Бог не мог не знать об этих ловушках, но закрывал на них глаза. И это было вынужденное жертвоприношение. Неизвестно, как повела бы себя смерть, сократись вдруг поток умерших. Вполне возможно, Бог сам не до конца верил в своё бессмертие и не хотел уточнять, что случится, если смерть от голода поднимет мёртвого Бога-Деда и тот вылезет из “котлована” наружу.

За ловушками надзирали Твари. Фёдоров узнал о них из молитв, которые иногда читала бабушка, просившая уберечь её от Тли и Мысленного Волка. Но Бог помогал только в одном – он притуплял ощущение угрозы, а это была скверная услуга.

Сам Фёдоров никогда не видел Тварей, но очень чётко их представлял. Мысленный Волк походил на сказочного зверя из яркой детской книжки, лохматый и чёрный, с оскаленной пастью, а Тля была помесью мухи и летучей мыши, чьи гнилостные крылья навевали молниеносное тление. Твари умели извращать суть и материю, пользуясь тем, что увиденное уже не сделать неувиденным, а подуманное – неподуманным.

Достаточно было раз посмотреть на комод, и он навеки помещался в мысль. Стоило подумать о яблоке и больше не вспоминать, но оно уже хранилось внутри головы. И невелика беда – яблоки и комоды. Можно было зазеваться и не заметить, как Мысленный Волк пожрал прежнее значение предмета, а Тля заразила смертным тлением и превратила в Падаль, которая и есть Грех. Вот смотрит кто-то, допустим, на карандаш и даже не подозревает, что суть его уже извращена Тварями, что не образ карандаша, а Падаль навсегда осела свинцовой трупностью в мозгу. А если человек доверху полон греховной Падали, он умирает, и не важно, по какой причине: болезнь, война, самоубийство, несчастный случай…

Но тем и отличался Фёдоров от остальных людей, что научился создавать ритуалы-противоядия – действа, подкреплённые коротенькой самодельной молитвой, текст которой неизменно подсказывали кубики.

Так и жил Фёдоров, внимательный и осторожный, точно минёр, цепко отслеживая каждый свой шаг, поступок и взгляд. Борьба за выживание была нелегка. Ритуалов появлялось всё больше, и они день ото дня усложнялись. Фёдоров лишь диву давался, как беспечны люди, прущие сквозь жизнь напролом, словно обезумевший табун, прямо в пропасть смерти. Только полный дурак при виде маленького трупа мыши или воробья полагал, что, трижды сплюнув и произнеся: “Тьфу, тьфу, тьфу три раза, не моя зараза”, он обезвредит мысль с Падалью. Таких горе-заклинателей было полно, и чаще всего они встречались среди детей, роющихся в дворовой песочнице. Их жалкие познания обычно заканчивались на том, что запрещено наступать на канализационные люки, стыки дорожных плит и трещины на асфальте. А почему запрещено, в чём глубинная суть этих неписаных аксиом самосохранения – это уже никого не интересовало. Наблюдая подобное вопиющее невежество, Фёдоров воображал простака, который вдруг слепо уверовал, что смертельно прыгать с девятого этажа, и при этом отчего-то надеялся, что прыжок с восьмого и десятого этажа как-нибудь обойдётся.

О, если бы всё было так просто и три плевка прогоняли Волка и Тлю… Конечно, чтобы безопасно выйти из квартиры на лестничную клетку, следовало пять раз погладить дверную ручку и сказать: “Спят усталые”. Но это свой пролёт, где всё до мелочей знакомо! Разве что появится посторонний дядька или старуха с пуделем. Тогда следует, пятясь, вернуться в квартиру, забежать на кухню, дотронуться до стола, прижаться щекой к холодильнику и только затем гладить ручку, а вот произносить “спят усталые” категорически нельзя, потому что “усталые” уже “не спят”. Надо говорить: “Скатертью, скатертью дальний путь”.

А с дохлыми животными всё гораздо сложнее. Если это околевший кот, нужно сжать пальцы щепотью, подпрыгнуть и громко сказать: “Ой, как мячиком, как мальчиком расту”, затем дотронуться до земли, шесть раз в неё потыкать, раз вдохнуть и дважды выдохнуть, подумать о живом хомяке, шаркнуть правой ногой, хлопнуть в ладоши и сразу руки в карманы спрятать – это если кот, а с дохлой крысой всё по-другому. А плевать не стоит. Глупо и опасно.

Больше всего Фёдоров не любил новые маршруты. Именно там на каждом шагу подстерегало неизведанное, готовое вмиг обернуться Падалью. Противоядие без кубиков не изобреталось, а уже готовые заговоры помогали частично. Разумеется, в защитном арсенале Фёдорова водились кое-какие универсальные средства. К примеру, можно было трясти расслабленными кистями и фыркать: “Крш-ш, Крш-ш”, – но это выручало только в дождь, да и то пока не проедет красный автомобиль.

На всякий случай Фёдоров до предела ограничил свою речь. Праздное слово таило в себе опасность тайного смысла, который заранее извратили Мысленный Волк и Тля. Фёдоров предпочитал пользоваться проверенными словами, но даже они иногда выходили из строя и приходилось срочно изобретать специальные молитвы для очищения их от Падали. Иногда дезинфекция не удавалась, и от каких-то слов скрепя сердце приходилось отказываться.

Фёдоров до последнего избегал обновок. Ритуал по обеззараживанию вещей требовал большой концентрации и был весьма утомителен. Кроме того, не всякий покрой устраивал Фёдорова. Прежняя курточка насчитывала шесть пуговиц, два боковых и один нагрудный карман, а на новой куртке имелось всего четыре пуговицы, а нагрудный карман вовсе отсутствовал. Только после того как бабушка, со слезами и охами, пришила недостающие пуговицы и накладной карман, Фёдоров провёл ритуал и отмолил куртку от посягательств Мысленного Волка и Тли.

Фёдоров жалел бабушку, но нелепо было объяснять, что шесть пуговиц – не блажь, а насущная необходимость, что именно пуговицы и карманы делают куртку важным инструментом уличных обрядов, включающих защиту от машин, птиц, некоторых деревьев, страшной черноволосой соседки-девочки с раздвоенной верхней губой, водосточных труб, трещин в асфальте и ржавого жирафа на детской площадке.

Раньше Фёдоров пытался помочь родне, учил, как избегнуть той или иной напасти. Взрослые терпеливо слушали его и даже что-то выполняли, но очень небрежно – для них это были только капризы больного детского воображения, они из жалости потакали Фёдорову, а потом возили по психиатрическим врачам, хоть Фёдоров умолял не делать этого, говорил, что всякая поездка приносит лишние впечатления и после таких походов жизнь его усложняется на множество обременительных ритуалов. Но Фёдорова не слушали, волокли силой, и отовсюду скалил пасть Волк и Тля трещала гнилыми крыльями…

Больше Фёдоров никого не спасал. На беседы элементарно не хватало времени, нужно было успеть охранить себя. Твари становились всё агрессивнее. Да и частые поездки к врачам сыграли свою гибельную роль. Фёдоров чудовищно отяжелел. Бесчисленные ритуалы висели невозможными интеллектуальными веригами, каждый шаг нуждался в персональном действе и молитве. С какого-то момента Фёдоров уже не выходил во двор. Вначале он ещё позволял себе выглядывать в окно, но вскоре навсегда задвинул шторы, чтобы ограничить приток образов.

Комната Фёдорова отличалась монашеской аскетичностью: стол, кровать, кубики. Всякий лишний предмет обременял ум и грозил стать пищей для Тварей. Мир дробился на опасные детали. Разваливались когда-то цельные понятия, и уже не просто “стена”, а обои, кирпичи, высохший раствор, пыль требовали своего индивидуального противоядия. На очищение тысяч предметов не хватало сил, Фёдоров сдавался, но его отступление было монотонным отречением от Падали, надвигавшейся со всех сторон.

Фёдоров замолчал. Вся речь ушла вовнутрь и была непрерывной молитвой. Твари не дремали. Пока Фёдоров боролся со стенами, синим абажуром и его тенью на потолке, с окном, шторой, зудящей мухой, шлёпаньем бабушкиных тапок, ударами дворового футбольного мяча, шумом телевизора и легионом других мелочей, Волк изловчился и пожрал смысл хлеба и воды – последние крохи скудного пищевого рациона Фёдорова, а Тля сразу обратила их в Падаль.

Наступил роковой миг, и Фёдоров не смог дотянуться до кубиков. Чтобы пошевелить рукой, надо было сделать нечто, разрешающее это движение, для чего требовался очередной обряд, за который отвечали новые ритуалы, один за другим, воронкой утекающие в бесконечность с чёрной точкой Падали в исходе.

Фёдоров окаменел. Осунувшееся лицо его давно утратило детские черты. Зачарованный и белокурый, он был похож на приснившегося жениха. Мысленный Волк и Тля, не таясь, сидели рядышком напротив кровати Фёдорова и терпеливо ждали добычи…

Фёдоров был ещё жив, а в природе уже творились грозные знамения. На окраинах коровы раздоились червями, по дворам бродил белый, точно слепленный из тумана жеребёнок с ногой, приросшей к брюху, и в церквях вдруг разом закоптили все свечи.

Так намечалось успение Фёдорова. Мысленный Волк и Тля готовились прибрать его хрупкую измученную душу.

Но Тварям не дано знать главного. В кончине Фёдорова скрывается великое поражение Первосмерти, потому что она не имеет прав на Фёдорова. В нём единственном из когда-либо живших совершенно нет трупного вещества Падали, но есть Безначальное Слово.

Лишь только Фёдоров испустит дух, в чёрном небытии раскинется пространство новой, принципиально иной области смерти. Она, как сетка, будет натянута над прежней и уловит каждого без исключения. Отныне всякий живущий умрёт в фёдоровскую смерть. Точно не известно, какой именно она будет, но даже если мы воскреснем в ней обычными кубиками с прописными буквами на деревянных гранях, то, по крайней мере, уже никто и никогда не достанет нас, не потревожит – ни обезумевший Дед, ни Отец, ни Мысленный Волк и Тля.

Естествоиспытатель

Сам о себе Шеврыгин говорит, что он яркий сангвиник и неисправимый реалист. Если Шеврыгина спросить о прошлом, он в нескольких предложениях расскажет: в школе учился хорошо, был скромным и застенчивым, любил читать, мечтал поступить в институт, чтобы всего себя без остатка посвятить науке. В семилетнем возрасте был одержим идеей всеобщего реформаторства, разрабатывал проекты искоренения преступности, выносил манифесты о новом человеческом обществе, где люди делятся на справедливых и несправедливых.

– Между прочим, очень здравые мысли высказывал, – улыбается детству Шеврыгин. – Ну а со средних классов основательно взялся за литературу: Линней, Кювье, Ламарк, Дарвин – это что касается вопросов жизни. Кант, Фейербах, Гегель – это о смерти хотел узнать. Такая была у меня философская интоксикация.

Шеврыгин считает, что возродил в своём лице позабытую специальность “естествоиспытателя”. С пятнадцати лет Шеврыгин испытывает своё естество тем, что употребляет в пищу мышей, крыс, насекомых, лягушек, дождевых червей, личинки и прочую дрянь, причём в сыром виде. Помогает ему в исследованиях абсолютное отсутствие брезгливости. Через полгода первых опытов Шеврыгин приходит к выводу, что насекомые и земноводные не только вкусны, но и полезны. Он чувствует, как закалился и окреп его организм. Ему не страшны ни грипп, ни прочие вирусные инфекции. Возросли выносливость и физическая сила.

После школы Шеврыгин сдаёт экзамены в университет на биолого-почвенный, но не проходит по конкурсу на дневной факультет и его оставляют на вечернем. Шеврыгин устраивается в зоопарк рабочим по уходу за животными.

Со второго курса Шеврыгина призывают в армию. Во время службы он продолжает свои опыты по употреблению в пищу насекомых и мелких животных. Его новое открытие – несвежее мясо. Шеврыгин пришёл к выводу, что тухлое мясо полезнее свежего – оно легче усваивается, очень калорийно, и именно с тухлым мясом Шеврыгин связывает причину долголетия австралийских аборигенов. Шеврыгин пишет в “Науку и жизнь” статью, где заявляет, что современный человек уподобился безграмотному матросу легендарного броненосца “Потёмкин”, отказываясь принимать в пищу правильное несвежее мясо. Статью, разумеется, не публикуют.

В течение двух лет Шеврыгин пытается найти единомышленников, но встречает непонимание и насмешки. До рукоприкладства дело не доходит, Шеврыгина побаиваются. Он практикует особую “животную гимнастику” – часами болтается на турнике, и хватка у него железная, как у гориллы. В остальном Шеврыгин вполне исправно несёт службу и не вызывает нареканий у комсостава.

После армии Шеврыгин возвращается в университет. Студенты считают его человеком с большими странностями, но не без эрудиции. Он успешно переходит с курса на курс, и только упрямство не даёт ему защититься: Шеврыгин собирается писать диплом о своих сомнительных открытиях – полезности гнилого мяса и насекомых, а преподавателей это не устраивает. Из протеста Шеврыгин оставляет учёбу, чтобы предпринять самостоятельную экспедицию на Алтай. Через несколько месяцев он привозит оттуда полный рюкзак камней и корень дерева, похожий на обезьяну. Шеврыгин считает, что это древнее скульптурное изображение детёныша снежного человека.

Шеврыгин по-прежнему работает в зоопарке и продолжает занятия наукой – в его понимании. Вскоре после экспедиции Шеврыгин по настоянию родителей женится. Через знакомых ему находят невесту из интеллигентной семьи. Внешне Шеврыгин производит благоприятное впечатление: молодой спортивный мужчина без вредных привычек. Родителям невесты его пытаются представить как своеобразную личность, молодого учёного, которого нужно чуть образумить, чтобы он получил диплом, поступил в аспирантуру и взялся за диссертацию.

Жену Шеврыгина зовут Валентина, она закончила педагогический и работает в школе учителем математики. Поначалу ей нравится Шеврыгин. В отличие от сверстников, он много прочёл и повидал, а потом, когда Валентина узнаёт его поближе, становится поздно – она беременна.

Жена в целом устраивает Шеврыгина – мила и хорошо заботится о ребёнке. Главный её недостаток в том, что в ней не удаётся пробудить и воспитать единомышленника. Валентину тошнит от исследований мужа. Поэтому Шеврыгин, если его спрашивают о браке, сухо говорит, что его супруга – “не жена декабриста”.

Шеврыгин повсюду излагает свои научно-философские взгляды, как он добавляет, “отличные от общепринятых”. Всякая ирония приводит его в ярость, спорить с Шеврыгиным не только невозможно, но и опасно. Несмотря на просьбы жены, он не ищет новую работу, а продолжает довольствоваться грошами в зоопарке и пишет книгу о пользе употребления в пищу насекомых, грызунов, а также несвежего мяса в целом. Труд пестрит многочисленными графиками, таблицами и отчётами о том, что и в каких количествах было съедено и как после этого чувствовал себя Шеврыгин.

Научные издания не желают публиковать Шеврыгина, и он всё чаще говорит о “заговоре консерваторов”. Ощущение травли негативно сказывается на душевном состоянии Шеврыгина. У него неожиданно открывается ещё одна эмоциональная брешь – Шеврыгин начинает ревновать жену. Вначале его раздражает сосед по лестничной клетке – тот излишне любезен, и жена, похоже, охотно принимает знаки внимания. В Шеврыгине зреют подозрения. Рабочий день у Шеврыгина короткий, и ему есть чем занять свой настороженный ум. Обычно в отсутствие Валентины Шеврыгину кажется, что она в этот момент находится у соседа. Шеврыгин звонит в дверь. Если сосед оказывается дома, Шеврыгин бесцеремонно заходит в чужую квартиру и под видом гостя осматривает комнаты – не спряталась ли где его жена. Если не открывают, Шеврыгин караулит у порога, пока не вернётся сосед или жена. Неизвестно, к чему бы это привело, но сосед продаёт квартиру и уезжает. Шеврыгин на некоторое время успокаивается.

Однажды подозрения вспыхивают с новой силой. Шеврыгину кажется, что околоподъездные старухи провожают его какими-то сочувственными взглядами. Мужчины при виде Шеврыгина замолкают, а когда он проходит мимо, шепчутся или тихо посмеиваются. Шеврыгин догадывается: соседи давно осведомлены об изменах его жены и потешаются над ним.

Шеврыгин подступает к жене с расспросами, требует “поговорить с ним откровенно”, во всём признаться, говорит, что они интеллигентные люди, что он не может работать в атмосфере лжи. Шеврыгин стыдит Валентину, что, пока он “отдаёт жизнь за науку и общество”, та ведёт себя недостойно, и окружающие все как один осуждают её. Жена на провокации не поддаётся и говорит, что Шеврыгин ненормальный.

У Шеврыгина преобладает мрачное настроение. Даже любимая “животная гимнастика” не отвлекает. Валентину угораздило купить себе дорогие духи. Шеврыгин сразу делает незамедлительный вывод: она просто завела богатого любовника. Шеврыгин активно шпионит за женой, но та явно набралась подлого опыта, чтобы обделывать свои преступления незаметно.

