячи.

Хотя эти реформы были отчаянно необходимы, деинституционализация совпала по времени с распространением политики массового тюремного заключения — расширения уголовного законодательства и суровых приговоров — породив катастрофический результат. «Свободный мир» стал смертельно опасным для деинституционализированных бедняков, страдающих психическими заболеваниями. Неспособность многих инвалидов с низким доходом получать лечение или необходимые лекарственные препараты разительно увеличила вероятность их столкновений с полицией, которые приводили за решетку. Тюремное заключение стало стратегией государства в попытках разрешить кризисы в здравоохранении, созданные употреблением наркотиков и зависимостями. Лавина психически больных людей хлынула в тюрьмы: их сажали за мелкие правонарушения и преступления, связанные с наркотиками, или просто за такое поведение, с которым не было готово мириться общество.

Сегодня свыше 50 процентов{90} заключенных в тюрьмах Соединенных Штатов имеют диагностированные психические заболевания; это в пять раз больше, чем в среднем среди взрослого населения. Почти каждый пятый заключенный{91} страдает каким-либо серьезным психическим заболеванием. При этом число заключенных с серьезными психическими заболеваниями более чем в три раза превышает{92} число психиатрических пациентов в больницах; в некоторых штатах эти цифры разнятся в десять раз. А ведь тюрьма — это ужасное место для человека психически больного или страдающего неврологическим расстройством, поскольку сотрудники тюрем не имеют соответствующей подготовки, позволяющей разбираться в этих заболеваниях.

Например, когда я еще работал в Атланте, наш офис подал иск против печально известной луизианской тюрьмы «Ангола». Тюремная администрация требовала, чтобы заключенные в отдельных камерах просовывали руки сквозь решетку — так на них можно было надеть наручники, прежде чем охранники войдут в камеру — и отказывалась менять эту политику. Заключенные-инвалиды с эпилепсией и припадочными расстройствами иногда нуждались в помощи в те моменты, когда корчились на полу в камерах, а поскольку они не могли просунуть руки сквозь решетку, охранники использовали против них слезоточивый газ или огнетушители, чтобы гарантированно утихомирить их. Такое вмешательство усугубляло проблемы заключенных и иногда приводило к смерти.

В большинстве переполненных тюрем нет возможности обеспечивать психически больным уход и лечение. А это, в свою очередь, делает соблюдение множества правил, определяющих тюремную жизнь, для многих инвалидов невозможным. Другие заключенные эксплуатируют психически больных или агрессивно реагируют на их поведенческие симптомы. Раздраженные сотрудники тюрем часто подвергают их излишним наказаниям, карают одиночным заключением или применяют самые крайние формы ограничения свободы. Многие судьи, прокуроры и адвокаты защиты плохо понимают особые потребности психически больных людей, что ведет к неправомерному осуждению, более длительным тюремным срокам и высокому уровню рецидивизма.



Как-то раз я представлял психически больного мужчину по имени Джордж Дэниел, приговоренного к смерти в Алабаме. Джордж перенес травму мозга в результате автомобильной аварии, случившейся однажды вечером в Хьюстоне, штат Техас. Он потерял сознание и очнулся в уже перевернутой машине на обочине дороги. Он не обратился за медицинской помощью, отправившись вместо этого домой. Подруга Джорджа впоследствии рассказала его родителям, что поначалу он просто казался немного «не в себе». Затем он начал галлюцинировать и демонстрировать все более странное и нелогичное поведение. У него нарушился сон, он жаловался, что слышит голоса, дважды выбегал из дома обнаженным: ему казалось, будто его преследуют осы. Через неделю после аварии Джордж перестал разговаривать связными предложениями. Как раз перед тем как подруга Джорджа вызвала его мать, которая жила в Монтгомери, чтобы она помогла убедить его лечь в больницу, Джордж поздним вечером сел в автобус «Грейхаунд» и уехал настолько далеко, насколько хватило денег в карманах.


Полицейский вытащил табельное оружие, мужчины стали выхватывать друг у друга пистолет, и произошел случайный выстрел. Пуля попала полицейскому в живот.


Дезориентированный и не способный общаться, он был высажен из автобуса в Хертсборо, штат Алабама, после того как стал доставлять беспокойство другим пассажирам, громко разговаривая с самим собой и отмахиваясь от предметов, которые, как ему казалось, летали вокруг него. Маршрут автобуса проходил через Монтгомери, где жили его родители, но Джордж оставался в салоне, пока его не выкинули на улицу — без денег, в одной футболке и джинсах, босого, в разгар января. Он блуждал по улицам Хертсборо и, наконец, остановился у какого-то дома, постучался, и когда хозяин открыл дверь, Джордж без приглашения вошел внутрь и стал бродить по дому, пока не обнаружил кухонный стол, за который и уселся. Встревоженный хозяин дома позвонил в полицию; полицейские приехали и силой вывели Джорджа на улицу. Тогда он пошел к другому дому, который принадлежал пожилой женщине, где в точности повторил те же действия. Женщина тоже вызвала полицию. Сотрудник, приехавший на вызов, был известен своей агрессивностью. Он силой выволок мужчину на улицу, но Джордж оказал сопротивление, когда полицейский принялся заталкивать его в патрульную машину. Началась борьба, и они упали на землю. Полицейский вытащил табельное оружие, мужчины стали выхватывать друг у друга пистолет, и произошел случайный выстрел. Пуля попала полицейскому в живот. Он умер от огнестрельного ранения.

Джорджа арестовали и обвинили в тяжком убийстве. Во время пребывания в тюрьме округа Расселл у него началось острое психотическое расстройство. Полицейские сообщали, что он отказывался выходить из своей камеры. Его заставали за поеданием собственных фекалий. Мать навестила сына в тюрьме, но он не узнал ее. Он не мог говорить полными предложениями. Два адвоката, назначенные представлять его на суде по делу о тяжком убийстве, переживали главным образом из-за того, что только одному из них заплатят 1000 долларов за время, потраченное на подготовку к суду, — сумму, которую Алабама выплачивала адвокатам, назначаемым на дела о тяжких преступлениях. Они начали сутяжничать{93}, и один из них подал гражданский иск против другого, который мог претендовать на эти деньги. Тем временем судья отослал Джорджа в больницу Брайс в Таскалузе, чтобы он прошел обследование на предмет дееспособности. Эд Сигер, врач, который обследовал Джорджа, каким-то таинственным образом пришел к заключению, что он не является психически больным, а «симулирует» — то есть подделывает симптомы психического заболевания.

Основываясь на этой оценке, судья разрешил дать ход процессу о тяжком убийстве, караемом смертной казнью. Адвокаты Джорджа препирались друг с другом, не представили никаких аргументов защиты и не вызвали никаких свидетелей. Обвинение вызвало Сигера, который уверил присяжных, что Джордж психически совершенно нормален — несмотря на то, что подсудимый постоянно плевал в чашку и издавал громкие кудахчущие звуки на протяжении всего слушания дела. Родственники Джорджа были в отчаянии. До аварии Джордж работал в мебельном магазине в Хьюстоне. Он покинул город, не забрав свой зарплатный чек, который был готов более чем за два дня до его внезапного отъезда. Мать Джорджа, женщина небогатая, которая прекрасно знала, как ценят каждый доллар люди, подобные ее сыну, сочла этот поступок намного более ярким признаком психического заболевания, чем все прочее. Она выдала адвокатам доверенность на получение невостребованного чека — в надежде, что они смогут предъявить его на слушании в суде как подтверждение спутанности сознания Джорджа. Адвокаты, по-прежнему препиравшиеся из-за денег, обналичили чек и забрали деньги себе, в уплату за якобы оказанные услуги, вместо того чтобы использовать его как вещественное доказательство.

Джорджа признали виновным{94} и вынесли ему смертный приговор. К тому времени как наша «Инициатива за равное правосудие» взялась за это дело, он сидел в тюрьме для смертников уже несколько лет, неумолимо приближаясь к казни. В тот момент, когда я встретился с ним, тюремные врачи держали его на психотропных препаратах, которые хотя бы стабилизировали поведение. Было абсолютно ясно, что Джордж психически болен, и я совершенно не удивился, когда мы выяснили, что врач, который обследовал его в больнице Брайса, был обыкновенным мошенником без какой-либо медицинской подготовки. «Доктор Эд Сигер» попросту подделал свои документы. Он никогда не учился в колледже, но обманом убедил администрацию больницы в том, что он — образованный врач с опытом работы в психиатрии. Под этой маской он проработал в больнице восемь лет, проводя экспертизы компетентности людей, обвиненных в преступлениях, прежде чем мошенничество было раскрыто.


Многие мои клиенты-смертники страдали серьезными психическими расстройствами, но их заболевания не всегда были выявлены до тюремного заключения, поскольку симптомы нередко проявлялись только под воздействием стресса.


Я представлял Джорджа на слушании его дела в федеральном суде. Там представитель штата признал, что Сигер был самозванцем, но не желал признать право Джорджа на новый судебный процесс. В итоге мы добились благоприятного постановления{95} от федерального судьи, который отменил осуждение и приговор. В силу своего психического заболевания Джордж больше никогда не подвергался ни суду, ни преследованию. С тех самых пор он живет в психиатрической лечебнице. Но велика вероятность, что на свете остались сотни людей, осужденных на тюремное заключение после экспертизы «доктора Сигера», чьи приговоры так и не были пересмотрены.



Многие мои клиенты-смертники страдали серьезными психическими расстройствами, но их заболевания не всегда были выявлены до тюремного заключения, поскольку симптомы могли быть эпизодическими и нередко проявлялись только под воздействием стресса. Но письма Эйвери Дженкинса, написанные настолько бисерным почерком, что я не мог читать их без лупы, убедили меня: этот человек болен очень серьезно и уже давно.

Я взял его дело и начал собирать воедино всю историю. Оказалось, он был осужден за возмутительное и жестокое убийство пожилого мужчины. Многочисленные колотые раны, нанесенные жертве, четко указывали на психическое заболевание, но судебный протокол и документы никак не отразили того, что Дженкинс страдал какими-либо расстройствами. И я подумал, что, возможно, смогу узнать больше, встретившись с ним лично.

Зарулив на тюремную парковку, я заметил пикап, который напоминал алтарь в честь Старого Юга: он был весь облеплен воинственными наклейками, деколями с флагом Конфедерации и другими вызывающими беспокойство изображениями. Номерные знаки с флагом Конфедерации на Юге встречаются повсеместно, но некоторые из наклеек на бампер я прежде не видел. Многие были связаны с оружейной тематикой или идентичностью «настоящего южанина». На одной был текст: «Знал бы я, что все вот так вот будет, сам бы собирал этот гребаный хлопок». Несмотря на то что образы конфедератского Юга сопровождали все мое детство и я много лет проработал на Глубоком Юге, эти символы заставили меня содрогнуться.

Меня всегда особенно интересовал в американской истории период после Реконструкции. Моя бабушка — дочь людей, которые были рабами. Она родилась в Вирджинии в 1880-х, после того как федеральные войска были выведены из штата и началась эпоха насилия и террора, главной целью которого было отказывать афроамериканцам в любых политических или социальных правах. Ее отец рассказывал дочери истории о том, как недавно освобожденных чернокожих фактически заново порабощали бывшие офицеры и солдаты армии Конфедерации. Они использовали насилие, устрашение, линчевание и батрачество, чтобы афроамериканцы продолжали оставаться подчиненной и обособленной социальной группой. Родители моей бабушки были глубоко возмущены тем, что обещания свободы и равенства после отмены рабства куда-то испарились, когда белые южные демократы снова вернули себе политическую власть путем насилия.


Скажу вам честно: я по уши сыт всеми этими разговорами о правах меньшинств. Когда уже кто-нибудь придет в мой суд и станет защищать права конфедератов-американцев?!


Террористические группировки вроде Ку-клукс-клана облачались в символы конфедератского Юга, чтобы запугивать и виктимизировать тысячи чернокожих. Ничто не могло терроризировать сельские «черные» поселения сильнее, чем слухи о том, что неподалеку хозяйничает «Клан». На протяжении ста лет любой признак «черного» прогресса на Юге мог спровоцировать «белую» реакцию, которая неизменно снова вызывала к жизни символы Конфедерации и разговоры о сопротивлении. День памяти Конфедерации был объявлен государственным праздником{96} в Алабаме на переломе веков — вскоре после того, как белые переписали конституцию штата, чтобы гарантированно утвердить «белое превосходство». (Этот праздник отмечается и по сей день.) Когда чернокожие ветераны вернулись{97} на Юг после Второй мировой войны, политики-южане сформировали блок «Диксикрат», чтобы сохранить расовую сегрегацию и белое доминирование. Ими руководил страх, что опыт армейской службы может побудить чернокожих ветеранов сомневаться в необходимости и методах расовой сегрегации. В 1950-х и 1960-х гг. движение за гражданские права и новые федеральные законы спровоцировали такое же сопротивление расовому прогрессу и привели к новому всплеску популярности образного ряда, связанного с Конфедерацией. Более того, именно в 1950-х{98}, после того как расовая сегрегация в общественных учебных заведениях была объявлена неконституционной в решении по делу «Браун против Совета по образованию», многие южные штаты вывесили флаги Конфедерации на своих правительственных зданиях. Конфедератские памятники, мемориалы и образность цвели пышным цветом на всем Юге в «эпоху борьбы за гражданские права». Именно в это время день рождения Джефферсона Дэвиса, президента Конфедерации, внесли в Алабаме в календари как праздничный день. Даже сегодня банки, правительственные службы и государственные учреждения закрываются в его честь на выходной.