Дома Шеврыгин устраивает сцены, не даёт жене поцеловать дочь, мотивируя, что одному Богу известно, что Валентина делает своим ртом. Шеврыгин демонстративно отказывает жене в близости. Они спят в разных комнатах. Также Шеврыгин по-прежнему требует признаний, заявляет, что любовник жены специально нанят “консерваторами”, которые хотят его остановить, психологически сломать и подорвать его научную деятельность. Жена плачет и клянётся в верности, Шеврыгин отвечает, что готов поверить ей и простить, но она должна признать своё легкомыслие и невольное пособничество “консерваторам”.

Валентина, вопреки запретам Шеврыгина, всё-таки идёт на день рождения к подруге. Самого Шеврыгина в гости давно не приглашают – себе дороже. Шеврыгин звонит туда, проверяя присутствие жены, слышит мужские голоса и требует прекращения “оргии”.

Валентина приезжает на такси около двенадцати ночи. Шеврыгин не спит и встречает жену с часами в руке. Вначале он просто хотел показать ей временной размер опоздания, но вместо этого с размаху бросает часы об пол со словами:

– То же будет и с тобой!

Валентина говорит, что из-за Шеврыгина над ней за глаза все посмеиваются и что она подаёт на развод.

– Теперь не будут посмеиваться за глаза! – азартно вскрикивает Шеврыгин и своими цепкими обезьяньими пальцами вырывает жене сначала один, потом другой глаз. После этого он отмывает от крови руки и звонит в скорую помощь, в милицию и родителям Валентины. Всем он сообщает, что “сполна рассчитался, успокоил душу и теперь может спокойно заниматься наукой”.

За нанесение тяжких телесных повреждений Шеврыгина сажают на пять лет. Шеврыгин и в тюрьме продолжает заниматься привычной деятельностью: поедает червей, насекомых и подгнившее мясо. Над ним посмеиваются, но не трогают, считая не вполне нормальным. Шеврыгин легко приспосабливается к новой жизни. Он уверен, что заключение не помешает его духовному развитию, к тому же в тюрьме поменьше “консерваторов”. Одно из последних открытий Шеврыгина: живые муравьи бодрят куда лучше кофе. Теперь, чтобы почувствовать прилив сил, Шеврыгин употребляет в пищу муравьёв и говорит о заряде бодрости на весь день.

Ревность Шеврыгина полностью улеглась – во многом потому, как он сам признаётся, что жена без глаз будет уже не так привлекательна для мужского пола. К своим подозрениям насчёт её любовников он относится без должной критики, вздыхает: “Что было, то было” или со смехом добавляет: “Кто старое помянет”.

Шеврыгин часто пишет жене письма, во многих строчках называет её “милой Валюшей”, “родной Валечкой”, обещает по возвращении уход и заботу, просит прощения за увечье, настаивая, однако, что не он, а “слепая ревность” оставила её без глаз.

Нерж

1

Входная дверь обтянута коричневым дерматином. В стене справа ниша с электросчётчиком. Там же находятся несколько свечных огарков, спичечный коробок, моток синей изоленты, отвёртка, фонарик и конфетная жестянка с мелкими гвоздями. Над дверью самодельная антресоль из пяти пригнанных сосновых досок. На антресоли полпакета с цементом, заляпанное краской ведро, пластиковая бутылка с клеем ПВА, обрезки линолеума и плинтуса. Пол застелен полосатой ковровой дорожкой. У входа вместо половика – футболка с надписью “Montana”. В прихожей вешалка с плетёной спинкой, рядом ореховая тумбочка с выдвижными ящиками и табурет. На тумбе четвертинка тетрадного листа, сверху зелёными чернилами написано: “42-49-80 Олег”, с обратной стороны листка надпись карандашом в столбик: “хлеб, масло, огурцы, пельмени, яйца, сметана, молоко, чай, гречка”. На табурете коричневая женская сумка из кожзаменителя, внутри зонтик в чехле и рыхлый блокнот с розовой обложкой. Передний карман сумки набит полиэтиленовыми пакетами. Между прихожей и кухней коридор с туалетом и ванной. В туалете стены до середины выложены бирюзовой плиткой, выше – обычная побелка. На двери с внутренней стороны календарь на восемьдесят восьмой год с “Ладой” девятой модели. За бачком кладовка с фанерной дверцей, в кладовке баллончик освежителя воздуха и пирамида из шести рулонов туалетной бумаги. В ванной комнате плитка кофейного цвета. Над ванной натянуты две пластиковые струны для сушки белья. На раковине стакан с зубными щётками и раскрытая мыльница. В одной половине мыльницы хозяйственный обмылок, в другой – новый розовый брусок. На углу ванны флакон болгарского шампуня “Зелёное яблоко” и консервная крышка с окурками сигарет “Ту-134”. На полке подвесного зеркального шкафчика разобранный бритвенный станок, тройной одеколон, лосьон “Огуречный”, лак для волос “Прелесть” и тюбики с кремами для лица и рук, зубная паста “Жемчуг”. Дверь на кухню отсутствует. Вдоль стены друг за другом расположены стиральная машина, тумба с мойкой и газовая плита. Стиральная машина накрыта клеёнкой с орнаментом в виде цветов, сверху магнитофон “Весна 212”. Между плитой и стеной пустые бутылки с этикетками “Славянское белое”, “Портвейн красный” и “Жигулёвское”. На окне нет штор, только кружевные занавески, наколотые на шляпки вколоченных в раму гвоздей. Возле окна стул, на сиденье брошен белый махровый халат. Справа от дверного проёма обеденный стол, между тарелками раскрытая банка с кабачковой икрой, консервы сайры, нарезанный хлеб, блюдце с ломтиками сала, две наполненных рюмки, бутылка “Пшеничной”. Сразу за столом холодильник “Саратов”, бок холодильника украшен переводными картинками – автомобили начала века. На стене плоские кварцевые часы с позолоченным циферблатом и стрелками, над мойкой разделочные доски и набор деревянных ложек с хохломской росписью. В первой комнате, что рядом с кухней, находятся раскладной стол, четыре стула, “горка” с радиолой, трюмо, софа, два кресла, столик с телевизором “Рубин” и видеомагнитофон “Электроника”. На стене ходики с кукушкой и лакированное деревянное распятие. Окно с тюлевыми гардинами, по бокам фиолетовые портьеры. В конце коридора дверь направо ведёт во вторую комнату. Там платяной трёхстворчатый шкаф, раскладной диван, застеленный жёлтым шёлковым покрывалом, два кресла, журнальный столик, торшер на длинной латунной ноге с оранжевым абажуром. На стене и полу ковры – внизу комбинации ромбов, на стене узоры с цветами и стилизованными птицами. На окне шторы с ламбрекеном. В третьей комнате справа от входа двуспальная кровать с горой подушек, пуховое одеяло в синем пододеяльнике, за кроватью окно и балкон. Над окном проволочный карниз, гардина держится на канцелярских скрепках. У противоположной стены вишнёвый сервант с посудой и хрусталём, письменный стол, на стене книжные полки с глянцевыми томиками зарубежного детектива. В углу отключённый холодильник “Днепр”, на эмали холодильника красный смазанный след ладони. Недалеко от порога лужа крови с вязкими краями и подтёками по уклону пола под сервант. Рядом с лужей труп светловолосой женщины тридцати лет, голова прижата правой щекой к линолеуму, обращена к балкону.

Левая рука отведена от туловища, правая согнута в локтевом суставе, кисть на животе, ноги вытянуты. На женщине серо-голубой лифчик и белые трусы. В шестом межреберье по левой стороне две горизонтальных щелевидных раны с ровными краями размером три сантиметра. Раны не кровоточат. Других повреждений на теле нет. Рядом с трупом на линолеуме кухонный нож. На белой пластиковой ручке видны красные отпечатки пальцев. Лезвие длиной двадцать сантиметров, с подсохшими кровяными разводами. Возле рукояти клинка выбита надпись: “НЕРЖ” и “ц. 1 р. 50 коп.”.

2

Двенадцатого июля я договорился встретиться с Шеловановым Виталиком, позвонил с работы из гаража и сказал, что приду к нему после семи, но так получилось, освободился раньше и зашёл в пять часов, на всякий случай, вдруг он будет дома, но его не было, и я, чтоб убить время, в гастрономе угловом купил две “Столичных” по ноль пять, плавленых сырков четыре штуки, полкило любительской и батон и снова вернулся к Виталику, и это уже было без пятнадцати шесть вечера, но его всё ещё не было, и я сидел во дворе и покушал чуть батона с сыром и немного выпил из бутылки, но я сидел с другой стороны дома, а не с той, где видно, что идёт Виталик, просто там нет скамейки, и я снова Виталику в дверь позвонил, и никого у Виталика не было, и я тогда к себе, значит, пришёл, а Вика взяла у меня колбасу, сырки и бутылки и поставила в холодильник, будто я купил их как продукты в семью, но я не возражал, потому что не собирался закусывать, раз не собирался с Виталиком выпивать. Я картошки варёной поел с селёдкой и луком под сто грамм, и решил починить электробритву, и сидел её чинил около часа, и тут ко мне в дверь позвонил Виталик Шелованов, как я узнал, когда открыл и увидел его. Он пришёл и говорит: “Ну, где ты ходишь?” – он был уже в сильно пьяном виде, я сказал, что заходил к нему, но его не было. Он пригласил к себе и сказал, что Люда с малой на неделю к родителям умотала и у него бутылка водки и ещё ноль восемь “Славянского”. Я сказал Вике, что погуляю с Виталиком, она попросила: “Не напивайтесь”, – и я сказал, что хорошо, постараюсь, но я взял на всякий случай из холодильника початую водку, там было больше половины, и мы с Виталиком ушли. И по дороге к Виталику мы выпили мою водку, я побольше, он меньше, так как он был до этого уже прилично пьяным, и женщина какая-то пожилая нам сказала, что такие молодые, а уже нетрезвые, а Виталик ей пошутил, что не пьют только электрические столбы, потому что у них чашки перевёрнуты. Мы пришли, Виталик поставил яйца варить, хлеба порезал и сала, и мы закусывали яйцами и хлебом с салом и телевизор включили. Мы допили водку Виталика и выпили “Славянского”. А потом Виталик сказал, у него есть порнография, я говорю, почему бы нет, можно посмотреть, и Виталик принёс журнал иностранный, и мы стали листать картинки, мне одна очень понравилась, там такая светленькая раком стояла и пальцами с красно накрашенными ногтями себе булки раздвигала, а малофья текла ей вниз по анальному отверстию, а она улыбалась, что можно было подумать, будто ей очень от этого приятно. Я смотрел на фотку, а потом вдруг увидел, что Виталик почему-то разделся и остался в одной майке, я говорю: “Трусы-то хуле снял, надень обратно”, – а он заявляет: “Давай я тебя… ну, тоже, как на картинке, совершу с тобой половой акт в анальное отверстие”, – только он сказал это в очень нецензурной форме. Я, разумеется, обиделся на него и дал понять, что я недоволен его словами и предложением, а он продолжал настаивать на своём, давай, говорит, я тебя. Я говорю: “Всё, Виталик, ты набухался, я пошёл домой”, – а он: “Куда, оставайся, тебе же понравилась картинка”. Я отвечаю, что картинка – да, понравилась, но я не тёлка. А Виталик вдруг начинает мне угрожать, что он сейчас позвонит, и к нему придут какие-то пацаны, и тогда я не уйду. И в это же время раздаётся телефонный звонок, а Виталик в кресло садится и оттуда таким довольным тоном мне сообщает: “О, что я тебе сказал, это пацаны звонят, что уже идут”. Меня аж затмило от злости, а на столе нож с ручкой такой белой, которым Виталик сало резал и хлеб, я схватил нож и сказал: “А пусть приходят!” – и ударил Виталика раз в живот и раз в грудь. Он даже не закричал, а воскликнул так ненатурально: “Ой”, – и упал с кресла и пополз, а из него кровь полилась. Я взял журнал и сам не знаю зачем оторвал эту фотографию с тёлкой, у которой малофья по жопе, и ушёл. Перед этим оглянулся, а Виталик лежал скрючившись возле кресла, а нож куда-то подевался. Я понял по неподвижности Виталика, что он уже умер, и потому не стал вызывать скорую помощь. Прибежал домой и говорю жене: “Вика, всё, я зарезал Виталика Шелованова, за мной скоро приедет милиция и меня заберут”, – жена не поверила и сказала, что это глупости. Я: “Хочешь, поспорим, что приедут”, – и на самом деле приехала милиция. В РОВД меня попросили писать объяснительную, я всё в ней честно, как пришёл к Виталику, а он разделся и предложил мне такое, что я его только и смог, что зарезать, потому что он оказался пидарас. Я так открыто написал и отдал дяде Грише – это следователь в нашем РОВД, он меня знает хорошо, и Виталика он тоже знает, потому что дружит с его отцом. Он, когда меня привели, кричал, как же я мог убить Виталика, ведь мы же с ним друзья были и раньше не ссорились, что у Виталика дочка маленькая, ругал, короче, меня. А я сказал: “Дядя Гриша, я не хотел его убивать, он сам виноват и напросился, и в объяснительной я всё как было написал”. Дядя Гриша прочёл и говорит: “Я такую объяснительную принять не могу. Я тебе верю, но нам надо серьёзно поговорить. Не позорь, пожалуйста, Виталика, у него дочь маленькая, и отец Виталика – Шелованов Иван – мой кореш. Напиши, вы вместе выпивали, а потом подрались, и ты его случайно по пьянке убил, – иначе, мол, не по-людски выходит. Нельзя, – говорит, – чтобы Виталик умер для широкой общественности пидарасом. А родителям его я суть конфликта объясню, они тогда тебя в сердце простят”. Я отвечаю: “Хорошо, я подумаю”, – и написал объяснительную по-другому, будто мы просто выпивали, а потом стали ругаться, Виталик меня ударил по лицу, а я взял нож и его зарезал. Я так всё написал, дядя Гриша прочёл и сказал: “Молодец, ты хороший человек. Я за этот поступок тебе тоже помогу – сядешь всего на восемь лет, обещаю”.

А потом ко мне в изолятор даже приходил отец Виталика с женой Виталика – Людой, и я с ними говорил, и отец Виталика мне тоже спасибо сказал, что я по-другому написал, а я пообещал Люде, что, когда выйду, буду заботиться о дочке Виталика как о своей родной, и отец Виталика заплакал, а Люда даже руку мне поцеловала.

3

Леонид – угрюмый подозрительный юноша девятнадцати лет от роду, субтильный и длинноволосый. С детства родные считают его серьёзным, хотя серьёзность Леонида в первые годы жизни заключается лишь в том, что он боится радиопередач, картинок в книжках, закрытых дверей и узоров на обоях. Кроме того, он испытывает панический страх перед отцом, потому что одно присутствие отца делает обычные предметы необыкновенными, с иным значением. Ещё отец умеет подзывать Леонида мысленно, не открывая рта. Во всяком случае, когда Леонид приходит, он всегда по виду отца догадывается, что тот его звал. В школе у Леонида нет близких друзей, и учится он неважно.

С пятнадцати лет Леонид всё чаще говорит о своей способности к тонкому восприятию жизненных явлений, что проявляется в утомительной потребности анализировать поступки и поведение окружающих, так как люди, по мнению Леонида, ведут себя неразумно, то есть алогично. С некоторого времени у него возникло желание выработать свою философскую теорию человеческих конфликтов. С исследовательской целью Леонид пишет маленькие рассказы, так называемые басни в прозе, где неодушевлённые предметы, к примеру молоток или тучка, наделены человеческими характерами. Также Леонид изучает иностранные языки по разговорнику для официантов – там даются варианты фраз на нескольких языках, и Леонид полагает, что учит одновременно английский, французский и немецкий.

Отношения Леонида с женщинами строятся в зависимости от того, соответствует ли их поведение его теории человеческих конфликтов. Поэтому отношений с женщинами просто нет: всё ограничивается тем, что Леонид презрительно часами наблюдает за алогизмами в поведении женщин и девушек. Кроме прочего, Леонид стеснителен. С подросткового возраста у него на лице угревая сыпь. Леонид регулярно ухаживает за кожей, но протирки мало помогают. Леонид считает, что болен ещё неизвестным науке заболеванием, которое сам называет “второй стадией нарушения общего обмена”. Он говорит знакомым, что работы по изучению этой болезни только начались, поэтому лечение будет разработано через несколько лет, а до этого времени он должен поддерживать организм высококалорийным питанием и особым, наиболее сохраняющим энергию режимом – когда возникает необходимость, Леонид застывает в расслабленной позе и так экономит силы. Леонид маниакально брезглив и никогда не позволяет себе отпить из чужого стакана или бутылки. Он часто и подолгу моет руки с мылом, затем обтирает их спиртом. Укрепляет себя Леонид особой “интеллектуальной” гимнастикой: лёжа на кровати, он попеременно мысленно напрягает ту или иную мышцу.