Я как-то раз выступил на досудебном слушании против исключения афроамериканцев из жюри присяжных. В той конкретной сельской южной общине население было примерно на 27 процентов афроамериканским, но они составляли лишь 10 процентов пула присяжных. После того как я представил эти данные и высказал аргументы о неконституционности исключения из жюри афроамериканцев, судья громко пожаловался:

— Я удовлетворю ваше ходатайство, мистер Стивенсон, но скажу вам честно: я по уши сыт всеми этими разговорами о правах меньшинств. Афроамериканцы, мексиканоамериканцы, азиатоамериканцы, коренные американцы… Когда уже кто-нибудь придет в мой суд и станет защищать права конфедератов-американцев?!

Судья, безусловно, застал меня врасплох. Я хотел спросить, делает ли рождение на Юге или жизнь в Алабаме конфедератом-американцем меня, но вовремя удержался.



Я задержался на тюремном дворе, чтобы получше рассмотреть грузовик. Не смог отказать себе в желании обойти его кругом и прочесть текст провокационных наклеек. После этого я повернул к главному входу тюрьмы, пытаясь снова сосредоточиться, но не получалось: то, в чем я видел символы расового угнетения, не оставило меня равнодушным. Я достаточно часто бывал в этой тюрьме, чтобы перезнакомиться со многими ее сотрудниками, но на сей раз при входе меня встретил мужчина, которого я никогда прежде не видел. Он был белым, одного роста со мной — чуть больше 180 см, мускулистого телосложения. На вид ему было немного за сорок, и волосы он стриг коротко, по-армейски. Он вперил в меня холодный взгляд голубовато-стальных глаз. Я двинулся было к воротам, ведущим к вестибюлю комнаты для свиданий, рассчитывая пройти рутинный личный досмотр обхлопыванием. Он заступил мне дорогу и явно не намеревался пропускать дальше.

— Что это ты делаешь? — прорычал он.

— Я адвокат, приехал на встречу, — ответил я. — Она была запланирована на этой неделе. У сотрудников в офисе начальника тюрьмы есть все бумаги.

Я улыбался и старался разговаривать как можно вежливее, чтобы не усугублять ситуацию.

— Отлично, отлично, но тебя вначале надо обыскать.

Его откровенно враждебное отношение трудно было игнорировать, но я честно постарался это сделать.

— Хорошо. Нужно, чтобы я снял обувь? — Иногда тюремщики «старой закалки» заставляли меня разуваться, прежде чем пропустить внутрь.

— Ты сейчас пойдешь вон в тот туалет и снимешь с себя все, если рассчитываешь попасть в мою тюрьму!

Я был шокирован, но постарался ответить как можно вежливее:

— О нет, сэр. Вы, наверное, что-то путаете. Я — поверенный. Адвокаты не обязаны проходить полный личный досмотр, когда посещают заключенных по юридическим делам.

Вместо того чтобы успокоить, эти слова, похоже, еще больше разозлили его.

— Слышь, не знаю, кем ты себя возомнил, но ты не войдешь в мою тюрьму, если не подчинишься нашему протоколу безопасности! А теперь либо иди в сортир и раздевайся, либо можешь возвращаться туда, откуда приехал.

У меня время от времени случались непростые стычки с охраной при попытке попасть в тюрьму — в основном в маленьких окружных тюрьмах или местах, где я никогда прежде не был; но это просто выходило за всякие рамки.

— Я бывал в этой тюрьме много раз, и ни разу от меня не требовали пройти обыск с раздеванием. Не думаю, что такова обычная процедура, — сказал я чуть более твердым тоном.

— Ну не знаю я, да и знать не хочу, что там делают другие, но это протокол, который использую я!

Я подумывал попытаться найти помощника начальника тюрьмы, но осознал, что это может оказаться нелегким делом. Да и в любом случае вряд ли помощник в моем присутствии станет говорить своему сотруднику, что он неправ. Я проделал ради этой встречи двухчасовой путь, и в следующие три недели у меня было очень напряженное расписание; если бы я не попал в тюрьму сейчас, мне просто не удалось бы этого сделать в ближайшем будущем. Я вошел в туалет и снял одежду. Охранник вошел следом за мной и подверг меня агрессивному — без всякой необходимости — обыску, потом буркнул, что я «чист». Я снова надел костюм и вышел.

— Теперь я хотел бы войти в комнату для свиданий, — заговорил я решительнее, пытаясь вернуть себе некоторое достоинство.

— Тогда тебе придется вернуться и расписаться в журнале.

Он проговорил это спокойно, но явно пытаясь меня спровоцировать. В тюрьме был журнал посещений, который использовался для приезжавших на свидания родственников, но для приходящих адвокатов он не использовался. В книге адвокатов я уже расписался. Расписываться и во втором журнале не было никакого смысла.

— Юристы не обязаны расписываться в этом журнале…


Долгая поездка, конфедератский грузовик, грубое обращение охранника, а теперь с меня еще и требуют какой-то там молочный коктейль… ну и денек!


— Если хочешь попасть в мою тюрьму — распишешься. — Кажется, он ухмылялся. Я постарался не взорваться.

Я развернулся, подошел к столу и расписался в журнале. Вернулся к комнате для свиданий и стал ждать. На стеклянной двери был навесной замок, который нужно было отпереть, чтобы я смог войти в помещение для встречи с клиентом. Наконец охранник вытащил ключи. Я стоял молча, надеясь попасть внутрь без дальнейших показательных выступлений. Когда он открыл дверь, я шагнул было вперед, но он ухватил меня за предплечье и остановил. Заговорив со мной, он понизил голос.

— Эй, приятель, ты случайно не видел на парковке для посетителей такой грузовик, весь в наклейках, флагах и с пирамидой для ружей?

Я осторожно ответил:

— Да, я видел этот грузовик.

Он закаменел лицом, прежде чем продолжить:

— Я хочу, чтобы ты знал: это мой грузовик.

Он выпустил мою руку и позволил войти внутрь тюрьмы. Меня распирал гнев на охранника, но еще больше раздражала собственная беспомощность. От этих мыслей меня отвлекла открывшаяся задняя дверь комнаты для свиданий; другой охранник ввел заключенного.

Дженкинс оказался невысоким афроамериканцем с очень коротко стриженными волосами. Он схватил мою ладонь обеими руками и, широко улыбаясь, уселся на стул. Казалось, он был необыкновенно счастлив видеть меня.

— Мистер Дженкинс, мое имя — Брайан Стивенсон. Я тот поверенный, с которым вы разговаривали…

— Ты принес мне шоколадно-молочный коктейль? — торопливо проговорил он.

— Прошу прощения, что вы сказали?

Он продолжал широко ухмыляться:

— Ты принес мне шоколадно-молочный коктейль? Я хочу шоколадно-молочный коктейль.