После школы Леонид поступает в химико-технологический институт. К учёбе он равнодушен, его больше поглощает философская теория конфликтов и “закон логики человеческого поведения”. Если его расспросить подробнее, то Леонид, волнуясь, расскажет следующее:

– Мне кажется, природа есть жена человека. Вы понимаете, что есть жена человека? Ну, примерно как вам лучший друг, товарищ. Пояснить вам? Свет! Всё зародилось от света. Вернее говоря, всё с него началось, а началось с пустоты. А пустота – она, падая, светится. То есть мельчайшее тело в пустоте горит огнём, это понятно? Мне кажется, что в пустоте всё зародилось, точно я ещё не полностью продумал, конечно. Видите ли, всё начинается с нуля и кончается бесконечностью. И так обратно, и время между собой связано, и получается, что я – не случайность, а исторический выходец, в котором заключился весь комплект времён и совокупность кровей. Поняли, в чём дело? Материя проницаема мгновенно. Это как борьба за народ. Историю не повернёшь, и это не спонтанно, а совершенно справедливо, потому что я родной природе и живым людям. В людях нет согласованности, а когда нет единого мнения, то получается сопротивление, а сопротивление означает нервосокращение, которое и является причиной всех болезней и конфликтов!..

Большего из Леонида не вытянуть. Далее он только пускается в пространные объяснения о значении его теории для человечества. После того как Леонид одолел учебник экономики и права, он прибавляет, что благодаря его теории возможен переход от капитализма к социализму, и это будет третий путь, но не экономический, а духовный.

У Леонида в речи есть несколько поговорок-неологизмов: “на вату давать”, “правды не вытолковать” и “живи воздухом”. Когда Леонид смотрит на “алогичную” девушку, он кривится и говорит: “На вату даёт”. Дружеский совет Леонида заключается в фразе: “Живи воздухом”. Общее недовольство от мироустройства: “Правды не вытолковать”.

Леонид много и невнимательно читает, что сопровождается чувством рассеянности и головными болями. От этих состояний у Леонида появляется новое выражение: “Паутину нагоняют”. Леониду надоела учёба в техническом вузе, он мечтает о философском факультете, и вот уже полгода он в академическом отпуске.

Ещё с ранних лет у Леонида возникает ощущение, что отец ему не родной. Иногда Леонид забывает об этом, но когда получает новое подтверждение своего неродства, подозрения возвращаются. Кажется, отец насмешливо, по-птичьи смотрит на него, намекая этим на то, что Леонид чужой в семье. Разговоры отца всегда издевательские, он любыми способами стремится причинить Леониду вред. Во-первых, отец не поддерживает калорийную систему питания, ограничивая Леонида в средствах для покупки необходимых продуктов; во-вторых, он всячески стремится ухудшить психическое состояние Леонида, вызывая на ссору и расшатывая нервную систему тем, что мысленно зовёт среди ночи, от чего по телу Леонида идут судороги и начинает тлеть мозговая кора. Леонид студит пламенеющую голову холодной водой. Также отец умеет по-особому перебирать руками, и огонь из мозга перекидывается на всё тело. От жара, напущенного отцом, спасает только ледяной душ.

Однажды Леонида чуть не сбивает машина, он едва успевает отскочить. Машина проносится мимо, но Леонид готов поклясться, что за рулём находился отец. Так Леонид приходит к убеждению, что отец решил его уничтожить. На улице Леонид замечает за собой слежку, узнаёт в разных местах одних и тех же преследующих его людей. Он понимает, что это отец организовал за ним наблюдение. Одного из соглядатаев Леонид встречает чаще других. Леонида озаряет: лицо юного незнакомца как две капли воды повторяет отцовские черты. Леонид понимает, что это и есть родной сын его отца, который и является главным помощником в преследовании Леонида. Мотив понятен: отец хочет устранить приёмыша и вернуть в семью родного сына. Леонид часто видит “брата”, и хотя тот всегда маскируется, меняет цвет волос и выражение лица, но Леонид уже легко узнаёт его под различными личинами.

Случай с машиной доказал, что отец настроен серьёзно. Леонид готовится защищать свою жизнь. За пазухой у него завёрнутый в газету кухонный нож. Леонид тайком взял его из ящика серванта. Нож с длинным и туповатым клинком. Леонид за несколько терпеливых дней доводит нож до бритвенной остроты на точильном бруске. Также Леонид изучает атлас по анатомии человека и в одиночестве, как самурай, отрабатывает единственный защитный удар.

Больше Леонид ни с кем не общается. Он полагает, что отец всё опутал своей шпионской сетью, доверять никому нельзя, в том числе и матери. С отцом он подчёркнуто любезен и даже слащав, Леонид боится подтолкнуть его к действиям против себя.

Отчаявшись вызвать Леонида на ссору, отец начинает провоцировать Леонида мысленно. Он насылает на него негативные слова, чтобы внедрить в разум и преобразовать Леонида. В течение недели отец пытается мысленно сделать из Леонида то еврея, то баптиста. Леонид, применяя всю психическую энергию, заземляет враждебные слова и остаётся собой.

На улице Леонид сталкивается с “братом”. Тот настроен агрессивно, он вначале пристально изучает Леонида, потом идёт в его сторону. Леонид понимает, что отец, отчаявшись расправиться с Леонидом ментально, дал сигнал физической атаки. Леонид выхватывает из-за пазухи нож и наносит врагу отработанный защитный удар ножом в грудь. Брат и главный сообщник отца повержен.

Леонид разворачивается и бежит к дому. Леонид врывается в квартиру. В проёме двери появляется отец – он ужасен. Отец уже знает о гибели родного сына. Гнев окрашивает отца в ревущий огненный цвет. Он начинает уничтожать Леонида внушением слова “педераст”. Леонида охватывает панический страх, он видит в перевёрнутом времени отца, падающего на софу, себя, бегущего прочь от отца, свою руку с кухонным ножом и струю крови. Умирающий отец дополнительно к “педерасту” начинает внушать Леониду словосочетание “красные ворота”. Леонид слышит раненое сердце отца, шумное, как у собаки. Последним усилием воли Леонид, заземляя слово “педераст”, вскрывает кухонным ножом собственное горло и выходит из жизни через внушённые отцом “красные ворота”.

4

Чистякова Ивана я вот уже пятнадцать лет знаю, с того времени, когда моя сестра Лариса вышла за него замуж. И ничего плохого я о нём сказать не могу, в трезвом состоянии он золото, а не человек, но когда выпьет, становится неуправляемым. Если что не по нему – начинает рукоприкладствовать по малейшему поводу. Однажды побил табуреткой моего сожителя Шишкина Виктора, пятьдесят восьмого года рождения. Побил его на кухне у сестры Ларисы, а когда Шишкин упал, Иван бил об его голову тарелки, но тогда обошлось без серьёзного членовредительства и Шишкин Виктор просто ушёл. Я ему помогла уйти со мной.

А проблема случилась в воскресенье тридцатого августа. Мы отмечали у Чистяковых день рождения их дочери Мариши, то есть моей племянницы. Были ещё соседка Ларисы Галка Раткевич и её сожитель Кононенко, зовут Сашей. Отношения у сестры с соседкой Раткевич Галей непостоянные: то они ссорятся и не разговаривают, то чуть ли не в обнимку ходят и у них весьма дружеские отношения. Раткевич Галя, она, насколько я знаю, неразборчива в своих связях, у неё часто бывают посторонние мужчины. При мне был случай, она выбегала от сожителя на лестничную клетку голая. Спиртное она употребляет, как мне кажется, умеренно. Если одна, то вообще не пьёт, если в компании, то никогда не отказывается. Ей, правда, не много нужно, выпивает два стакана вина и сразу начинает приставать ко всем мужчинам подряд, тянуть их к себе, становится назойливая. Кононенко у неё новый очередной сожитель, и до вечера тридцатого августа я его не знала.

Утром Чистяков Иван с Ларисой выпил самогона, и я с ними была, потому что приехала помочь на стол приготовить, Лариса попросила меня ещё позвать Галю Раткевич, та пришла, тоже чуть помогла и выпила сто граммов самогона, а Иван около стакана. После чего мы все легли немного поспать, а Галка ушла к себе. Примерно в пятнадцать часов Иван собрался в магазин и принёс ещё три бутылки креплёного вина. Одну бутылку мы выпили вчетвером: я, Иван, Лариса и наша с Ларисой мать, которая к этому времени уже пришла к нам в гости. Примерно в шестнадцать часов снова заглянула Раткевич. Впятером мы распили остальные две бутылки вина и две бутылки пива, ну и посидели за столом. Иван попросил денег у Раткевич на бутылку. Она дала ему десять рублей, он сходил в магазин и принёс водки. Вместе мы выпили и эту бутылку. Потом мама и Лариса сразу легли спать, а Иван принялся жарить картошку. А я с Галкой Раткевич пошли к знакомой женщине за самогоном. Денег у нас уже не было, Раткевич взяла из дому четыре пакета сахара. Женщина эта проживает в шестьсот третьем микрорайоне. Дома мы её не застали, на обратном пути встретили Галкиного сожителя Александра Кононенко, снова пошли с ним за самогоном к другой женщине. Та, другая, была дома, и мы купили у неё два литра самогона, отдали четыре пакета сахара, и шесть рублей нам Кононенко добавил. Вернулись к Ивану с Ларисой. Это было примерно половина девятого. Сели и выпивали впятером: я, Иван, Галка Раткевич, Саша Кононенко и наша мама, а Лариса ещё лежала в комнате и не выходила. Мать выпила сто грамм самогона, её снова развезло, и Кононенко с Иваном буквально отволокли её спать. Продолжали распивать спиртное вчетвером, начали танцевать. До этого – до начала танцев – Иван относил в спальню Ларисе сто граммов самогона. Танцевали, а потом и Лариса вышла к нам через двадцать минут. Внешне было видно, что все опьянели. Кононенко этот вначале стеснялся, затем стал раскованный, вроде как он всю жизнь был в нашей квартире. Галка Раткевич, та была сильно пьяна и если прислонялась к стенке, то с трудом от неё могла оторваться. Иван стал такой с синевой в лице, что характерно для него, когда он перепьёт. Лариса – та постоянно улыбалась, это тоже для неё характерно при опьянении. Я тоже была хорошая, но всё соображала. Потом Иван и Кононенко вдруг сели проверять, кто кого на руку поборет, и Кононенко положил Ивана, тот заметно расстроился и, выходя из-за стола, с раздражением заметил: “Силён, силён”, – и некоторое время ходил молча по комнате. С чего началась ссора, я не знаю, я была на балконе, курила. Вернулась на кухню, а там уже дрались кулаками Кононенко и Иван. Кононенко повалил Ивана на пол и стал бить ногами по корпусу. Я так поняла, что Иван несильно заехал Галке Раткевич по морде, а она позвала на помощь Кононенко. Во время первой драки Иван за нож не хватался, он лежал на столе. Нож обыкновенный, кухонный, с белой пластмассовой ручкой. Длиной сантиметров тридцать.

Мы с Ларисой растащили Ивана и Кононенко, Лариса увела Ивана в комнату, Мариша убежала к соседке тёте Рае, что проживает в квартире в этом же тамбуре. Я сказала Кононенко и Раткевич, мол, пойдёмте к вам, у меня есть ещё стакан самогона – выпьем на троих у вас. Мы пошли к ним и там допили самогон и про ссору не вспоминали. Я вернулась к Ивану и Ларисе, и Мариша тоже. И вот с этого момента я уже время точно не ориентирую. Мы как-то все заметили, что Ивана в квартире нет, и ножа на столе тоже нет. И тут я услышала крик Галки Раткевич, Лариса первая побежала, я за ней. В тамбур высунулась из-за двери Райка. Она говорит: “Я мужа на третью смену отправляла, возвращалась и вижу – Иван с ножом звонит в дверь к Раткевич и матерится. Тут дверь как открылась, там какой-то мужик полураздетый, Иван толкнул его, и они ввалились в квартиру Раткевич”.

И тут крик жуткий, явно голос Кононенко:

– Больно, не надо!

Иван ему отвечает:

– Допросился! Допросился!

Затем я услышала Ларису:

– Ой, Ваня, что ты делаешь, хватит, хватит, ты и так его убил!

А Иван отвечает:

– Ничё, бычара здоровый, выдержит!

Я открываю дверь и вижу: в коридоре ползёт на боку Кононенко – по-моему, на правом боку, я точно не могу утверждать. У него всё было в крови, и к чему он ни прикасался, становилось в крови. Он был в трусах, джинсовых брюках, но они были надеты брючиной только на одну ногу. Рядом визжала Галка Раткевич:

– Саша, Саша!

А Лариса плакала:

– Что ты наделал, Ваня?! Ты его убил, что это будет?!

Я с Ларисой, мы схватили Ивана и вытолкали его в тамбур. Там Лариса, я уже не знаю как, у него нож отобрала, завела в квартиру, он там ещё поматюкался и постепенно затих, уснул. Я вызвала скорую помощь. Где-то минут через десять приехала машина. Я заглянула к Раткевич, а там медсестра что-то делала с раной на груди у Кононенко и всё просила Раткевич успокоиться, а врач сказал, чтобы я закрыла дверь. Затем я через несколько минут заглянула – врач делал Кононенко искусственное дыхание, потом посмотрел на его зрачки и сказал: “Всё, готов”, – а Галка прислонилась к стене и как собачка тоненько завыла.

Я вернулась и говорю Ларисе:

– Умер.

Лариса как заплачет, а Мариша, та стала на голове волосы рвать. Я схватила её, дала по щеке, чтобы привести в себя. Она немного успокоилась и говорит:

– Теперь его посадят, не будет у меня папочки, и мамочка одна останется.

Я сказала:

– Не плачь, слава богу, тётка у тебя ещё живая, не пропадёшь…

5

Здание общежития “Технолог”, что при политехническом университете, четырёхэтажное, из тридцатых годов, с длинными коммунальными этажами и скрипучими дощатыми полами. Стены словно водорослями обросли мутно-зелёной и скользкой краской. В “Технологе” проживает Лисковец Ольга, ей двадцать четыре года, она студентка пятого курса факультета машиностроения. Лисковец среднего роста, худая, волосы русые, глаза светлые, ресницы и брови жёлто-травяного оттенка. Первое, что запоминается при поцелуе с Лисковец, что у неё необычайно твёрдые губы.

Семиэтажный “Пищевик” принадлежит институту общественного питания. Это относительно новое здание – с лифтом и гладкими бетонными коридорами. В “Пищевике” всё однотипно: комнаты, двери, лестницы, коридоры, даже в туалетах и раковинах на стоках везде одинаковые рыжие узкие подтёки, как хвост таксы. Общежитие словно бесконечно отражается в самом себе. В одной из многочисленных комнат “Пищевика” живёт Евгений Савчуков, студент четвёртого курса отделения холодильных установок, ему двадцать один год. Савчуков высокий брюнет, глаза у него серые с пушистыми ресницами, крылатые брови, вечно замёрзшие покрасневшие пальцы с холёными ногтями, и кроме прочего, у Савчукова обаятельный грудной смех.

Два здания, “Технолог” и “Пищевик”, находятся на расстоянии десяти минут небыстрой ходьбы. Лисковец и Савчуков знакомятся в начале сентября на дне рождения Теренчук Ирины, проживающей в одной комнате вместе с Лисковец. Есть ещё и третья соседка – Головацкая Тамара. Ирина и Тамара – одна бабья порода, с большой грудью и тяжёлым низким крупом. Они похожи, как сёстры, обе заплетают чёрно-смоляные волосы в толстые косы и везде ходят парой. Савчуков случайно попадает на день рождения в сопровождении нескольких приятелей из “Пищевика”. Этим же вечером между Савчуковым и Лисковец завязываются отношения.

До середины декабря Савчуков часто навещает Лисковец в её комнате общежития “Технолог”. Иногда Лисковец приходит к Савчукову в “Пищевик”. В десятых числах декабря Лисковец констатирует менструальную задержку в две недели. Она немедленно сообщает об этом Савчукову, тот обещает, что, если Лисковец беременна, они через какое-то время зарегистрируют брак.

В один из дней середины декабря в “Пищевике” Лисковец застаёт Савчукова в компании с Александром Катричем – соседом Савчукова – и двумя незнакомыми девушками. Все выпивают, Катрич тренькает на гитаре. Лисковец требует, чтобы Савчуков ушёл с ней, но Савчуков отказывается, предпочитая остаться со своим приятелем и девушками. Лисковец злится и уходит в “Технолог” одна. Она ждёт, что Савчуков придёт вечером просить прощения, но Савчуков не появляется.

Лисковец вечером распивает с соседками Головацкой Тамарой и Теренчук Ириной две бутылки портвейна. Пьяная Лисковец оступается на лестнице и падает. Ночью у неё открывается маточное кровотечение. Лисковец доставляют в гинекологическое отделение родильного дома № 27, где она проводит неделю с небольшим. Савчуков не навещает Лисковец в больнице. Лисковец обижена. Она считает, что именно из-за скандала с Савчуковым у неё произошёл срыв, хотя врачи не говорили ей о том, что она вообще была беременна. Все больничные дни Лисковец жалуется соседкам по палате на своего жениха.

Выписавшись из больницы в конце декабря, Лисковец безнадёжно ждёт Савчукова. Доходят слухи, что Савчуков на праздники уехал к родне в Сумы. Новый год Лисковец встречает в компании Теренчук, Головацкой и других соседей по общежитию. В праздничную ночь Лисковец депрессивно-кокетлива и заигрывает с парнями – многие в тот вечер познают деревянную твёрдость её губ.

Тринадцатого января вечером за столом в разговоре с Головацкой Тамарой на вопрос, не знает ли она, куда подевался Савчуков, Лисковец сообщают, что Савчуков уже вернулся, но идти к нему не стоит, потому что Савчуков, пока гостил в Сумах, женился. При этом Головацкая философски по существу, но грубо по словам добавляет, что Савчуков, видимо, из той породы мужиков, которые спят с одними, а женятся на других. Говорит она это негромко, чтобы за столом никто не услышал.

Лисковец бледнеет, выходит из-за праздничного стола и несколько часов бродит по коридорам “Технолога”, словно кто-то невидимый водит её за руку. Она возвращается к себе. Головацкая Тамара прилегла – завтра у неё ранний подъём, гости разошлись, в комнате не спит Теренчук Ирина. Лисковец просит у Теренчук нож. Лисковец и раньше одалживала у соседки различные кухонные принадлежности. У Теренчук всего два ножа: маленький, с латунными заклёпками на деревянной ручке, – для чистки картофеля, и большой, с клинком больше двадцати сантиметров с выбитой надписью “НЕРЖ”, подтверждающей, что лезвие сделано из нержавеющей стали, – им соседки круглый год разделывают мясо, а летом ещё режут арбузы. На белой пластиковой рукоятке имеется также чёрный обугленный шрам – нож когда-то забыли на сковородке, и раскалённый обод оплавил пластик. Теренчук спрашивает, какой нож нужен, и Лисковец просит тот, который побольше. Лисковец одевается и незаметно прячет нож лезвием вниз в правый карман своей дублёнки, при этом лезвие прорезает карман и уходит в подкладку, а ручка ножа удерживается в кармане. Лисковец говорит, что выйдет прогуляться. Для себя она первоначально решила, что хочет всего лишь услышать правду от самого Савчукова.

Лисковец приходит в общежитие к Савчукову и находит его в комнате 132, где он выпивает с друзьями. Лисковец ещё в коридоре слышит гитару Катрича, знакомый грудной смех Савчукова и исполнятся жестокой решимости. Она стучится, затем просит Савчукова на пару минут поговорить. Савчуков, улыбаясь, следует за ней на лестничную клетку. Савчуков спрашивает у Лисковец, как дела, и поздравляет с прошедшими праздниками. Лисковец ждёт, пока пройдут студенты, а потом задаёт главный вопрос:

– Правда женился?

– Да, – кивает Савчуков, – а что?

Получив удовлетворительный ответ, Лисковец выхватывает из кармана нож. Её душа в этот момент любуется своей хозяйкой. Лисковец, чтобы окончательно угодить душе, бьёт Савчукова ножом сверху вниз, особо не целясь, просто в грудь. Савчуков тонко тявкает от боли и смерти. Падая, он сам освобождает себя от ножа. Лисковец бежит по лестнице, на одном из нижних этажей она выбрасывает нож в мусоропровод, после чего возвращается в “Технолог”. Она заходит в свою комнату и сообщает Ирине Теренчук, что убила человека. Теренчук не верит, но на всякий случай будит Тамару Головацкую. Когда Тамара просыпается, Лисковец повторяет, что зарезала человека, и этот человек – Евгений Савчуков.

– Хоть одному отомстила, – она показывает на себе, куда пришёлся удар, и хвастливо добавляет: – Жить не будет!

От этих слов впечатлительной Головацкой становится плохо, и Теренчук вызывает две скорых помощи: одну машину потерявшей сознание Головацкой и вторую – к “Пищевику” для возможно раненого Савчукова.

Через полчаса возле комнаты Лисковец уже столпились почти все жильцы блока. Кто-то из соседей сообщает Лисковец, что за ней пришли работники милиции. Лисковец сразу признаётся, что орудием убийства является нож и что она выбросила его в мусоропровод.

К приезду скорой Савчуков уже умирает. Врач, осмотрев труп, докладывает милиции, что прободение такого крупного сосуда, как лёгочная артерия, обычно заканчивается смертью. Нож, которым совершено убийство, обнаруживают в мусоре.

Дело рассматривается в рекордные сроки, благо всё предельно ясно. Лисковец пытается оправдать свой поступок ревностью и состоянием аффекта. Суд приговаривает Ольгу Лисковец к двенадцати годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима.

По делу об убийстве Савчукова Е.Т. также заявляется гражданский иск. Суду представлены квитанции о погребении Савчукова Е.Т.: вещи для погребения: костюм, сорочка, туфли, гардинное полотно, атлас – на сумму 314 рублей; стоимость поминальных обедов – на сумму 1200 рублей; гроб и транспортировка покойного в Сумы – 101 рубль 38 копеек; венки – 223 рубля 60 копеек; оркестр – 85 рублей; замена гроба в Сумах – 40 рублей; бальзамирование – 50 рублей; изготовление памятника и ограды – 1147 рублей; проживание в гостинице родителей и сестры покойного – 60 рублей 50 копеек; оказание юридической помощи – 100 рублей; проезд из Сум по вызову следствия и суда – 148 рублей, а всего подлежит взысканию 3469 рублей 48 копеек.

Суд постановил: гражданский иск удовлетворить в полном объёме, вещественные доказательства, а именно куртку с ножевым порезом, принадлежавшую покойному Савчукову Е.Т., вернуть потерпевшей Савчуковой А.Н.; кухонный нож с белой ручкой и надписью на клинке “НЕРЖ” уничтожить.

Малиновое

Позднякову восемнадцать лет, он невысок и по-мужицки коренаст. На нём летняя шёлковая рубашка с золотым узором из арабских запятых, спортивные штаны “Пума” – красное с синим – и стоптанные, как копыта, кроссовки. Коротко остриженная голова Позднякова формой тяготеет к оплывшему кубу, в профиль Поздняков похож на удивлённую свинью, а если смотреть анфас, у него младенческий вздёрнутый нос, наливные щёки и в уголках маленьких пасмурно-серых глаз точно закисли хлебные крошки.

Поздняков сидит на лавочке в тополиной посадке, что рядом с высотками, и внутренне хохочет, вспомнив детскую переделку песни из мультфильма про енота. “От улыбки лопнул бегемот, обезьяна подавилася бананом”, – мысленно напевает Поздняков и сам вдруг свирепеет от осознания вопиющей инфантильности своего чувства юмора.

Мимо Позднякова в недобрый для себя час идёт Бавыкина пятнадцати лет, проживающая через два дома от Позднякова. Тонкие её каблуки вязнут в мягкой после вчерашнего дождя земле. У Бавыкиной простенькое, с ускользающей миловидностью личико, закрученные химическими пружинками кудри схвачены на макушке красной заколкой. Бавыкина одета в белую блузку, сквозь которую просвечивает кружевной лифчик, чёрную мини-юбку и лосины малинового цвета с искрой.

– Э! – обращается к Бавыкиной Поздняков. – Э-э!

Поздняков провожает взглядом сверкающие лосины, чувствуя, как в голове разливается густой малиновый зов. Поздняков поднимается с лавочки, в два шага настигает Бавыкину и цепко прихватывает чуть выше кисти.

– Ты чё, деловая? – хмуро спрашивает Поздняков. – Я чё, за тобой бегать должен?

Бавыкина не отвечает, только морщится и пытается высвободить руку.

– Тебя Оля зовут, да? – знакомится ближе Поздняков. – А меня Саша, ты в сто тридцать второй учишься? – Бавыкина кивает.

До конца посадки ещё слишком далеко и, как на беду, ни одного прохожего. Поздняков начинает уверенно забирать в сторону, лёгкая Бавыкина болтается у него на буксире.

– Я вот тоже в сто тридцать второй учился, – он оборачивается. – У вас кто классная?

– Ида Матвеевна… – отвечает Бавыкина.

– А, Ида-гнида, – вспоминает Поздняков, потом говорит: – Пока я в тюрьме сидел, от меня девушка ушла…

Бавыкина испуганно прислушивается, Поздняков на ходу выдумывает новую историю:

– С друганом встретили сегодня двух халяв, хотели снять, туда-сюда, а они нас прокинули… У тебя есть парень? – Поздняков напоследок задаёт существенный вопрос.

Бавыкина прикидывает, как лучше соврать, чтобы отпустили, и теряет время на ответ.

– Значит, нету, – Поздняков волочёт Бавыкину через посадку к своему дому – он уже виден за тополями.

– Меня мама ждёт, – хнычет Бавыкина, – мы собираемся уезжать!

Поздняков выводит Бавыкину прямо к высотке. Подъезд чёрного хода пахнет мусоропроводом и мочой. Бавыкина тоскливо просит:

– Ну отпусти, ну пожалуйста, – и упирается туфлей в ступеньку. Поздняков резко дёргает, так что у Бавыкиной под юбкой трещат лосины. Бавыкина угрожает: – Я позову!

Поздняков вполсилы бьёт Бавыкину локтем в живот, та охает и замолкает.

В подъезде Бавыкина почти не сопротивляется, лишь уговаривает отпустить, но малиновое состояние совсем оглушило Позднякова. На лестнице он придумал более удобный способ транспортировки. Теперь он пристроился чуть сзади Бавыкиной, обхватил за талию левой рукой, а правой жёстко стиснул за предплечье; если Бавыкина начинает сопротивляться, он жарко шепчет:

– На чердак отвезу, изобью, будешь лежать, никто не найдёт! – и дополнительно подгоняет Бавыкину пинком под ягодицы. От каждого такого толчка Поздняков чувствует, как из колена в пах перекатывается стонущий зудящий ком.

Квартира на четвёртом этаже. Родителей нет, уехали к бабке в деревню. Поздняков, удерживая Бавыкину, достаёт ключ и отпирает дверь. Затолкнув Бавыкину в коридор, он быстро закрывает оба замка и сообщает:

– Что смотришь? Раздевайся!

Бавыкина мотает головой. По напудренным щекам текут крошечные белые слёзы.

– А я не про одежду. Я про обувь, – издевательски шутит Поздняков. – Ты же к людям в дом зашла! – Бавыкина покорно снимает туфли.

Пол в прихожей покрыт линолеумом. На стене напротив вешалки ржаво-коричневая чеканка с восточной женщиной и пейзаж из прессованной соломы: дом, плетень и журавль. Поздняков тем временем жадно изучает босые ступни Бавыкиной, полустёртый красный лак сохранился только на ногтях больших пальцев. Поздняков видит в этом оттенки собственного малинового дурмана и сатанеет.

Он тянет Бавыкину через гостиную в свою комнату. Там письменный стол, шкаф для одежды и кровать. Над кроватью старый постер группы “Наутилус”, прибитый в трёх углах канцелярскими кнопками, а в четвёртом уголке дырка, как в пустой мочке уха. Поздняков снова кричит Бавыкиной:

– Раздевайся!

Та всхлипывает и говорит:

– Не буду! Я ещё девочка!

– Тебе сколько лет? – презрительно спрашивает Поздняков. – Пятнадцать? Я знаю, которым по четырнадцать и они не девочки… – Он хмурится: – Считаю до ста, давай сама, иначе хуже будет…

Бавыкина, не раздеваясь, беззвучно плачет.

– Будешь реветь, вообще убью, – пугает Поздняков, потом вслух отсчитывает время: – Сорок два, сорок три… – оторвавшись лишь для того, чтобы вставить подслушанную где-то фразу: – А мне людей не жалко, мне зверей в зоопарке жалко, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…

Поздняков бросает на полдороге счёт, сильно толкает Бавыкину, та вскрикивает и опрокидывается на кровать. Пока она в голос рыдает и, насколько возможно, мешает раздеть себя, Поздняков деловито срывает с неё лосины, юбку, блузку, лифчик и трусы. Через минуту Бавыкина полностью голая лежит на спине, прикрывая одной рукой густо-русый лобок, а другой – увесистые деревенские груди.

Поздняков стягивает штаны вместе с трусами. Он до крайности возбуждён, но при этом у него плохо стоит. Правой рукой Поздняков дрочит, а левой люто мнёт – Поздняков называет это “мацать” – лобок Бавыкиной, та корчится и визжит, но больше от страха, чем от боли.

– А теперь раздвигай, быстро! – Поздняков сильно стискивает лобок, Бавыкина вскрикивает, поджимает к животу ноги. Малиновое в мозгу лопается, Поздняков кончает тонко и длинно, так что отдельные брызги приземляются на лицо Бавыкиной. Она вскрикивает и утирается. Поздняков хрипит от досады и дважды бьёт Бавыкину по белым колышущимся ногам:

– Сука такая, нарочно, блядь!

Бавыкина кашляет и хохочуще плачет. Поздняков видит свои мутные капли на ступнях Бавыкиной, её большие пальцы с облезшим лаком, и у него снова встаёт. Поздняков выхватывает из-под кровати маленькую чугунную гантель и, замахнувшись, кричит:

– Видишь? Если дрыгнешься, я тебя этим вырублю! – Поздняков кладёт гантель на пол и для острастки отвешивает Бавыкиной оплеуху.

Бавыкина от испуга каменеет. Она уже не издаёт ни звука, когда Поздняков разводит ей ноги и, чуть потыкавшись, начинает в ней двигаться. Бавыкина, которой всё-таки больно, – она не обманывала, она девочка – понимает, что теперь снова можно плакать, а гантелью бить уже не будут. Она тихонько поскуливает и комкает ладонями плед. Поздняков, раскачиваясь, терзает груди Бавыкиной, через минуту с шипением кончает.

Поздняков вскакивает и стаскивает Бавыкину с кровати. На светлом шерстяном пледе, в месте, где находились бёдра Бавыкиной, растеклось кровавое пятно.

– Насвинячила, – шепчет с ненавистью Поздняков, думая о том, какую рожу при виде пятна скорчит мать, когда вернётся от бабки. – Вот целка сраная…

Он за руку волочит Бавыкину, та мокро шлёпает босыми ногами, точно идёт по лужам, и гундосо плачет. Поздняков грозит:

– Заткнись, а то вообще убью!

Поздняков заталкивает Бавыкину в ванную:

– А ну подмывайся, или я не знаю, что с тобой сделаю!

Бавыкина включает тёплую воду и затирает натёкший кровавый лампас на внутренней стороне бедра. Окрашенное малиновым, медленно вытекает тягучее поздняковское семя, вызывающее в Бавыкиной такое отвращение, что она не может смыть его рукой, а только поливает из душа, а потом горстями плещет мыльной водой себе между раскоряченных ног.

В квартиру звонят, и от трелей звонка у Бавыкиной дрожит сердце; на секунду заглядывает Поздняков, показывает кулак:

– Пикнешь – убью! – и, закрыв снаружи ванную, идёт узнать, кто пришёл. Бавыкина смутно слышит разговор Позднякова, он долго с кем-то общается через дверь. Бавыкина верит его угрозам и молчит.

Возвращается Поздняков. Он сдёргивает с Бавыкиной полотенце, в которое она завернулась, и снова ведёт в комнату. Бавыкина видит на ковре свои раскиданные вещи, наклоняется, чтобы подобрать трусы. За спиной раздаётся голос Позднякова:

– Команды одеваться не было! – Бавыкина покорно роняет трусы.

Поздняков подходит к Бавыкиной и начинает выкручивать ей грудь. Щипки вспыхивают малиновыми пятнами. Поздняков давит на плечи Бавыкиной, усаживая на кровать, стягивает с себя трусы. Теперь Бавыкина может это хорошо рассмотреть: короткий, толстый, какой-то рыжий, и ещё от него резко пахнет сухим кошачьим кормом.

– Или не уйдёшь! – предупреждает Поздняков.

Бавыкина отказывается сомкнутым мычащим ртом. Поздняков давит пальцами на сочленение скул Бавыкиной, так, что её губы собираются в сморщенный поцелуй. Бавыкина трясёт головой, Поздняков лезет под кровать и снова достаёт гантель. Левой рукой он прихватывает Бавыкину за затылок.

В широко оскаленном рту Бавыкиной излишне свободно, между нёбом и языком чавкает и булькает, взбитая медленная слюна стекает пузырями по подбородку, Бавыкина задыхается и кашляет. Поздняков сладострастно кряхтит. Бавыкина, почуяв ртом брызнувшее из Позднякова, мычит и срывается с места. Она едва успевает добежать до раковины, там её рвёт.

Поздняков, закатив под кровать гантель, подбирает одежду Бавыкиной, подносит к ванной, швыряет на пол и разрешает:

– Одевайся!

У Бавыкиной опухшее и заплаканное лицо. Она надевает трусы, лифчик, юбку, блузку и лосины. Поздняков, подойдя к двери, смотрит в глазок, говорит:

– Попробуй кому-нибудь расскажи, сразу найду и убью, – после чего открывает дверь. Бавыкина опрометью бежит вниз по лестнице.