Долгая поездка, конфедератский грузовик, грубое обращение охранника, а теперь с меня еще и требуют какой-то там молочный коктейль… ну и денек! Я не стал скрывать раздражение.

— Нет, мистер Дженкинс, я не принес вам шоколадно-молочный коктейль. Я — поверенный. Я здесь для того, чтобы помочь с вашим делом и попытаться добиться для вас нового слушания. Понятно? Вот для чего я здесь! А теперь мне нужно задать вам несколько вопросов и попытаться понять, что происходит.

Улыбка сползла с лица мужчины прямо на глазах. Я начал задавать вопросы, и он давал односложные ответы, иногда просто мычал — утвердительно или отрицательно. Я осознал, что он по-прежнему думает о своем коктейле. Стычка с охранником заставила меня забыть о том, насколько нездоровым мог быть этот человек. Я прекратил расспросы и чуть подался вперед.

— Мистер Дженкинс, мне очень жаль! Я не представлял, что вы хотите, чтобы я привез вам шоколадно-молочный коктейль. Если бы я знал, то, безусловно, постарался бы его привезти. Обещаю, когда приеду в следующий раз, если мне позволят привезти вам шоколадно-молочный коктейль, я обязательно это сделаю. Договорились?

После этих слов улыбка вернулась, а настроение Дженкинса улучшилось. Тюремные записи о нем рассказали, что у него часто бывали психотические эпизоды, во время которых он часами кричал. Всю нашу встречу он в основном оставался мил и мягок, но было очевидно, что этот человек болен. Я не мог понять, почему судебные протоколы ни словом не упоминали о его психической болезни, но после дела Джорджа Дэниела меня уже ничто не удивляло. Когда я вернулся в офис, мы начали более глубокое исследование прошлого Дженкинса. То, что обнаружилось, буквально надрывало сердце. Отца мальчика убили до его рождения, а мать умерла от передозировки наркотиков, когда ему был всего год. С двух лет его передавали в разные семьи под опеку. Ужасное время: еще до того, как исполнилось восемь, он успел побывать в девятнадцати разных приемных семьях. С раннего возраста у Дженкинса начали проявляться признаки интеллектуальной отсталости. У него обнаружили когнитивные нарушения, говорившие о каком-то органическом повреждении головного мозга, и поведенческие проблемы, указывавшие на шизофрению и другие серьезные психические недуги.

Когда Эйвери было десять лет, он попал в неблагополучную приемную семью, жесткие правила которой создали в его жизни постоянный хаос. Он органически не мог соблюдать все навязанные ему требования, поэтому его часто запирали в чулане, лишали пищи, подвергали избиениям и другому физическому насилию. Поскольку поведение мальчика не улучшалось, приемная мать решила от него избавиться. Она завела его в лес, привязала к дереву и бросила там. Три дня спустя ребенка в очень плохом состоянии обнаружили охотники. После лечения серьезных проблем со здоровьем, вызванных этим эпизодом, его вернули властям, которые снова передали Эйвери в очередную приемную семью. К тринадцати годам он начал злоупотреблять наркотиками и алкоголем. К пятнадцати его сочли неуправляемым, и он остался без крыши над головой. В период с пятнадцати до двадцати лет Эйвери то и дело попадал в тюрьму. Когда ему было двадцать, во время одного психотического эпизода он забрел в незнакомый дом, уверенный, что его атакуют демоны. В этом доме он жестоко забил ножом до смерти мужчину, которого принял за демона. Назначенные адвокаты не стали изучать историю жизни Дженкинса до суда, он был быстро осужден за убийство и приговорен к смерти.

Тюремная администрация не позволила мне привезти Дженкинсу молочный коктейль. Я пытался объяснить ему это, но в начале каждого моего визита он снова спрашивал, принес ли я ему вожделенный напиток. Я говорил, что не прекращаю попыток: мне приходилось это делать, просто чтобы как-то заставить его сосредоточиться на других темах. Несколько месяцев спустя мы наконец запланировали слушание с предъявлением доказательств его серьезных психических заболеваний — то есть с тем материалом, который должен был быть представлен еще на первом суде. Мы утверждали, что его бывшие адвокаты не сумели оказать клиенту эффективную помощь, когда не стали раскрывать историю жизни Эйвери и не представили его инвалидность как существенный фактор для определения меры уголовной ответственности и приговора.


Я объяснил судье, что не принять во внимание проблемы психического здоровья Эйвери на предыдущем суде было столь же жестоким поступком, как сказать безногому: «Ты должен взобраться по этой лестнице без посторонней помощи, а если ты этого не сделаешь, то ты просто лентяй».


Приехав в суд, где должно было состояться слушание, — примерно в трех часах езды от тюрьмы, — я спустился в подвальную камеру повидать Эйвери. Пройдя уже привычную процедуру разговора о молочном коктейле, я попытался дать ему понять, что будет происходить во время заседания. У меня были опасения, что встреча с некоторыми свидетелями — людьми, которые имели с ним дело, когда мальчика в детстве передавали в приемные семьи, — может расстроить его. Кроме того, в предстоящих показаниях эксперты должны были в очень откровенных терминах характеризовать его инвалидность и заболевания. Я хотел, чтобы Эйвери понимал, зачем мы это делаем. Он был сговорчив и мягок, как и всегда.

Поднявшись в зал суда, я заметил среди присутствующих охранника, который устроил мне столь «теплый» прием, когда я впервые приехал к Эйвери. После той некрасивой стычки я больше ни разу не видел его. Я расспрашивал об этом человеке другого своего клиента, и тот сказал, что у этого охранника скверная репутация и обычно он работает в ночную смену. Большинство людей в тюрьме старались держаться от него как можно дальше. Должно быть, именно его назначили доставить Эйвери на слушание, и я забеспокоился из-за того, что он мог обходиться с моим клиентом в дороге не лучшим образом; но вроде бы Дженкинс выглядел и вел себя так же, как обычно.

В течение следующих трех дней мы представляли доказательства, касавшиеся прошлого Эйвери. Эксперты, говорившие о его инвалидности, выступили великолепно. В их показаниях не было ни пристрастности, ни тенденциозности; они просто очень убедительно рассказывали, как сочетание органического повреждения мозга, шизофрении и биполярного расстройства привело к острому заболеванию. Они объяснили, что психоз и другие серьезные проблемы психического здоровья Дженкинса могли привести к общественно опасному поведению, но это было проявлением серьезного заболевания, а не отражением его характера. Мы также представили доказательства, касающиеся государственной системы опеки и ущерба, нанесенного ею Эйвери. Несколько приемных родителей, в семьях которых Дженкинс находился в разное время, впоследствии были осуждены за сексуальные преступления и уголовно наказуемые деяния в отношении приемных детей. Мы рассказали о том, как Эйвери перебрасывали из одной неблагополучной ситуации в другую, пока он не стал наркозависимым и бездомным.