На улице она сталкивается со своей знакомой Яной Черных. Худая и остроносая Черных спрашивает:

– Что случилось?

Бавыкина огрызается:

– Ничего! Отстань!

Любопытная Черных увязывается за Бавыкиной:

– Я же вижу… Что-то плохое, да? Тебя обидели?

– Меня изнасиловали! Поняла?! Теперь довольна?! – психует Бавыкина, брызжет слезами и стремглав несётся к своему дому. Черных зачарованно смотрит ей вслед и соображает, в какую сторону пойти, чтобы разнести новость про Бавыкину.

Поздняков некоторое время убирается в своей комнате. Потом, чувствуя потребность в общении, выходит во двор. Возле подъезда из взрослых мужиков только сосед с третьего этажа. Он в майке, синих с фиолетовыми пятнами растянутых штанах, шлёпанцах на босу ногу, и зовут его дядя Гена. Поздняков раз за разом угощается вонючей “Примой” и ведёт степенный мужской разговор.

– Я, дядь Ген, на следующий год “Ниву” думаю взять, подержанную, – сочиняет Поздняков. – По нашим колдобинам “Нива” – самое то…

Неожиданно для Позднякова на дороге появляется Бавыкина с матерью, женщиной лет сорока, в джинсовой юбке и вязаной кофте. Ещё издалека Бавыкина-старшая начинает заливисто поносить Позднякова:

– Вот ты где, мразь! – Она потрясает воздетой рукой, голос дребезжит от гнева: – Дрянь! Дрянь! Дрянь!

– Чё вы на меня орёте? – Поздняков презрительно осанится. – Вы на свою дочку лучше поорите!

– В тюрьме сгниёшь! Понял?! – рокочет старшая Бавыкина. – Дегенерат! Подонок!

– А мне что в армию пойти, что два года отсидеть! – со смехом сообщает на публику Поздняков, но дядя Гена почему-то не весел, он качает седой головой, цыкает, посылает тугим пальцем в кусты чадящий окурок.

– Сядешь, дрянь, за изнасилование на десять лет! – кричит напоследок старшая Бавыкина. – Помяни моё слово! – Мать и дочь разворачиваются и уходят.

Дядя Гена смотрит на Позднякова как на заразного, с удивлением и испугом.

– Если на “Ниву” скопил, – торопливо лопочет дядя Гена, прильнув к маленькому и круглому, словно баранка, поздняковскому уху, – то бегом бежи за этими двумя, в ножки падай, вдруг ещё получится договориться, чтобы они деньги взяли и заявление не писали. Иначе хана тебе. На десять лет, мож, и не посадят, а семёрик точно схлопочешь, с этим по закону строго…

– Дядь Ген, чё ты такое выдумал, – беспечно удивляется Поздняков, – какие на хер семь лет?! Чё ты бармалеек всяких слушаешь?! Семёрик?! Скажешь тоже… – Он хмыкает, на свином лице его расправляется недоверчивая улыбка, но сосущая червивая жуть уже понемногу гложет оробевшее сердце Позднякова, августовский вечер студён, и малиновые небеса рдеют грозным карающим багрянцем.

Овод

Стрелу с Гончаром забили на остановке, где перекрёсток улицы Сахарова и проспекта Пятидесятилетия ВЛКСМ, Гончар говорит: “Поехали хаты прозванивать?” – я: “Ладно”, – попиздовали на круг 600 микрорайона, ходим по домам, прозваниваем двери, обычно Гончар, а я на пролёт внизу, но были случаи, когда и вместе звоним, если спрашивают: “Кто?” – Гончар сразу: “Можно Марину?” – нам отвечают, что такая здесь не живёт, мы: “Извините”, – и уходим, ну и так до самой девятиэтажки, за которой школьный стадион, мы с Гончаром поднялись на последний этаж, квартира слева, обычная дверь с чёрным дерматином, звоним долго, никто не выходит, тогда Гончар открывает своими ключами, у него есть такая связка ключей, что на любые замки подходят, где-то ему слесаря выточили, и мы оба зашли вовнутрь, в прихожей висит шинель военная с погонами подполковника Советской армии и женский плащ болоньевый, и много обуви на полу, но стоптанной, и тапки всякие домашние, я сразу в спальню, возле левой стены у окна тумбочка с зеркалом, смотрю в верхнем ящике: обручальное кольцо, перстень-печатка, женские электронные часы с позолоченным браслетом – взял, Гончар заглянул: “Косметику женскую тоже, сеструхе подарю”, – помаду, духи “СССР – Франция”, набор теней, состоящий из трёх цветов, и медный браслет в виде змеи, цепочку серебряную, затем я пошёл в зал, где Гончар был, там ещё сервант, лакированный под орех, и в баре коньяк “Чайка” три звезды, две шампанского “Советского” и ликёр, названия я не помню, всё это Гончар сложил к себе, и больше брать нечего, Гончар ещё бросил в сумку три детские игрушечные машинки импортные в прозрачной упаковке, а в серванте полка, и на ней три книги: “Овод”, “Кулинария” и ещё книга с оторванным корешком, я вообще-то редко читаю, но взял, Гончар сильно удивился, а я говорю: “А тебе зачем машинки?” – и я ещё “ТДК” аудиокассету нашёл на кухне, на кассете сверху ничего не было написано, я на всякий случай прихватил, чтобы потом нормальную музыку записать, если на ней плохая музыка, и мы дверь захлопнули, сразу пошли на стадион и там выпили “Чайку”, Гончар говорит, золото надо быстро сдать, на ул. Карла Марла возле кинотеатра “Юность” есть скупка, поехали туда, дали нам за золото сто семьдесят рублей, ещё выпили ликёра, что в квартире взяли, а шампанское занесли Гончару домой, чтобы ему было на праздники, а с книжками странно получилось, без корешка которая, я на стадионе выкинул, “Кулинарию” оставил у Гончара для матушки его, а “Овод” этот оказался каким-то липучим, его всё время приходилось держать, и рука была занята, так я и ходил с “Оводом” и в скупку, и везде, примерно в половину шестого Гончар говорит: “Пойдём к универсаму, там ждёт Зайцев”, – про которого я знал только, что он Зайцев, но не общался с ним, я согласился, и мы пошли к универсаму, примерно в шесть часов, зашли в кафе универсамовское, я выпил стакан берёзового сока, купил пачку “Родопи”, а затем мы вышли на улицу, сначала Гончар, потом я, и тогда я увидел, что Гончар уже разговаривает с Зайцевым, на котором был спортивный костюм дутый синий и чёрные туфли, а у Гончара туфли были тёмно-коричневые “Саламандра”, и брюки серого цвета с люрексом, и куртка джинсовая, а я был одет в серую куртку, джемпер чёрный с белыми клеточками, брюки светло-коричневые и румынские туфли чёрного цвета, вот я вышел из кафе и увидел, Гончар разговаривает с Зайцевым, о чём они, я не слышал, Зайцев спросил: “Что читаем?” – я сказал: “Овод”, – и начал тереть с пацанами из нашего района, вернее, я только знал, что они из нашего района, а по именам и где они живут, я не помнил, Гончар и Зайцев поговорили, и Зайцев сказал, надо купить бухла, и мы пошли в магазин, тот, что на предпоследней остановке от трамвайного круга, это было часов семь, когда мы уже шли от магазина, то встретили Севу, зовут его Сашей, а фамилия Севашов, сокращённо Сева, я с ним никаких отношений не поддерживал, только раньше видел на районе, а Гончар знал его и предложил Севе пойти с нами выпить, а Сева сказал, что они тоже выпивают, вместе с ним был ещё какой-то пацан, который был старше Севы, и как его зовут, я не запомнил, кажется Олег, и этот Сева сказал нам, что они где-то недалеко сидят, что у них есть две бутылки водки, и предложил пойти с ними, после чего мы впятером решили к садику за универмагом “Океан”, там лежит бревно из тополя, мы подошли туда, на бревне сидели две взрослые женщины за тридцать, внешности я не запоминал, кроме них ещё один дядька немолодой, и, когда мы подошли к ним, Сева стал разливать водку, после чего мы все, кто там находился, выпили две бутылки водки, которые были у Севы, и одну бутылку “Агдама”, которая была у нас, после чего у нас осталось две бутылки “Агдама”, и бабы говорят Севе пойти купить ещё водки, мы пошли, а все другие и Олег этот остались возле садика, но рабочий день закончился и магазин закрылся, мы снова вернулись, а на бревне уже никого не было, бабы с дядькой свалили вместе с нашим “Агдамом”, и мы тогда пошли к булочной, расположенной возле круга девятнадцатого автобуса, завернули за угол, Гончар и Зайцев куда-то ссать ушли и как пропали, а мы с Севой остались, я сказал, что могу залезть в булочную, “Оводом” разбил стекло и залез, зачем – не знаю, но когда я залез, Сева, который стоял возле окна, сказал мне, чтобы я взял со стола магнитофон переносной “Весна”, я вылез и вспомнил, что у меня была кассета в кармане куртки, я её вставил и включил, но в магнитофоне сели батарейки, и я не узнал, что записано, чуть прошли, я Севе: “Блядь, я «Овода» на столе забыл”, – вернулись, только Сева над ухом нудил – зачем да зачем: “Надо!” – я сказал, забрал “Овода”, и мы пошли к дому 23 по улице Матросова, где проживает Света Лазарева, с которой я встречаюсь и поддерживаю интимные отношения, мы пришли во двор, я подошёл к лавочке, там сидела Света и ещё кто-то из пацанов, кто именно, я не помню, когда мы стали подходить к лавочке, Сева, обращаясь ко мне, сказал: “Что это за пидараска сидит?” – я ответил, это моя девушка и он своими словами оскорбил её, и ещё я сказал ему, чтобы он извинился, но он не стал извиняться, тогда я предложил ему отойти и поговорить, мы отошли в сторону, я подумал, нужно что-то положить, “Овод” был в левой руке, и я поставил на землю магнитофон и ударил Севу кулаком правой руки по левой части лица, но я ударил несильно, мы с ним даже стали разговаривать, я подобрал магнитофон, и мы снова стали подходить к лавочке, и в этот момент Сева опять сказал обидное, что у Светы ништяк короткий, я спросил: “Это как?” – а он ответил, ништяк – это промежуток между ртом и носом, после чего я ударил своим лбом по его лицу, но неэффективно, я опять поставил “Весну” и правым кулаком по левой скуле ему два раза, но как-то не получалось, бил плохо, и все видели, что я плохо бью, у него лицо только тихо хрупало, как если на капусту квашеную слегка надавить, я понимал, это “Овод” в руке конкретно мешает, а куда его уже деть, некуда, я ударил ещё раз, Сева упал возле лавочки, а я начал ему наносить ногами, первый удар я подъёмом правой ноги по лицу, по средней части, примерно в переносицу, Сева лежал на боку, затем я снова ногой, на этот раз левой по нижней части лица, во что именно, я не рассмотрел, кажется в подбородок, он пытался переворачиваться, но я снова возвращал его в исходную позицию и два раза ещё подъёмом правой ноги по боковой нижней части лица, он так: “О-о-о”, – застонал, тогда я нагнулся над ним, но мне показалось, я даже ничего ему не рассёк, крови совсем нет, я в сидячем положении кулаком правой руки его в область левого уха, и тоже неудачно, несильно, и вдруг увидел, Света куда-то ушла, но сидят малолетки и обсуждают, как я бью, и я встал и снова Севу ногой, он головой цок об лавочку, и тогда я увидел, что под затылком у Севы кровь, и тут появился мужик, внешности которого я не запомнил, я решил попросить у него закурить, и, очевидно, я сказал ему что-то обидное, потому что он стал ругаться, что вызвал милицию, и, главное, держит меня за руку, я ударил его, а он меня, я вырвался, хватаю магнитофон и начинаю убегать, затем я нечаянно упал, выронил магнитофон, он об землю треснулся, и оттуда такими петлями тягучими завыл с кассеты Антонов: “Золотая лестница, золотая лестница!” – я поднимаюсь, в глазах муть, думаю, тут хоть бы “Овода” не потерять, снова бегу, мужик за спину меня ловит, я ему что-то говорю и сам не понимаю, что говорю, мне руку назад заламывают, а ноги такие тяжёлые, словно оторвались, я вдруг догадался: надо срочно книжку выбросить, чтобы освободиться, а этот “Овод” к ладони намертво прилип, и так мне странно, Светка под Антонова в свой подъезд по ступенькам, я ей: “Стоять, пидараска!” – она оборачивается, и у неё реально короткий ништяк, его просто вообще нет, Сева был прав, и тётка из первого этажа визжит как зарезанная: “Убили-и-и!” – а сирена так складно вместе с ней: “Дили-дили-дили!” – сзади малолетки хором, что менты приехали, а Светка уходит, её уже нет, и на асфальте возятся воробьи, серые, медленные, точно наломали куски хлеба, я нюхаю “Овод”, и он тоже пахнет кислым хлебом.

Предложение

Я окончила одиннадцать классов средней школы № 136 и в том же году поступила в банковский техникум, а в феврале 2001 года устроилась бухгалтером в ателье мод “Престиж”. И вот четвёртого ноября я получила очередную зарплату в размере пяти тысяч девятисот рублей. В тот же день после ателье я сделала небольшие покупки – водолазки себе чёрную и белую и бижутерию – и примерно в семь часов вечера решила заехать в кафе “Астра” на конечной 43-го автобуса. У меня была оставшаяся зарплата в сумме три тысячи триста двадцать шесть рублей. Только я зашла в вестибюль кафе, как ко мне подошли Бочаров Эдик, знакомый мне по микрорайону и школе, и ранее мне неизвестный Мигулин Алексей. Бочаров Эдик спросил, зачем я пришла в кафе, я ответила, что попить кофе. Мы стали курить, и кто-то из администрации сказал, что после нас придётся окна проветривать, и мы вышли курить в вестибюль. Мигулин со мной разговаривал о чём-то, спросил, вернее, сказал, что кофе тут плохое, потом Бочаров и Мигулин предложили поехать вместе с ними в ресторан, попить там хорошего кофе и нормально покушать, но я сказала, что спасибо, поеду домой. Я села на трамвай 18, и вместе со мной в трамвай зашёл Мигулин, а Бочарова я не видела. Мигулин пристроился возле меня в трамвае, и мы с ним так и ехали до остановки, где мне надо было выходить, – на Метростроевцев. Я вышла, Мигулин тоже, и в этот момент я увидела Бочарова, он просто был в другом вагоне. Я направилась домой, а со мной рядом шёл только один Мигулин и молчал, а уже возле дома Мигулин вдруг взял меня за руку и не хотел отпускать. В это время Эдик Бочаров позвал Мигулина, и Мигулин сказал, чтобы я никуда не уходила, а сам отошёл и стал общаться с Бочаровым. Я всё же стала направляться в подъезд свой, но это сразу увидел Мигулин, догнал меня, обнял за талию и повёл за дом, после чего долго уговаривал прогуляться с ним, и я согласилась, чтобы он в конце концов хоть бы отстал. Мы с Мигулиным пошли ходить по микрорайону до шестнадцатиэтажки возле ЖЭКа. Потом Мигулин купил в киоске на троллейбусной остановке бутылку “Амаретто”, пачку “Кента” лёгкого, шоколадный батончик и два стакана пластиковых, и мы с ним выбрали детскую площадку, где качели. Там мне Мигулин принялся рассказывать, что он недавно отсидел и что его бросила девушка, и мы немного выпили и покурили, после этого я ему сказала, что мне пора домой. Мигулин снова увязался за мной и, проходя мимо дома № 154 по улице Метростроевцев, затащил меня в подъезд. Он сказал, что на улице холодно и мы только погреемся. Я не хотела идти в подъезд, но всё-таки решила вместе с ним зайти. Мигулин предложил мне сесть в лифт, и мы поехали на двенадцатый этаж. Возле лестницы мы зашли с Мигулиным в какой-то тамбур, где было темно. Там Мигулин начал ко мне приставать, он расстегнул мой плащ, после чего прижал меня к стене. Когда Мигулин расстёгивал плащ, я его отталкивала и пыталась уйти, а когда он прижал меня за грудь и поцеловал шею, то я сильно перенервничала, и мне стало безразлично. Мигулин положил меня на пол и раздел полностью снизу. Я лежала на спине и не открывала глаз, пока он не закончил, потом я почувствовала, что Мигулин уже надевает мне колготки и трусы, я открыла глаза и обратила внимание, что Мигулин действительно почти надел на меня лежащую колготки, он слегка приподнимал мою спину и натягивал их. Было темно, и Мигулин не заметил, что я открыла глаза, а я видела, как он из кармана моего плаща взял кошелёк с тремя тысячами. И ещё триста двадцать шесть рублей там было. Я молчала, так как ещё не совсем пришла в себя от случившегося на полу. Мигулин посмотрел содержимое кошелька, после чего забрал оттуда деньги, а кошелёк бросил на пол и стал уходить. Я поняла, что Мигулин действительно забрал у меня деньги, приподнялась и взяла кошелёк, увидела, что там по-настоящему ничего нет, и сказала Мигулину: “А деньги?” – он мне ответил, что ничего не знает, вызвал лифт и уехал. Я взяла свою сумку и пакет с водолазками и подождала лифт, потому что Мигулин уехал на нём раньше. Лифт снова поднялся, и я на нём спустилась вниз и вышла на улицу, там уже никого не было. Я пошла домой и, когда мылась в ванной, заметила, что Мигулин понаоставлял мне на шее засосов. На следующий день я была дома, курила на кухне и в окно увидела, что на балконе квартиры Эдика Бочарова собирается компания, среди которых был и Лёша Мигулин. А до этого утром моя мама звонила крёстной, тёте Дине, в Белгород и после разговора, зная, что я получила зарплату, попросила отослать полторы тысячи рублей крёстной. Я не могла сказать маме, что у меня, как у лохушки какой-то, забрал деньги малознакомый Мигулин. Тогда я решила пойти на квартиру Бочарова, чтобы Мигулин вернул мне хотя бы полторы тысячи рублей. Примерно в начале четвёртого я подошла к квартире Бочарова и позвонила в дверь. Открыл Эдик Бочаров. Я, стоя на лестничной площадке, попросила позвать ко мне Мигулина. Мы немного ещё поговорили, и Бочаров через некоторое время разговора сам поинтересовался, не пришла ли я за деньгами. Я поняла, что Бочаров знает, что у меня Мигулин забрал деньги, и ответила Бочарову, что да, за деньгами, на что Бочаров заявил, что ему Мигулин сказал вчера, будто я сама дала деньги. Бочаров ушёл вроде позвать Мигулина, оставив дверь входную открытой. Я ждала, но Мигулин всё не выходил. По коридору мимо прошёл мой бывший одноклассник Саша Гончаренко, Малый его кличка, и, увидев меня, предложил зайти в квартиру. В зале я увидела компанию: три незнакомые мне девушки и примерно пять человек парней, среди них был этот Лёша Мигулин, Шумский Виталик, Саша Гончаренко, ну, который Малый, Хижняк Вова – кличка Батон и ещё два парня неизвестные, они сидели за столом, было спиртное и играла в магнитофоне группа “Руки вверх”, а Хижняк Вова ходил с “мыльницей” и всех фотографировал. Он мне тоже сказал, чтобы я не стеснялась и чувствовала себя как дома. Я прошла в залу и села за стол, потому что хотела поговорить с Мигулиным, но Мигулин делал вид, что не замечает меня и якобы не знает. После чего мне предложили выпить вина, но я отказалась пить и передала стакан Эдику Бочарову, продолжала сидеть за столом и ждала удобный момент остаться один на один с Мигулиным и не при всех сказать ему, чтобы он отдал мне хоть полторы тысячи рублей из тех денег, которые он в тамбуре забрал. Сидящий рядом Бочаров вдруг сказал, что ему надо со мной кое-что важное обсудить, и пригласил выйти в другую комнату. Я подумала, он хочет поговорить о деньгах, и спросила его в коридоре, придёт ли туда Мигулин, и он ответил, что да, придёт. Я зашла с Бочаровым в комнату. Мы сели на кровать, там на стене ещё были наклеены вкладыши от жвачек из серии про “Любовь это…” и каждому пацану был пририсован голый член, а девочке грудь и ручкой шариковой внизу дописано: “когда сосёт хуй”, “когда даёт в жопу” и тому подобное. Бочаров пояснил, что это комната его сестры, которой сейчас нет, она учится в другом городе, и это он так над ней пошутил. Затем Бочаров стал мне намекать, что я ему очень нравлюсь и я с ним должна договориться. Я ему сразу ответила отказом, что я ни о чём договариваться не буду. Бочаров сказал мне подождать в комнате и вышел. Я тоже хотела выйти, чтобы уйти, и в это время появившийся Хижняк Вова, это который Батон, он руками взял меня и со словом: “Куда?” – отодвинул от двери. Я ему ответила, что ухожу домой, а Хижняк повёл меня обратно в комнату и сам там же остался. Хижняк спросил меня, договорилась ли я с Бочаровым. Я не хотела общаться с Хижняком и молчала, после этого зашёл Бочаров, и Хижняк сказал, что я ломаюсь. Тогда Бочаров вдруг двинул меня кулаком под грудь левую, так что у меня перехватило дыхание. И в это время в комнату заглянул Мигулин и упрекнул Бочарова, что тот меня ударил, что можно и без побоев, на что Эдик Бочаров вдруг стал кричать, что она, то есть я, по-хорошему не понимает. Потом Бочаров сказал Хижняку ещё раз поговорить со мной, так как я по-хорошему не понимаю. После этого Бочаров и Мигулин, они вышли, и я осталась вместе с Хижняком. Я продолжала стоять и молчать, я чувствовала, они от меня не отстанут и будут добиваться своего. Хижняк всячески уговаривал, чтобы я не ломалась. Он попытался снять с меня кофту, я не позволила, и Хижняк тоже меня ударил, только в живот, и я даже присела на пол. Хижняк сказал, чтоб я вставала и не притворялась, что он бил не сильно. Я села на стул, потом заглянул Эдик Бочаров и начал спрашивать Хижняка, договорился он или нет, и сказал, что вчера я была с Мигулиным и вела себя нормально. Тут в комнату зашли Шумский Виталик и Мигулин Лёша. Шумский стал мне объяснять, что я не выйду отсюда просто так, в том смысле, что я должна по-хорошему. Потом Шумский сказал: “Даю пять минут времени на обдумывание”. Я отказывалась, говорила, зачем это вам надо, тогда Шумский сказал, что всем, кто стоит в комнате, я очень нравлюсь. При этом Эдик Бочаров, который был уже в нетрезвом состоянии, всё время пытался подскочить ко мне и ударить ногой, но Шумский его отталкивал, но Бочарову тем не менее удалось ударить меня ногой. После этого Шумский сказал, что пять минут прошло, и раз я такая упрямая, то он больше не хочет быть моим покровителем и продолжать заступаться. Затем подошёл Мигулин, усадил на кровать и принялся успокаивать, что никто ко мне не притронется, и сам при этом снимал с меня кофту, и Бочаров и Шумский также начали помогать Мигулину. По пояс сверху меня раздел Мигулин, а остальные, то есть Бочаров, Шумский и Хижняк, – по пояс снизу, и я в итоге оказалась полностью обнажённая. Бочаров повалил меня руками за плечи на кровать, а держали лежащей Шумский и Мигулин. Я пыталась вырваться, но Шумский и Мигулин не давали этого, а Бочаров лёг на меня, надавил так руками на плечи, а Мигулин и Шумский раздвинули мои ноги и прижали, чтобы я не сопротивлялась, а когда Бочаров сделал своё дело и закончил, то держал он и Мигулин, а лёг Шумский, а потом сам Мигулин, а держали Шумский и Бочаров, а Хижняк всю дорогу поддрачивал и не рассчитал и спустил в руку, и поэтому, когда пришла его, Хижняка, очередь, у него уже не стоял, и Бочаров, Шумский и Мигулин вышли из комнаты, и меня никто не держал, и остался со мной один Хижняк. Он тогда начал мне предлагать взять у него в рот, я отказывалась, он быстро подошёл ко мне с расстёгнутыми брюками, но я отвернулась, и он вскользь по щеке мне мазнул и сказал: “Ну всё, всё, я уже тебе до губ дотронулся, теперь можешь спокойно брать”, – я сказала, что это было только по щеке, и если он меня тронет, то я вообще выброшусь из окна. Хижняк вышел звать Бочарова, Шумского и Мигулина, чтобы они меня снова держали, и я слышала, как Хижняку в коридоре засмеялись: “Кто последний, тот и папа”, – хотя последний получался Мигулин. А на двери комнаты с внутренней стороны был такой шпингалет, и я сразу защёлкнулась на него. Я быстро оделась, поснимала с подоконника горшки, открыла раму, встала на козырёк со стороны улицы и пошла по нему, чтобы добраться до виноградной лозы, которая росла рядом с балконом. А пацаны уже догадались, и бросили трясти дверь, и вышли на балкон, и хотели словить меня и затащить обратно в квартиру. Они начали хватать меня, я стала вырываться, в это время у меня соскользнула с козырька нога, и я почти зависла на одной руке и держалась за виноград. Саша Гончаренко крикнул пацанам, что они ебанутые, что я из-за них убьюсь. И они тогда послушали его и отпустили меня. Я второй рукой успела зацепиться за лозу и повисла на ней. Саша спросил, смогу ли я сама спуститься, и я сказала, что да, смогу. Но примерно со второго этажа я сорвалась и упала на землю спиной и ударилась, но сознание не потеряла, только помутнело в глазах. А девчонки уже прибежали во двор с моей одеждой и сапогами, которые в коридоре оставались, и подняли меня, после чего уложили на лавочку, чтобы я пришла в себя. А к этому времени вниз спустились Виталик Шумский, Эдик Бочаров и Хижняк Вова. Шумский принялся меня запугивать, что он уже раз сидел, и если о прошедшем станет известно милиции, то он со мной как с предателем расправится. А я сказала, что мне всё уже безразлично и я обязательно напишу на них заявление, хотя на самом деле я решила не делать этого, так как мне бы не хотелось огласки. Шумский подумал, что я угрожаю на полном серьёзе, и уже вежливо попросил не портить ему статьёй пацанский имидж, хотя какой у него мог быть имидж, если он сидел за кражу мопедов и я знала, что над ним шутят про “моп-Э-ды”, с ударением на пЭды, и я сказала: “Вот отсидел за мопЭды, а теперь всей компанией сядете за групповое изнасилование!”

И ушла к себе домой, а они побежали к Бочарову совещаться. И тем же вечером звонок в дверь – пришёл Лёша Мигулин с цветами и говорит: “Ты мне очень нравишься, давай с тобой поженимся”, – и деньги протягивает. Я пересчитала, а там три тысячи триста двадцать шесть рублей – всё до копеечки вернул!

Заклятье

Вынужден обратиться к Вам со своим горем с самой что ни на есть большой буквы, прошу извинить меня за то, что отнимаю у Вас драгоценное время. В следственном изоляторе я нахожусь более месяца, при том что страдаю опасными заболеваниями – эпилепсией, выраженной судорогами с потерей сознания, и язвенной болезнью желудка, выраженной тяжёлыми болями, усиленными моим бедственным положением. Спешу сообщить, что следствие по уголовному делу в отношении смерти Вахичева Александра было доверено следователю Сташеву и проведено было им необъективно, с грубыми нарушениями уголовно-процессуального права. Многие, а можно сказать, основные обстоятельства по делу остались не выяснены, то есть не установлены следствием, а именно: не установили, что делал Вахичев Александр после нашей с ним ссоры возле “Продуктов” в девятнадцать часов, после той злополучной ссоры, виновником которой полностью был Вахичев Александр, так как был пьян, а я же был совершенно трезвым, и спиртного я не употребляю более трёх лет ввиду слабости здоровья. С кем Вахичев распил остававшуюся у него бутылку водки 0,5 литра, купленную на мои деньги? Каким образом Вахичев очутился в подъезде дома № 138 улицы Казакова под лестницей, где был впоследствии обнаружен мёртвым? Что делал Вахичев после того, как мы с ним расстались, когда поссорились и я уехал к маме, потому что с женой состою в разводе, и с кем он пил, что с ним произошло дальше, я представления не имею. О том, что Вахичева Александра нет, что он умер, я узнал от следователя Сташева. До этого мне не было ничего известно про смерть Вахичева, я вообще был с ним очень мало знаком, и жили мы в противоположных, то есть разных районах. Вахичева Александра я знал всего несколько дней, в пределах двух недель, однако отношения между нами установились приятельские, доброжелательные. Можно сказать, что у нас установились дружеские отношения. В больнице, где мы познакомились, мы лежали в одной палате, вместе кушали, и я всегда делился с Вахичевым продуктами питания, которые мне приносила мама, потому что к Вахичеву никто не приходил. Споров и конфликтов между нами никогда не было. В тот чёрный день злополучного пятнадцатого марта я трижды спас Вахичева Александра от назревавшей физической расправы над ним за его прежние проделки. Около полудня напротив магазина “Продукты” два мужчины из 39-го микрорайона хотели учинить расправу над Вахичевым за то, что он снял, а точнее украл, усилительный блок общей антенны в ночное время. Я вмешался и предотвратил разгоравшийся скандал, который разгорался довольно-таки не в пользу Вахичева Александра. Второй раз возле окошка отдела “Вино – водка” Вахичев у пожилого мужчины выхватил бутылку водки и хотел с ней скрыться, оставив меня в неловком положении, но его догнали люди из очереди, уже на троллейбусной остановке, до которой он успел скрыться, и хотели его избивать. Я снова вступился за Вахичева, успокоил их, и они втроём в подъезде девятиэтажного дома, номер не помню, распили эту бутылку, а я не пил, потому что имею заболевания “эпилепсия” и “язвенная болезнь желудка”. После того я с Вахичевым, то есть мы, сели на троллейбус, доехали до другого магазина “Продукты” и хотели купить сигарет и чая, а потом ехать возвращаться в больницу. Возле магазина к Вахичеву подошёл мужчина возраста сорока лет, весьма агрессивно настроенный, и стал звать двоих своих приятелей, стоявших у входа в магазин. По их возбуждённому разговору я понял, что назревает скандал из-за незначительной суммы денег, которую им задолжал Александр Вахичев. Я снова вмешался и, дабы предотвратить назревавший конфликт, предложил решить всё мирным путём. Мы зашли в магазин, купили бутылку минеральной воды и литр “Столичной”, и всё это они распили вчетвером во втором подъезде соседнего с магазином двенадцатиэтажного дома, между вторым и третьим этажом, как сказал мне Вахичев, потому что я не поднимался, я не пью, у меня эпилепсия и язва, а ждал внизу их у подъезда. Они вышли заметно выпившие все четверо. Эти трое взяли у меня мелочь со словами: “Одолжи”, – и ушли не попрощавшись. А Вахичеву я с упрёком сказал: “Куда с тобой теперь таким ехать?” – на что он, виновато оправдываясь, ответил: “Давай переночуем у меня, а завтра прямо с утра вернёмся в больницу и всё уладим”. Тогда я и Вахичев, то есть мы, снова в магазин вернулись купить к чаю конфет и что-нибудь серьёзного покушать. Пока я покупал колбасу и конфеты, Вахичев объяснил, что без ста грамм он не уснёт и ему утром будет плохо без выпить, и я пообещал взять поллитра водки и купил, отдал Вахичеву, и он положил бутылку в боковой карман. Я ему сказал твёрдо: “Поехали теперь домой, покушаем, по пятьдесят граммов выпьем, – хотя я не пью алкогольные напитки, у меня, вы уже знаете, болезни, – телевизор посмотрим, и на утро тебе похмелиться останется”. Но Вахичев стал на меня кричать: “Чего ты командуешь, я сам знаю, куда и когда мне ехать!” Его поведение привлекало внимание прохожих, я попытался успокоить Вахичева, уговаривал, на что он стал оскорблять меня самыми последними словами. Он позволял себе что-то ужасное. Я был шокирован поведением Вахичева, я растерялся, был в замешательстве. В ответ на мою попытку взять его под руку, чтобы он не упал, Вахичев вдруг изрёк в мой адрес ничем мной не заслуженное, позорнейшее оскорбление – “пидарас”, хуже которого нет на всём белом свете, и весь чудовищный смысл этого оскорбления был ему прекрасно известен ещё по местам лишения свободы, в которых Вахичев однажды находился, и он знал, что когда таким словом оскорбляешь, то всё, дальше некуда, что это же самое безбожное слово – “пидарас”. Это как проклятье, даже хуже проклятья. Так он сказал это кошмарное слово, это космическое оскорбление, оттолкнул меня грубо и попытался с размаха ударить кулаком в лицо. Я просто чудом уклонился от его удара, он прошёл вскользь, и в ответ нанёс ему удар кулаком правой руки в левую часть области лица, после чего он потерял равновесие и упал, а я продолжал стоять рядом и не мог прийти в себя, осмысливая, как всё это могло произойти со мной и так случиться, что меня настолько чудовищно оскорбили и прокляли. Пришёл я в себя оттого, что кто-то с меня стаскивает штаны, – я был в спортивных штанах на резинке. Это Вахичев, он схватил меня руками за штаны и пытался подняться, а мои руки оказались заняты, я ими был вынужден удерживать штаны у пояса, чтобы Вахичев их с меня не стащил, а правой ногой я несколько раз несильно ударил его ботинком в надежде, что он меня отпустит, а Вахичев при этом опять упал. А в это время подошла эта Бояркова из магазина и сказала: “Прекратите избиение!” – и я прекратил избиение, которое по существу таковым не являлось. Она говорит: “Что же вы бьёте пьяного?” Я ей в сердцах ответил, что его убить мало за то, что он сказал и тем самым сделал, а затем я, чтобы не привлекать внимания прохожих, ответил, что это мой знакомый и ничего страшного не произошло, он напился и я отведу его домой. Бояркова помогла мне поднять Вахичева, я отряхнул его, надел на него шапку, которую поднял с земли, и повёл в сторону. Из-за этого момента и случился каламбур в показаниях, когда эта Бояркова сказала следователю, что я избивал Вахичева по всем частям тела и грозил убить, а изо рта Вахичева сильно выделялась кровь. Тут сразу же две неувязки, потому что когда я в шутку со злости сказал, что его убить мало, я его вообще не трогал, а только поднимал, а когда я якобы его избивал, Бояркова была в магазине и физически не могла видеть в окно, что я его якобы избиваю, потому что выступ стены под окном скрывал от её поля зрения всё то, что происходило ниже. Кровь у Вахичева действительно выделялась изо рта, но не в результате моего вмешательства, а в результате падения об землю, что очевидно. Только следователя Сташева все эти очевидности почему-то не заинтересовали. Да. А Вахичев всю дорогу ругался матом, пройдя от места драки метров тридцать, опять стал отталкивать меня и снова оскорблять. Тогда мне всё это надоело и я сказал: “Я прощаю тебя, не держу зла, Бог тебе судья за те слова, что ты позволил на меня произнести”, – после чего развернулся и прошёл мимо магазина, где работала эта Бояркова, на остановку, сел на троллейбус и уехал домой к маме кушать и отдыхать. Когда я уходил, то обернулся и увидел, как Вахичев, подчёркиваю, живой удаляется в противоположном направлении, иногда он поскальзывался и падал, и моим первым побуждением было вернуться и помочь ему, но тогда в голову приходили воспоминания о том ругательстве, и я сдерживал себя. Через два дня, семнадцатого марта, я, обеспокоенный судьбой Вахичева, зашёл в больницу, спросил: приезжал ли Вахичев Александр? Мне ответили, что его в отделении нет и что нас обоих выписали ещё вчера за нарушение больничного режима. Я получил у сестры-хозяйки свои вещи, после чего отправился на поиски Вахичева. А жил я всё это время у мамы, иногда ночевал у своей бывшей жены, от которой, что важно для всех последующих страшных событий, имею моих троих собственных детей. А на жизнь я зарабатывал всю жизнь в кооперативе швейном, заготавливал крой, так как имею специальность закройщика верхней мужской одежды. Я зашёл в квартиру к Вахичеву и спросил его соседку, не помнит ли она, возвращался домой Вахичев или нет. Она не помнила, сказала: “Может, пьяный где-то спит”. У Вахичева дверь не была заперта, я заглянул к нему в комнату, там никого не было, только немного мебели и украденный блок усилительной общей антенны, за который его хотели избивать, а я спас и не позволил. Тогда я, обеспокоенный отсутствием Вахичева, стал его искать возле магазинов по микрорайону. Возле “Продуктов”, где приключился тот конфликт злополучный, я был задержан работниками милиции и доставлен прямо в прокуратуру, в кабинет к следователю Сташеву, он и сообщил мне, что я обвиняюсь по делу о Вахичеве Александре. Я сразу принял это всё за шутку и спросил у него: “Неужели Вахичев смог написать на меня заявление из-за случившейся по его вине между нами злополучной ссоры, во время которой он меня так бесстыдно оскорбил, а я его несильно ударил?” – а Сташев на это издевательски произнёс: “Может, и написал бы, если бы воскрес!” И тут я узнал, что Вахичев умер, а точнее, был убит пятнадцатого марта в подъезде дома № 138 по улице Казакова под лестницей, где его обнаружили. И что экспертиза заключила, что это смерть от сильных побоев, а избивал я, и что это видела свидетельница Бояркова, что я якобы грозил Вахичева убить, хотя я говорил “убить” в переносном смысле. Я был просто поражён происходящим, возмущался, показаний никаких не давал, требовал объяснить, что происходит, на каких основаниях мне выдвигают такое несправедливое обвинение, на что Сташев велел препроводить меня в камеру временного задержания и дал указание надеть на меня наручники, руки за спину, и никуда не выводить, даже в туалет. В камере было холодно, застегнуть дублёнку я был не в состоянии, так как был в наручниках. На мои просьбы и требования вывести меня по естественным надобностям помощник дежурного и старший сержант избили меня ногами так, что я оправился прямо в штаны. Когда падал, разбил правое ухо об угольник, которым обита скамейка в камере, и голову ударил, и около часа провалялся на холодном кафельном полу в луже мочи. Через какое-то время в камеру закрыли молодого парня. Сержант дал ему тряпку, парень вытер полы и помог мне подняться. Сержант снял с меня наручники и вывел умыться, затем вернул в камеру. Наутро мне принесли покушать и спортивные брюки переодеться – всё это передала моя мама. Я ещё не успел опомниться и прийти в себя, как следователь Сташев снова забрал меня из камеры в кабинет дежурной части и посадил за стол рядом с женщиной. Это была продавщица Бояркова, она плакала всё время и говорила, что будет жаловаться. Однако Сташев продолжал что-то писать, невзирая на то что Бояркова просила не втягивать её в эту авантюру, говорила, что ничего не видела. Написав протокол, Сташев сказал ей: “Подпишите – и вы свободны”. Бояркова, плача, прочла и заплакала ещё громче, будто там действительно находилось что-то страшное, и сказала, что она подпишет, только чтобы её больше никуда не вызывали.