Несколько бывших приемных родителей признали, что были очень разочарованы мальчиком, поскольку не имели достаточной подготовки, чтобы справляться с обнаруженными у него серьезными проблемами психического здоровья. Я объяснил судье, что не принять во внимание проблемы психического здоровья Эйвери на предыдущем суде было столь же жестоким поступком, как сказать безногому: «Ты должен взобраться по этой лестнице без посторонней помощи, а если ты этого не сделаешь, то ты просто лентяй». Или, например, заявить слепому: «Ты должен перейти эту автомагистраль без посторонней помощи, а иначе ты просто трус».

Есть сотни способов, которыми мы стараемся облегчить жизнь людям с физической инвалидностью — или как минимум понять их. Если кто-то не признает потребности такого человека во внимательной и сострадательной помощи, это вызывает у нас гнев. Но поскольку психическая инвалидность не так очевидна и не всегда бросается в глаза, мы склонны не замечать потребностей этих людей и скоры на суд и расправу, судя об их недостатках и изъянах. Разумеется, жестокое убийство человека требовало, чтобы штат призвал убийцу к ответственности и защитил общество. Но полностью презреть его инвалидность, определяя, какую меру ответственности ему назначить и какой приговор вынести, было бы несправедливо.

Я вернулся домой, очень довольный прошедшим слушанием; но в действительности слушания после вынесения приговора на уровне штата редко приводили к благоприятным постановлениям. Если и удавалось добиться смягчения приговора, чаще всего это происходило на апелляции. Я не рассчитывал ни на какие чудеса. Примерно через месяц после слушания, еще до того, как было вынесено решение, я решил съездить в тюрьму и повидать Эйвери. Времени на разговор после суда у нас почти не было, и я хотел убедиться, что с ним все в порядке. Бо́льшую часть слушания он провел в приятном расположении духа, но когда вызывали свидетелями некоторых его прежних приемных родителей, было заметно, что он расстраивался. И я думал, что не помешает встретиться и поговорить с ним.

Въехав на тюремную парковку, я снова заметил ненавистный грузовик со всеми его флагами, наклейками и угрожающей оружейной пирамидой. При мысли о том, что предстоит новая встреча с тем охранником, меня охватил страх. И действительно, отметившись в секретариате начальника тюрьмы и направляясь к комнате для свиданий, я увидел, что он идет мне навстречу, и подобрался, готовясь к неприятностям. Но случилось то, чего я никак не мог ожидать.

— Здравствуйте, мистер Стивенсон! Как поживаете? — спросил меня охранник. В его тоне не слышалось ни издевки, ни фальши. Это меня насторожило.

— Ну… спасибо, неплохо. А как вы?

Он смотрел на меня иным взглядом, чем в тот раз; казалось, он искренне готов к нормальному взаимодействию. Я решил ему подыграть.

— Ну что ж, пойду в туалет, чтобы подготовиться к обыску.

— О, мистер Стивенсон, не стоит об этом беспокоиться! — тут же возразил он. — Я знаю, что с вами все в полном порядке.

И тон, и поведение его теперь были совершенно иными.

— Что ж, спасибо, — несколько опешив, проговорил я. — Примите мою благодарность. Тогда я, пожалуй, вернусь и распишусь в книге.

— Мистер Стивенсон, вам не нужно этого делать. Я увидел, что вы должны приехать, и сам вписал ваше имя. Я обо всем позаботился!

Тут до меня дошло, что он явно нервничает.

Эта перемена в отношении вызвала у меня растерянность. Я снова поблагодарил его и пошел к комнате для свиданий. Охранник следовал за мной по пятам. Затем обогнал, чтобы отпереть замок и впустить меня внутрь. Когда я сделал шаг к двери, намереваясь пройти мимо него, он внезапно придержал меня за плечо.

— Послушайте, э-э… я хотел бы кое-что вам сказать.

Я все еще не мог понять, чего от него ждать.

Пока я был в этих приемных семьях, во мне накопилось столько гнева, что меня прям подмывало кому-нибудь сделать больно — просто потому, что я злился.

— Знаете, я ведь возил старину Эйвери в суд на слушание и был там вместе с вами все эти три дня, — запинаясь заговорил он, — и я… э-э… ну, я хочу, чтоб вы знали: я внимательно слушал. — Он убрал руку с моего плеча. Его взгляд был устремлен мимо меня, словно он вглядывался во что-то за моей спиной. — Знаете, я… э-э, ну, я одобряю все то, что вы делаете, чесслово! Мне было трудно сидеть там, в суде, и слышать все то, о чем вы говорили. Знаете, я ведь вырос в приемной семье. Я тоже вырос в приемной семье. — Его лицо смягчилось. — Господи, я и не думал, что кому-то на свете живется так же скверно, как мне! Меня гоняли туда-сюда, из семьи в семью, словно я никому нигде не был нужен. Мне очень здорово досталось. Но то, что вы говорили об Эйвери, заставило меня понять: есть и другие люди, которым приходилось так же скверно, как мне. Наверное, даже хуже… В смысле, когда я сидел в том суде, мне много чего вспомнилось.

Он сунул руку в карман, вытащил платок и стал утирать пот, выступивший на лбу. Я впервые обратил внимание, что у него на предплечье вытатуирован флаг Конфедерации.

— Знаете, — снова заговорил он, — пожалуй, я пытаюсь сказать, что, по-моему, то, что вы делаете — это очень здорово. Пока я был в этих приемных семьях, во мне накопилось столько гнева, что меня прям подмывало кому-нибудь сделать больно — просто потому, что я злился. Я кое-как дотянул до восемнадцати, пошел в армию — и, знаете, дальше все было нормально. Но там, в суде, нахлынули воспоминания, и, мне кажется, я понял, что этот гнев до сих пор никуда не делся.

Я улыбнулся ему. Он продолжил:

— Тот эксперт, врач, которого вы вызвали, сказал, что иногда вред, который был нанесен детям в этих неблагополучных семьях, нельзя исправить. И это меня обеспокоило. Как думаете, это правда?

— О, я думаю, что у нас всегда есть возможность стать лучше, — заверил я его. — Те скверные вещи, что с нами случаются, не определяют нас. Просто иногда важно, чтобы люди понимали, откуда в нас что берется.

Мы оба говорили тихо, чуть ли не шепотом. Мимо прошел другой охранник, уставившись на нас во все глаза. Я продолжил:

— Знаете, я очень благодарен за то, что вы только что мне сказали — и за то, что вы сказали это мне. Это много для меня значит, честное слово. Иногда я забываю, что всем нам в тот или иной момент необходимо смягчаться.

Он глянул на меня и улыбнулся.

— Вы там, в суде, все твердили про это самое смягчение. А я себе говорю: «Да что с ним, черт возьми, такое? Чего это он все время твердит — смягчение да смягчение?» Вернувшись домой, даже нашел это слово в словаре. Поначалу я не понимал, что вы имеете в виду, но теперь понял.

Я рассмеялся.

— Знаете, порой в суде меня так заносит, что и я сам не понимаю, что говорю!

— Ну вы творите добро, настоящее добро — вот как я думаю.

Он пристально посмотрел мне в глаза, потом протянул руку. Мы обменялись рукопожатием, и я снова шагнул к двери. Я уже почти был внутри, когда он снова ухватил меня за руку.

— Ой, погодите! Я должен еще кое-что вам сказать… Слушайте, я сделал кое-что такое, чего, наверное, мне не полагалось делать, но я хочу, чтобы вы об этом знали. В тот последний день на обратном пути сюда после суда… ну я же знаю, какой он, Эйвери, вы сами понимаете… Ну, в общем, я просто хочу, чтоб вы знали: на обратном пути я съехал с федерального шоссе. И… ну, я отвел его в кафе «Венди» и купил ему шоколадный коктейль, вот.

Я уставился на него во все глаза, и он тихо хмыкнул. А потом закрыл за мной дверь. Я был настолько ошарашен его словами, что даже не услышал, как другой охранник привел в комнату Дженкинса. Когда до меня дошло, что Эйвери уже здесь, я повернулся и поздоровался с ним. После приветствия он ничего не сказал, и это меня встревожило.

— С вами все в порядке?

— Да, сэр, со мной все в порядке. А вы-то сами как, в порядке? — спросил он в ответ.

— Да, Эйвери, лучше не бывает.

Я все ждал, когда же начнется наш привычный ритуал. Поскольку он и теперь ничего не сказал, я решил, что должен отыграть свою роль.

— Слушайте, Эйвери, я пытался привезти вам шоколадный коктейль, но мне не…

Эйвери перебил меня.

— О, меня уже угостили шоколадным коктейлем! Теперь у меня все в порядке.

Когда я заговорил с ним о слушании, он широко улыбался. Мы проговорили около часа, а потом настало время моей встречи с другим клиентом. Эйвери больше ни разу не задал мне вопроса о шоколадном коктейле. Мы добились для него нового слушания, а в итоге — освобождения из тюрьмы для смертников и перевода в медицинское учреждение, где он смог получать психиатрическое лечение. Того охранника я больше ни разу не видел; кто-то сказал мне, что он уволился вскоре после нашей с ним последней встречи.

11. Я улечу

Это была третья угроза взорвать бомбу за два месяца. Мы торопливо покинули офис и ждали приезда полиции. Все нервничали. Теперь у нас было пять поверенных, следователь и три администратора. Начали приезжать на короткую практику студенты-юристы, что обеспечивало нам дополнительную квалифицированную рабочую силу и особенно необходимую помощь в расследованиях. Но никто из сотрудников не давал согласия на жизнь под угрозой взрыва. Соблазн просто игнорировать эти звонки был велик, но двумя годами раньше Роберт «Робби» Робинсон — афроамериканец, адвокат по гражданским правам в Саванне, штат Джорджия — погиб, когда сработало взрывное устройство, присланное в его офис. Примерно в то же время в Бирмингеме был убит присланной по почте бомбой судья федерального апелляционного суда Роберт Вэнс. Считаные дни спустя третью смертоносную посылку доставили в адвокатскую контору по гражданским правам во Флориде, а четвертую — в зал суда в Атланте. Похоже, бомбист нападал только на юристов-профессионалов, связанных с борьбой за гражданские права. Нас предупреждали, что мы можем стать его мишенями, и неделю за неделей мы со всеми предосторожностями возили свои посылки в федеральный суд на рентгеновскую просветку, прежде чем вскрыть их. После всего этого бомбовые угрозы перестали быть просто дурацкой шуткой.

Все выбежали на улицу, пока мы обсуждали вероятность того, что бомба действительно взорвется. Звонивший, угрожая, в точности описал план здания. Шерон, наш администратор, в ответ выругала анонимного «шутника». Она была матерью двух маленьких детей, выросла в бедной деревенской белой семье и заявила ему прямо, без обиняков:

— Зачем вы это делаете? Вы нас пугаете!

Она рассказала мне, что по голосу этот мужчина показался ей человеком средних лет, южанином; но больше ничего о нем сказать не могла. «Я делаю вам одолжение, — говорил он угрожающе. — Я хочу, чтобы все вы перестали заниматься тем, чем занимаетесь. Прежде всего, я не хочу никого убивать, так что лучше убирайтесь оттуда немедленно! В следующий раз предупреждения не будет!»

Прошел месяц после слушания дела Макмиллиана. Когда раздался первый звонок с угрозами, звонивший бросался расистскими замечаниями и говорил, что надо преподать нам урок. Примерно в это время начались звонки с угрозами и мне домой. Вот слова одного из анонимов, довольно типичные: «Если ты думаешь, что мы позволим тебе помочь этому ниггеру выйти сухим из воды после того, как он убил ту девушку, то вас ждет другой разговор. Вы оба будете мертвыми ниггерами!»

Хотя я и занимался в то время и другими делами, я был уверен, что все эти звонки были реакцией на дело Макмиллиана. Перед слушанием мы с Майклом несколько раз замечали слежку, когда вели расследование в округе Монро. Какой-то человек позвонил мне однажды поздним вечером и сказал, что ему предложили кучу денег за то, чтобы он убил меня, но он сказал, что не станет этого делать, потому что уважает то, чем мы занимаемся. Я вежливо выразил ему благодарность за поддержку. Трудно было понять, насколько серьезно стоит воспринимать все эти события, но они определенно действовали на нервы.

После того, как мы покинули здание, приехавшие полицейские прочесали офис с собаками. Взрывное устройство обнаружено не было, и когда прошло полтора часа, а здание так и не взлетело на воздух, все мы гуськом потянулись обратно на места. Нам нужно было делать свою работу.


«Если ты думаешь, что мы позволим тебе помочь этому ниггеру выйти сухим из воды после того, как он убил ту девушку, то вас ждет другой разговор. Вы оба будете мертвыми ниггерами!»


Спустя пару дней я получил «бомбу» иного рода — на сей раз в виде телефонного звонка из офиса секретаря суда округа Болдуин. Секретарь позвонила и сообщила, что судья Нортон вынес постановление по делу Макмиллиана, и ей нужен номер моего факса, чтобы выслать мне копию. Я дал ей номер и пристроился напротив факсового аппарата, сидя как на иголках. Когда машинка выплюнула всего три листа бумаги, я встревожился.