Она ушла, а Сташев принялся мне угрожать, что если я буду упрямиться, то вчерашнее покажется мне цветочками, когда меня завтра отправят в СИЗО. А я умолял его разобраться по существу, учесть моё состояние здоровья, и что трое детей, и чистосердечное признание в содеянном, хотя я и ничего не содеял, и раскаяние, хотя мне не в чем раскаиваться. Но в тот же вечер меня отправили в СИЗО. Дежурный там вначале отказался меня принимать из-за бывших на мне побоев и потребовал справку-освидетельствование. Сопровождающий тут же предоставил ему такую справку – он просто сбегал в машину и принёс какой-то чистый бланк, который заполнил в приёмной. И вот меня привели в камеру. Там сидело человек двадцать народу, я только на порог ступил, поздоровался, как все заключённые повернулись ко мне. И я с удивлением и испугом увидел, что один из них – это умерший Вахичев Александр, хотя и не совсем он, но похожий, как две капли, только живой. И этот воскресший Вахичев Александр, когда обернулся, он так негромко, с улыбочкой произнёс, от чего у меня сразу ноги подкосились, он всем сказал:

– О, вот и пидарас пожаловал!

Дзон

Москалёва Ирина: Вот примерно в десять часов вечера, когда я находилась в квартире одна, в дверь позвонили, я открыла и увидела на лестничной площадке Серёжу и Павлика, которые и раньше приходили в гости к сестре Лене. Оба они такие высокие, худого телосложения, Серёжа светлый, а у Павлика тёмные волосы. Я сказала этим ребятам, что Лена ушла, её дома нет и что она попросила их подождать на лестничной площадке в подъезде. Однако Серёжа и Павлик, они слегка применили силу физическую и ворвались в квартиру, хотя я их не пускала. Я пошла в залу, там свет горел и работал телевизор. Когда в залу вошли Серёжа и Павлик, то они погасили в комнате свет, и остался телевизор, и комната освещалась только передачей “Песня года”, но звука не было – Лена просила не включать звук, потому что играл магнитофон у Лены в комнате. Играл такую мелодию непонятную, Лена сказала, чтобы я к магнитофону не подходила, что так нужно. Я села на диван в зале, и они ко мне подошли, Павлик стал держать меня за руки, а Серёжа на мне халатик раздевал. Они начали раздевать меня сразу же, как зашли в залу. Я поняла, что они хотят меня в половую связь, и я стала кричать, вырываться от них, отталкивать от себя руками, так как не хотела вступать с ними, я ни с кем связью половой не жила. Однако они срывали с меня халат синий с цветами, трусы трикотажные, которые были на мне, и они ещё порвали на лифчике бретельку. И пуговицы они отрывали от халата. Когда они раздевали меня, то я кричала, и Серёжа мне мои трусы в рот, чтобы не слышно криков, а Павлик ноги мне в стороны и лёг на меня и вступил, а Серёжа держал мне руки, после чего они поменялись, и Серёжа лёг на меня и вступил, а Павлик держал, и кровоподтёк причинил на руке, и больно держал за лицо, чтобы трусы от криков я не выплюнула. Я не знаю, получили ли они своё мужское, я раньше по-половому не жила и не знаю, что это такое. И мне было больно, я лежала и смотрела в сторону, и мне даже казалось, в комнате ещё один сидит и смотрит, но я его не видела или не успевала увидеть, мне голову поворачивали обратно, потому что если я хотела посмотреть, то они думали, что я сопротивляюсь, и обратно возвращали. Когда Серёжа и Павлик только закончили, пришла Лена с подругой Волковой и застали их, как они без брюк. Лена спросила, что случилось, я заплакала и рассказала. Лена тогда сразу на них накричала, и ударила Серёжу по лицу, и прогнала их. Мне очень обидно. Я инвалид детства в связи с заболеванием психическим, и ещё у меня правая ступня, она недовыросшая, на четыре размера меньше чем надо, я хромаю и хожу в таком ботинке на подошве. И ещё забыла, там ещё один парень был, что Лене магнитофон передавал, он, наверное, за магнитофоном приходил забрать…

Третьяков Павел: Мы с моим товарищем Остапенко Сергеем сидели вечером у меня. В это время позвонила Лена Москалёва и пригласила к ней в гости. Она была у себя дома с подругой Таней Волковой. Точнее, вначале позвонила Таня, а потом говорила Лена с Сергеем Остапенко. Когда мы пришли к Москалёвой, дверь открыла Ира Москалёва, это сестра Лены, и сказала, что сестры с Таней пока нет и чтобы мы подождали. Мы зашли в комнату. Показывали программу “Песня года”, но не было звука. Остапенко Сергей захотел включить громкость, но Ира попросила этого не делать. Я так понял, что телевизор просто поломан, и Ира сказала, чтобы мы слушали музыку из магнитофона. В соседней комнате действительно что-то звучало, но это не была музыка в полном смысле. Я ещё спросил у Иры, кого она любит из певцов, и она ответила, что Сюткина, и мы засмеялись и пошли на балкон покурить, покурили, вышли в комнату. Ира лежала на кровати, накрытая одеялом. Она вдруг резко сбросила одеяло, и мы увидели, что она совсем голая. Я удивился, и мы с Сергеем присели рядом с Ирой на кровать и начали смотреть телевизор. То есть мы с Остапенко Сергеем Иру не раздевали, она разделась сама. Я спросил у неё, зачем она это сделала, и она что-то пробормотала в ответ невнятное, у неё дикция нарушена, её хорошо только Лена понимает и родители. Она была спокойна. Я увидал Иру раздетой и захотел совершить половой акт. Я спросил, хочет ли она совершить со мной половой акт, она сказала, что очень хочет, тогда я снял штаны и залез на неё. Когда я на неё залезал, она вела себя тихо. Остапенко в это время смотрел телевизор, а потом вышел на балкон. Я ввёл свой половой член Ире во влагалище. Ира не кричала, пока я вводил. Я лишь до половины ввёл, так как мне показалось, что на меня кто-то смотрит, я повернулся, чтобы разглядеть, но никого не было. Никакой крови я не видел. Девственную плеву не нарушал. Точнее, ничего не почувствовал, что нарушил. После этого я надел трусы и штаны, а на Иру залез Остапенко Сергей. Он находился рядом. Он уже разделся. Когда он на неё залезал, Ира была очень спокойной, не кричала, и мы ей не угрожали. В это время пришла Лена. Она пришла с Таней Волковой, с которой я в дружеских отношениях. Когда Лена начала открывать ключом дверь, Сергей соскочил с Иры, и успел натянуть трусы и штаны, и выбежал ко мне на балкон, где я курил. Как только Лена вошла в комнату, Ира начала плакать. И мы тогда вернулись в комнату с балкона, Ира уже надевала трусы и халат. Лена стала у неё спрашивать, что случилось, и зашла Таня Волкова, и я увидел ещё за ней какого-то парня незнакомого. Лена поговорила с Ирой, а потом накричала на нас и ударила Остапенко Сергея по лицу, а Таня Волкова всё спрашивала меня, правда ли это, что я изнасиловал Иру, я говорил, это неправда, что Ира сумасшедшая, а этот парень незнакомый сказал Лене отдать его магнитофон, Лена в этот момент кричала, чтобы все уматывали. И мы с Сергеем сразу оделись и ушли, а этот парень и Таня – они остались…

Остапенко Сергей: Я находился в квартире Третьякова Павла, когда по телефону позвонила Таня Волкова, она была у Москалёвой Лены, и Лена попросила нас прийти к ней домой. Ранее мы встретились с Третьяковым на улице и взяли пива, а потом уже у Третьякова выпили грамм по сто водки. После звонка Лены Москалёвой мы с Третьяковым пошли к ней домой. Зачем Лена приглашала нас к себе домой, я не помню. Мы с ней проживаем рядом, кроме того, встречаемся. Также я знаю её сестру, старшую по возрасту, чем Лена. Зовут сестру Ирина, она инвалид, хромая и вдобавок психически больной человек. Я видел Ирину Москалёву несколько раз, у них дома, когда был у Лены в гостях. Никаких отношений с Ирой я не поддерживал и не общался с ней. Когда мы пришли в квартиру Москалёвых, то в это время в квартире находилась одна Ира. Она открыла нам входную дверь, и после того, как мы сказали ей, что будем у неё в квартире ждать Лену, Ира пошла в комнату смотреть телевизор. Мы с Третьяковым тоже пошли в комнату и стали смотреть телевизор без звука. Из комнаты Лены доносилась плохая музыка, я хотел пойти выключить, но Третьяков вдруг предложил мне совершить с Ирой половой акт. Я не помню, что я ответил Третьякову, так как находился в нетрезвом состоянии. Потом Третьяков подошёл к Москалёвой Ирине, которая всё время лежала на диване, распахнул на ней халат и снял с неё трусы. При этом она сопротивлялась и невнятно что-то бормотала, высказывая тем самым возмущение. Она в силу своей больной психики не может внятно говорить. Когда Третьяков снимал трусы с Иры, она громко кричала. После того как Ира стала кричать, я подошёл к ней и положил на лицо какую-то тряпку, чтобы не было слышно криков, это оказались её трусы. И Третьяков лёг на Иру, а я смотрел на это. И мне ещё показалось, что я видел одного человека в квартире. Этот человек – Зуев Олег, он проживает через дом от Москалёвых. Однако через некоторое время ощущение присутствия Зуева пропало. Я сейчас не помню, когда оно пропало, но уже после того, как Третьяков предложил совершить половой акт с Ирой и стал раздевать её. Третьяков, он сразу же лёг на неё сверху и совершал с ней, а она обижалась и что-то невнятное говорила, я не разобрал из-за дефектов речи. Я не ложился на Иру, я вообще почти не вступал в интимные отношения, когда Третьяков слез с Иры, я только немного потрогал её за влагалище и испачкал пальцы в крови, прикоснулся рукой к члену, поэтому он тоже в крови оказался, и ещё я кончил на Иру случайно. А потом неожиданно зашла Лена и застала нас с Третьяковым, я не помню точно, успел ли он одеться, а я был в рубашке и трусах. Лена крикнула: “Что тут произошло?!” – Ира начала плакать, Лена её послушала, спросила меня: “Правда?” – Я сказал: “Нет”. А Волкова в это время спрашивала Павла, насиловали ли мы Иру, Павел сказал: “Нет”, – а из-за их спин выглядывал Зуев, а потом Лена ударила меня по лицу и закричала, чтобы мы все убирались. Я оделся и ушёл вместе с Павлом…

Волкова Татьяна: Я с Москалёвой Леной знакома уже четвёртый год, можно сказать, что она моя самая близкая подруга, и наши парни, с которыми мы встречаемся, тоже между собой дружат. Я вечером пришла к Лене, у неё сидел какой-то пацан с длинными волосами, кажется, его фамилия Зуев, он принёс ей магнитофон и пил чай, я даже подумала, будто Лена начала гулять с этим Зуевым, потихоньку спросила Лену, но она покрутила пальцем, что я дура, и сказала, что просто не может его выставить. Я посоветовала позвонить Серёже, она так и сделала, но его мама сказала, что они с Павлом куда-то ушли, я набрала Павлика, и они были у него дома. Тогда Лена пригласила их к себе, мы так и раньше делали – у Москалёвых трёхкомнатная квартира, и, когда нет её родителей, мы можем все ночевать, а Ира, это сестра Лены, она спит в своей комнате и родителям ничего не рассказывает. Потом позвонила Верка – наша общая знакомая – и сказала, что к ней принесут шмотки на продажу, и мы решили пойти посмотреть, и мы ушли, осталась только Ира, а Зуев незаметно сам ушёл, видимо, понял, что лишний. Пришли к Верке, просидели час, позвонила эта Веркина красавица и сказала, что не сможет. Ну, мы ещё посидели у Верки и пошли обратно. Ленка открыла дверь, мы заходим в зал, а там Ира чуть ли не голая, плачет. И наши пацаны – полураздетые. Картина ясная. Я спросила Павлика, он говорит, ни-ни, не трогали, Ленка тоже спросила Сергея, тот отказывается – не насиловали, Ирка ревёт, и тут этот Зуев снова припёрся за своим магнитофоном, дурдом полный. Ленка залепила Сергею пощёчину и всех выгнала. Я пришла домой, потом ко мне прибежала мама Остапенко, говорит, надо, мол, мальчиков наших спасать, а то сядут. Я отвечаю: “А мне за Павла вписываться не резон, он мне с хромоногой и дурной изменил”. Она просит: “Имей совесть, они хорошие ребята, а сядут в тюрьму из-за этой больной Иры, она, может, сама их совратила”. Я спрашиваю: “Хорошо, и что теперь делать?” Она: “Дадим денег”. Я согласилась, но говорю: “У меня денег нет”. Она: “Ладно, я тебе займу, отдашь, когда сможешь, вот тебе пятьсот долларов”, – и мы пошли к Ленке. Это уже была ночь. Пришли, у Ленки сидел Зуев. Мама Остапенко говорит, это, конечно, всё ужасно, но давай по-тихому, я ему, гаду, то есть Сергею, всю морду разобью, только сажать его не надо, он же тебя любит и вы поженитесь, а Ленка подняла крик, что не надо мне ваших денег, а Зуев как заполошный бегал вокруг Ленки и просил: соглашайся, надо брать деньги – уговаривал, и мама Остапенко тоже просила, а я послушала, развернулась и ушла. Потом на скамейке села покурить и видела, мать Остапенко вышла, тоже явно ни с чем, потому что плакала и матом ругалась, даже забыла у меня свои баксы забрать, а минут через пять из подъезда вылетел Зуев и тоже куда-то помчался.