Эти страницы содержали кратко сформулированное постановление судьи Нортона, отказывавшее Уолтеру в освобождении. Оно меня скорее разочаровало, чем сокрушило. Я подозревал, что реакция судьи Нортона будет именно такой. При всем его интересе, проявленном во время слушания, он никогда не казался мне особенно заинтересованным в решении основного вопроса: виновен Уолтер или невиновен. Его роль заключалась в сохранении статус-кво: он был стражем системы, которая вряд ли пожелала бы опровергнуть собственный предыдущий приговор, даже если имелись убедительные доказательства невиновности.

Удивляло другое: то, насколько поверхностным, пустым и незаинтересованным был текст на этих двух с половиной страничках судебного постановления. Судья упомянул свидетельство Ральфа Майерса — но ни словом не обмолвился ни об одном из законных требований, предъявленных нами, ни разу не сослался на показания других свидетелей, коих было больше десятка. В сущности, во всем этом постановлении не было ни единой ссылки на прецедентное право:


Есть достаточно доказательств того, что на Ральфа Майерса оказывалось давление после его показаний, данных в первоначальном суде, которые могут дискредитировать его отказ от этих показаний.


«Ральф Майерс предстал перед этим Судом, поклялся говорить правду и отрекся от большинства, если не всех, существенных составляющих своих показаний в суде первой инстанции. Очевидно, что Ральф Майерс либо лжесвидетельствовал на суде первой инстанции, либо лжесвидетельствовал перед этим Судом.

При принятии этого решения были рассмотрены следующие вызывающие обеспокоенность вопросы: поведение свидетеля; возможность свидетеля ознакомиться с фактами, о которых он свидетельствовал в ходе судебного разбирательства; обоснование, изложенное свидетелем для его показаний на первом судебном разбирательстве; обоснование, изложенное обвиняемым, для его отказа от прежних показаний; доказательства внешнего давления, оказанного на свидетеля до и после как судебного разбирательства, так и отказа от показаний; действия свидетеля, которые подтверждали его показания в суде первой инстанции, и действия свидетеля, которые подтверждают его отказ от прежних показаний; доказательства, представленные в суде, противоречащие показаниям свидетеля в деталях, и, в силу характера этого дела, любые доказательства из любого источника, касающиеся неспособности свидетеля знать факты, о которых он свидетельствовал в суде.

Поскольку первое разбирательство этого дела проводилось в присутствии достопочтенного Р. Э. Л. Кея, выездного судьи, ныне вышедшего в отставку, у этого суда не было возможности сравнить поведение свидетеля во время дачи показаний в суде первой инстанции и его отказа от прежних показаний.

Анализ прочих вышеуказанных факторов не дает убедительных доказательств того, что свидетель Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде. Есть достаточно доказательств того, что на Ральфа Майерса оказывалось давление после его показаний, данных в первоначальном суде, которые могут дискредитировать его отказ от этих показаний. В протоколе суда первой инстанции или свидетельских показаниях об отказе от прежних показаний нет абсолютно никаких доказательств того, что Ральф Майерс находился в момент совершения преступления где-то еще, кроме места преступления.

Это дело было передано в Суд для определения, существуют ли доказательства в поддержку теории о том, что Ральф Майерс лжесвидетельствовал на первоначальном суде, и этот Суд определил, что нет достаточных доказательств в поддержку этой теории, поэтому он ПОСТАНОВИЛ, ВЫНЕС РЕШЕНИЕ и ОБЪЯВИЛ, что показания Ральфа Майерса не признаны ложными показаниями.

Сделано сие 19 дня мая 1992 г.

Томас Б. Нортон-мл.

Выездной судья».

Хотя Чепмен высказал предположение, что на Майерса могло быть оказано давление, чтобы он отказался от своих показаний, окружной прокурор не представил никаких актуальных доказательств в поддержку этого предположения, из-за чего такое постановление судьи трудно было понять. Я и прежде говорил Уолтеру и его родственникам, что нам, вероятно, придется обратиться в апелляционный суд, чтобы получить сколько-нибудь реальный шанс на освобождение, несмотря на то, насколько позитивным для нас все сочли это слушание.

Я был оптимистично настроен в отношении исхода, которого можно было бы добиться с нашими доказательствами в апелляционном суде штата Алабама по уголовным делам. Мы регулярно оспаривали дела в этом суде. Вслед за первым выступлением по делу Макмиллиана мы подали почти две дюжины апелляций по смертным приговорам, и суд начинал реагировать на наши доводы в защиту клиентов. Мы добились четырех отмен смертных приговоров в 1990 г., еще четырех в 1991 г., а к концу 1992 выиграли отмену приговоров еще восьми смертникам. Этот суд часто жаловался, что его вынуждают выносить постановления о пересмотре дел или отменять приговоры, и тем не менее принимал решения в нашу пользу. Через пару лет некоторые судьи апелляционного суда подверглись нападкам, и их заменили на тенденциозных судейских выборах теми кандидатами, которые не поддерживали таких решений суда по делам с приговорами к смертной казни. Но мы упорствовали и продолжали поднимать вопросы об обратимых ошибках в делах смертников. Мы заставляли суд вставать в этих делах на сторону закона, а когда он отказывался это делать, успешно добивались от Верховного суда Алабамы и федеральных судов постановлений об отмене приговоров.

Опираясь на свежий опыт, я думал, что мы могли бы добиться освобождения для Макмиллиана на апелляции. Даже если суд не пожелал бы вынести постановление о том, что Уолтер невиновен и должен быть освобожден, утаивание оправдательных доказательств было достаточно вопиющим нарушением, чтобы суду было нелегко уклониться от применения прецедентного права, требующего нового судебного разбирательства. Наверняка утверждать было ничего нельзя, но я объяснил Уолтеру, что мы только сейчас приближаемся к такому суду, в котором наши требования будут рассматривать всерьез.

Майкл задержался у нас намного больше тех двух лет, на которые изначально подписывал контракт, но теперь ему настало время переехать в Сан-Диего, чтобы начать работать на должности федерального государственного защитника. Ему мучительно не хотелось уходить из нашей организации; правда, перспектива уехать наконец из Алабамы расстраивала его намного меньше.

Я назначил одного из наших новых поверенных, Бернара Аркура, на замену Майклу в деле Уолтера. Бернар был во многом похож на Майкла: он был умен, решителен и необычайно трудолюбив. Нам довелось впервые работать вместе, когда он учился в Гарвардской юридической школе. Наша работа настолько увлекла молодого юриста, что он спросил федерального судью, в помощниках у которого проходил практику после школы, можно ли ему сократить свой двухлетний обязательный срок, чтобы присоединиться к нам в Атланте. Судья дал согласие, и Бернар прибыл к нам незадолго до отъезда Майкла. Воспитанный в Нью-Йорке родителями-французами, он учился в нью-йоркском Французском лицее в Манхэттене, школе с откровенно европейским подходом к образованию. Окончив Принстон, Бернар поначалу работал в банковском деле, а потом решил стать юристом. Он готовился к традиционной адвокатской карьере, пока однажды летом не приехал к нам на практику — и был буквально заворожен теми вопросами, которые поднимали дела смертников. Он и его подруга Миа переехали в Монтгомери и живо интересовались жизнью в Алабаме. Быстрое погружение Бернара в дело Макмиллиана сделало его «культурное приключение» даже более увлекательным, чем он мог представить.

Присутствие членов афроамериканской общины на слушании заставило жителей округа заговорить о фактах, которые мы представили в суде, а разговоры побудили еще большее количество людей сообщать нам полезную информацию. Самые разные местные жители связывались с нами, сообщая о широком спектре случаев коррупции и злоупотреблений. Из этой информации удавалось выцепить лишь крохи, способные помочь нам в стараниях освободить Уолтера, но интерес представляла она вся. Мы с Бернаром продолжали разрабатывать версии и беседовать с людьми, которые могли поделиться важными сведениями об укладе жизни в округе Монро.

Угрозы, которые мы получали, заставили меня задуматься о враждебности, с которой мог бы столкнуться Уолтер в случае освобождения. Я не мог не задаваться вопросом, насколько безопасно ему было бы жить в местном обществе, если бы его члены были убеждены, что он — опасный убийца. Мы начали обсуждать идею связаться с несколькими людьми, способными помочь нам обнародовать мысль о несправедливости осуждения Макмиллиана и тем самым подготовить почву для его возможного освобождения. Если бы широкие слои общества узнали то, что знали мы, это могло бы облегчить ему возвращение к свободе. Мы хотели, чтобы люди поняли один простой факт: Уолтер не совершал этого убийства. Его свобода не была бы выторгована благодаря какой-то хитрой лазейке в законе или эксплуатации технических ошибок следствия. Она опиралась бы на простую справедливость: он был невиновен.


Угрозы, которые мы получали, заставили меня задуматься о враждебности, с которой мог бы столкнуться Уолтер в случае освобождения.


С другой стороны, я не был уверен в том, что внимание СМИ поможет нам выиграть дело, которое теперь направлялось в апелляционный суд по уголовным делам. Более того, главный судья этого суда, Джон Паттерсон, был знаменит своим иском к «Нью-Йорк таймс» за освещение в этой газете Движения за гражданские права в те времена, когда он был губернатором Алабамы. Это была обычная тактика, используемая политиками-южанами во время гражданско-правовых протестов: подавать в суд на национальные СМИ за клевету, если они публиковали материалы, сочувствующие активистам, или невыгодно характеризовали политиков и правоохранителей-южан. Судьи и чисто «белые» жюри присяжных южных штатов с большим удовольствием выносили решения в пользу «оклеветанных» чиновников, и местные власти таким способом выигрывали в судах миллионы долларов. Что еще важнее, судебные иски о клевете «замораживали» сочувственную поддержку движения за гражданские права.

В 1960 г. «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью под заголовком «Прислушайтесь к их поднимающимся голосам»: это была попытка сбора средств для защиты Мартина Лютера Кинга-младшего от обвинений в лжесвидетельстве, предъявленных ему в Алабаме. Власти штата отреагировали, перейдя в наступление и подав на газету в суд. Комиссар по общественной безопасности Л. Б. Салливен и губернатор Паттерсон утверждали, что их оклеветали. Местное жюри присяжных присудило им полумиллионную компенсацию, и дело было направлено на апелляцию в Верховный суд США.


Все прежнее предвзятое освещение в СМИ сделало бы справедливое рассмотрение дела практически невозможным. Местная пресса утверждала, что его осуждение было оправданным, а казнь — необходимой.


В историческом постановлении по делу «„Нью-Йорк таймс“ против Салливена»{99} был изменен стандарт для обвинений в диффамации и клевете, который требовал, чтобы истцы доказывали злой умысел — то есть предъявляли доказательства того, что издатель точно знал о ложности публикуемого утверждения. Это постановление знаменовало важную победу свободы прессы и дало возможность СМИ и издателям более открыто и честно говорить о протестах и движении за правовое равенство. Но на Юге оно породило еще большее презрение к национальной прессе, и эта враждебность существовала долго после того, как завершилась эпоха борьбы за гражданские права. У меня не было сомнений в том, что освещение дела Уолтера в национальной прессе никак не поможет нашему делу в апелляционном суде.

Но я и вправду думал, что более информированный взгляд на осуждение Уолтера и само убийство сделал бы жизнь Макмиллиана после освобождения менее опасной — при условии, что мы сможем когда-нибудь отменить его приговор. Мы чувствовали, что должны попытать счастья и вынести эту историю на всеобщее обсуждение. Меня беспокоило, что местному обществу неоткуда узнать справедливую картину происходящего. Помимо враждебности, которой мы опасались, если Уолтера выпустят, нас беспокоило и то, что могло случиться, если будет вынесено постановление о новом слушании в суде. Все прежнее предвзятое освещение в СМИ сделало бы справедливое рассмотрение дела практически невозможным. Местная пресса в округе Монро и Мобиле демонизировала Уолтера и вызывающе утверждала, что его осуждение было оправданным, а казнь — необходимой.

Журналисты изображали Уолтера как опасного торговца наркотиками, который, возможно, убил нескольких невинных подростков. Газеты Монровилля и Мобила без зазрения совести публиковали утверждения, что Уолтер был «наркокоролем», «сексуальным хищником» и «бандитским главарем». Когда он был арестован{100}, заголовки до небес раздули абсурдные обвинения в сексуальном непотребстве с участием Ральфа Майерса. Самое расхожее — «Макмиллиан обвинен в содомии». Освещая слушания, газета «Монро Джорнел» уделила особое внимание опасности, которую якобы представлял Уолтер: «Входящие в зал суда люди{101} были вынуждены проходить через металлодетектор: так было на всех судебных заседаниях по делу Макмиллиана, и через каждый метр внутри зала стояли полицейские». Несмотря на все доказательства{102}, представленные на нашем слушании и указывавшие, что Уолтер не имеет никакого отношения к убийству Питтман, местная пресса поминала и это дело, дабы нагнать еще больше страха перед Уолтером. Одним из первых заголовков в газете Брютона был такой: «Осужденный убийца разыскивался по делу об убийстве в Восточном Брютоне»{103}. «Ронда была не единственной убитой девушкой» — это заголовок в «Мобил Пресс Реджистер» после нашего слушания. Газета Мобила сообщала после слушания: «По словам сотрудников правоохранительных органов, Майерс и Макмиллиан были участниками{104} круга, занимавшегося взломами, кражами, подделкой документов и контрабандой наркотиков, который действовал в нескольких округах Южной Алабамы. Руководителем этой деятельности был Макмиллиан». Из того факта, что Уолтер был до суда помещен в тюрьму для смертников, из условий повышенных мер безопасности во время слушаний в суде пресса делала четкий вывод: этот человек крайне опасен.