Москалёва Елена: Ирина – моя родная сестра по матери, а отцы у нас разные. Сергея Остапенко и Третьякова Павла я знаю со школы, с пятого класса, как мы сюда переехали. С Остапенко я до последних событий поддерживала интимные отношения. Павел Третьяков является парнем моей близкой подруги Тани Волковой. Утром я поехала на базар и купила две кассеты с записями и слушала до вечера, примерно до 18 часов, но у меня неожиданно магнитофон зажевал кассету, я поставила другую – и эту зажевал, и, как назло, праздники, куда нести чинить? А назавтра я хотела отмечать день рождения, и нужен магнитофон. Я уже думаю, кого просить, и тут позвонил мой дальний знакомый Зуев Олег, я ему сказала, что у меня проблема с магнитофоном и не мог бы он одолжить мне свой, он согласился, но предупредил, что в его магнитофоне сейчас специальная кассета, чтобы чистить головки, и нужно, чтобы она покрутилась несколько часов, а потом можно будет кассету вынуть. Зуев пришёл и принёс магнитофон и включил кассету. Там была не музыка, а какие-то духовые инструменты, когда они разыгрываются перед концертом. Олег сказал, что так должно быть, и попросил не включать других источников звука, чтобы не мешать чистке. Зуев остался у меня попить чаю, мы сидели и разговаривали. В это время ко мне пришла Таня Волкова, с которой мы собирались пойти погулять, Таня спросила, что за шум в магнитофоне, я хотела уже его выключить, так как прошло полтора часа, но Олег сказал, что тогда он заберёт магнитофон. Он всё сидел, а мне было неудобно ему сказать, чтобы он уходил, и я нарочно позвонила домой Остапенко Сергею, его мама ответила, что он где-то с Павлом. Тогда Таня набрала Павла и узнала, что Сергей у него, я поговорила с ним и пригласила в гости к одиннадцати. Потом мне позвонила моя подружка Вера, что к ней сейчас знакомая принесёт на продажу джинсы и свитера, и я предложила Тане: “Пойдём посмотрим к Верке”, – это было около десяти вечера. Я сказала Ире, что, если кто придёт, пусть ждёт на лестничной площадке и чтобы она не выключала магнитофон и телевизор смотрела без звука, как просил Зуев.

Пока мы говорили по телефону, Зуев сам ушёл, не попрощавшись. И мы тоже пошли к Верке смотреть одежду. Назад мы вернулись в половине двенадцатого, прождали эту женщину, а она не смогла прийти, только даром сходили. Я открыла дверь, мы с Таней прошли в залу, и я увидела Иру. Она стояла возле кровати и плакала. И на ней был порван халат, и по ноге у неё текла кровь. Сергей был в трусах и в рубашке, а Павел вышел с балкона и был в штанах, без майки и рубашки. Таня зашла в комнату вместе со мной, и зашёл вдруг ещё Зуев, сказал, что за магнитофоном, он передумал оставлять его до послезавтра. Я спросила у Иры, что случилось и кто её трогал. Вернее, я поняла, что её изнасиловали, и спросила у неё, кто вступал с нею в половую связь. Она ответила, что это сделали Сергей и Павел. Они уже оделись, а Зуев молча пошёл в мою спальню, вынес магнитофон, уселся в кресло и стал смотреть. Сергей и Павел начали клясться, что они не насиловали Иру, я расспрашивала Сергея, а Таня расспрашивала Павла, он ответил Тане, что он не трогал Иру. Мне ещё показалось, что они были выпившие. Я ещё раз поговорила с Ирой и поняла, что они её изнасиловали, я ударила Сергея по лицу и сказала, чтобы они убирались вон. И они ушли, я не знала, что делать, я решила написать заявление в милицию. Со мной остался Зуев, он пытался меня успокоить и не уходил, а ночью прибежала мама Сергея Остапенко и принесла мне семьсот долларов, и Таня Волкова принесла за Павла пятьсот долларов. Зуев сказал, что никому ничего не расскажет, и уговаривал, чтобы я взяла деньги, а я кинула эти деньги и сказала, что теперь обязательно вызову милицию и напишу заявление. И пошла звонить, и когда я вызвала милицию, то сказала: “Подавитесь вашими деньгами!” – они обе ушли, мама Остапенко и Волкова, а Зуев тогда чуть с ума не сошёл, орал на меня, кидался с кулаками, и его точно вынесло из квартиры…

* * *

На пустынной загородной дороге стоят двое. Очень высокая худая женщина в белом коротком плаще – он едва прикрывает ей бёдра. Светлая ткань в крупных горошинах грязи, будто женщину до того окатила из лужи проезжавшая машина. Голые ноги от колен до коричневых стоптанных туфель покрыты мелкими подсохшими царапинами. Серые, как пожухлая трава, волосы женщины собраны в неряшливый пучок.

Парень намного ниже женщины, одет в лёгкую рубашку и джинсы – это Олег Зуев. Он уложил голову на впалую грудь женщины, руки его безвольно повисли. Рядом с ногой Зуева магнитофон. Из колонок доносится утробно-медное завывание. Женщина, запустив ладони в густые кудри Зуева, изучает дремлющую его голову, словно читает в ней. Тонкие бледные кисти – как два вдетых друг в друга костяных гребня. Женщина досматривает последнее свидетельство и медленно размыкает сцепленные пальцы. Трубы затихают. Зуев дёргается и выныривает из сонного забытья. Женщина глядит сверху вниз на Зуева. Лицо её искажено гримасой ярости. Она вдруг выдёргивает из головы Зуева две пряди. Зуев визжит от боли и приседает. Женщина шевелит чёрным контуром рта, и беззвучные слова раздаются внутри слуха Зуева:

– Ты всё испортил! Мы искали хромую двадцать пять лет! Мы поверили тебе, а ты не справился! Сестра не взяла деньги! Ты не уговорил! Будешь наказан! Отдавай Дзон!

Зуев вытаскивает аудиокассету и протягивает женщине.

– Я не виноват, – лепечет он, – я всё сделал правильно. Я был в квартире, меня никто не видел. Я не знаю, почему сестра отказалась, Дзон всё время играл. Я ещё раз попытаюсь, я исправлю!..

– Поздно! Лоскуты плевы зарубцевались! – шипит женский голос. – Кровь высохла! Семя смыто!

– Я уговорю! Я вернусь и уговорю! – Зуев в ужасе замолкает. Женщины уже нет рядом. Магнитофон тоже исчез. Зуев совершенно один. Ветер качает обглоданные тополя. Огрубевшая к осени листва шелестит, как стальная чешуя. Вокруг луны клубится пепельный ореол. По-девичьи, словно её ущипнули, охает ночная птица.

Чёрные тени деревьев крадутся к Зуеву. Они поднимаются на дыбы, становясь подобием человеческих силуэтов в колпаках. Онемевший Зуев даже не пытается бежать. Ночные фигуры окружают, из мрака их туловищ выплёскиваются терзающие когтистые руки.

Тени с добычей возвращаются к тополям, на мгновение сливаются с ними и снова стекают на дорогу пустой оптической чернотой, точно сброшенные сутаны. На клыкастых сучьях повисли кровавые останки растерзанного Зуева. Из лилового ночного тумана над деревьями вдруг рассыпается хохочущая каркающая стая. Птицы усаживаются на ветках и принимаются за ещё тёплое мясо.

Старушки

По правую руку от следователя Дудинцева сидит потерпевшая Ехонина, слева – подозреваемый Чигирин. Следователь Дудинцев просит пояснить, знают ли допрашиваемые друг друга и в каких отношениях находятся. В унисон его голосу стрекочет печатная машинка.

Ехонина говорит:

– Я знаю сидящего напротив Виктора Чигирина с двадцать восьмого июня, с того дня, а точнее ночи, когда он меня изнасиловал. Ранее я с ним знакома не была. Между нами ранее не имелось неприязненных отношений, и потому я не имею причин клеветать на него…

Чигирин дёргает головой, словно его ужалили в затылок:

– Брешет она бессовестно, товарищ следователь! – Чигирин ловит недовольный взгляд Дудинцева и переходит на официальный тон: – Я знаю сидящую напротив меня Ехонину только с сегодня, а до этого я слышал о ней от вас и следователя Микитова. Я не насиловал Ехонину, я считаю её сумасшедшей. Неприязненных отношений и личных счетов между нами не имеется, кроме того, что Ехонина злостно клевещет на меня!

Каретка печатной машинки со скрежетом подрезает повисшую тишину.

Дудинцев кивает:

– Потерпевшая Ехонина, поясните, при каких обстоятельствах вас изнасиловал Чигирин.

Ехонина торопливо рассказывает:

– Двадцать восьмого июня около полуночи я возвращалась… – Она всхлипывает. – Я уже была почти возле своего дома, когда ко мне подошёл ранее незнакомый мне Чигирин, схватил меня за руку и в грубой форме потребовал половой близости. Так как я отказывала ему, то он стал угрожать. Говорил, что у него имеется нож и если я буду кричать и сопротивляться, то он применит его…

– Товарищ следователь! – болезненно вскрикивает Чигирин. – Она точно сумасшедшая! Ну какой нож?!

– Вам дадут слово! – перебивает Чигирина Дудинцев. Он делает небольшую паузу и размеренно спрашивает: – Подозреваемый Чигирин, что вы можете сказать по поводу показаний Ехониной?

– Ножа у меня с собой не было, потому что не было и этой ситуации в природе! – возмущается Чигирин. – И я не угрожал Ехониной применением ножа, я вообще к ней не подходил в тот вечер двадцать восьмого, я у себя дома находился. Я никогда никого не насиловал!

Дудинцев поворачивается к Ехониной:

– Что вы можете пояснить по поводу показаний Чигирина?

У Ехониной пламенеют щеки, голос дрожит:

– А я настаиваю и заявляю, что Чигирин лжёт. В действительности он изнасиловал меня первый раз на улице и дважды в своей квартире и при этом угрожал меня зарезать.

Чигирин кладёт руку на грудь:

– Никаких половых актов с гражданкой Ехониной ни добровольно, ни насильственно я не совершал. И я не угрожал зарезать, потому что не угрожал.

– Так… – Дудинцев обращается к Ехониной: – А Чигирин доставал при вас нож?

– Нет, он только говорил, что, если надо, применит.

– Ясно, – кивает Дудинцев Ехониной, – продолжайте.

– Я допоздна гуляла со своими знакомыми в парке и возвращалась домой одна. И возле дома ко мне подошёл Чигирин. Убежать у меня не было возможности. Чигирин находился в нетрезвом состоянии, от него пахло алкоголем. Я была сильно напугана внезапным появлением и действиями Чигирина…

– А почему вы не позвали на помощь? – уточняет Дудинцев. – Вы же находились в нескольких метрах от балконов первого этажа.

– Мне не к кому было обратиться. Рядом никого из прохожих не было, чтобы увидеть нас. А Чигирин угрожал мне расправой, и в связи с этим я не кричала, а только боялась и отталкивала Чигирина от себя, просила его не трогать меня и отпустить. Кроме того, я понимала, что бесполезно кричать и звать на улице, так как не верила, что кто-либо из жильцов дома выйдет на улицу в такое позднее время помочь мне.

– Понятно, – принимает объяснение Дудинцев, – дальше…

Ободрённая Ехонина рассказывает:

– И вот, пользуясь этим моим беспомощным состоянием, Чигирин силой снял с меня трусы, повалил на землю и изнасиловал.

– Товарищ следователь, – вскрикивает Чигирин, – ну так же нельзя!

Дудинцев хлопает ладонью по столу:

– Не перебивайте, Чигирин, вам дадут высказаться!

– Ага, как же, дадут, – горюет Чигирин, – догонят и ещё раз… – он безнадёжно отмахивается.

– Изнасиловал меня… – Ехонина на миг задумывается, вспоминая нужную формулировку, – в естественной форме. Мне было больно, я ранее половой жизнью не жила. Он меня первый раз насиловал на земле. После чего он меня не отпустил, а потащил за руку к нему домой. Я пыталась оказать ему при этом сопротивление, я отталкивала его руками, вырывалась. Но не смогла вырваться, так как Чигирин физически сильнее меня.

– Я могу сказать?! – перебивает Ехонину Чигирин.

– Не сейчас, – отказывает Дудинцев, – а только когда я вас конкретно спрошу.

Чигирин никнет, Ехонина торжествует:

– В подъезде я на помощь не звала, так как понимала безысходность своего положения, и по пути нам никто не встретился. Чигирин затащил меня в кабину лифта. Кнопки этажей нажимал тоже он. Это был восьмой этаж, квартира 103, где, как я узнала с его слов, он проживает. Дверь Чигирин открыл своим ключом. Когда мы с ним вошли в квартиру, он затащил меня на кухню. На кухне Чигирин вновь стал требовать половой близости. Я ему отказывала. Он снова пугал убить. Я была морально сломлена и не могла ему оказать активного сопротивления. Чигирин полностью меня раздел и положил на тахту, что была на кухне. Он изнасиловал меня первый раз на тахте в естественной форме, а второй раз анально – на полу. При совершении со мной этого извращения я кричала от боли, а Чигирин издевался и говорил, что вот как мне понравилось… – Ехонина всхлипывает и с ненавистью глядит на Чигирина. –  После совершения со мной насильственных действий Чигирин повёл меня в ванную и там заставил подмыться. Потом мы вернулись на кухню. Я дождалась, пока Чигирин уснёт, и оделась. Я попыталась открыть входную дверь, но не смогла, я тогда подумала, что, может, в комнате есть телефон и я смогу вызвать милицию; я зашла в первую комнату, где, к своему удивлению, обнаружила двух старушек, – Ехонина произносит последнее слово и словно сама удивляется. – Представляете, оказывается, пока он меня мучил, они были в квартире и всё слышали! Вот эти старушки по моей просьбе выпустили меня, и я сразу побежала домой и сообщила обо всём родителям, а они позвонили в милицию.

– Подождите, – уточняет Дудинцев. – Значит, вы утверждаете, что в квартире Чигирина находились две старушки?

– Какие старушки? – глухим голосом после небольшой паузы спрашивает Ехонина. Её лицо точно застывает гипсом.

– Те самые, которые из квартиры вас выпустили, – говорит Дудинцев.

– Какой квартиры? – Ехонина ошалело смотрит по сторонам, шумно дышит.

– Из квартиры, где вас изнасиловал Чигирин, – терпеливо поясняет Дудинцев.

– Меня изнасиловал? Кто? – у Ехониной дёргается уголок рта, нервно прыгает бровь.

– Вы не помните того, что говорили минуту назад? – недовольно спрашивает Дудинцев.

Ехонина напряжённо пытается что-то вспомнить. От усилий рот её сводит судорога, словно кто-то резко потянул Ехонину за щёку невидимым крючком. На подбородок выкатывается ком слюны. Ехонина обрушивается вместе со стулом. Тело девушки содрогается в конвульсиях. Машинистка вскрикивает от испуга.

– Я же говорю, – пожимает плечами Чигирин, – сумасшедшая!

Дудинцев подсаживается к Ехониной и пытается привести её в чувство. Ехонину обильно рвёт белой пеной, точно из огнетушителя. Тело подбрасывает очередной спазм, и слюну окрашивает яркая кровь – Ехонина прикусила себе язык. Она бесновато колотится на полу, как живая рыба, глаза её налиты стеклянным безумием.

– Врача вызывай! – кричит Дудинцев машинистке, поворачивается к Чигирину. – Ладно, пока свободны. Когда потребуется, мы вас вызовем.

Чигирин кивает и, брезгливо переступив через Ехонину, покидает кабинет следователя.