– Как я могу командовать бомбардировкой… всем нашим флотом… без носа?!
– Но дорогой сэр, – попробовал ободрить старший офицер. – Не уверен, что вполне вас понимаю…
Здесь Стерн, конечно же, слукавил: понял он командира очень хорошо. Но все же сказал:
– Ваша сила – в вашем уме, вашем опыте, вашем боевом духе. А не в… гм. Сэр.
Адмирал Непир позволил своему отчаянию облечься в слова:
– О, Стерн! Ладно бы нога. Или глаз. Адмирал Нельсон блестяще воевал без того и другого. Но нос… нос… Нос.
Стерн склонил голову с идеальным пробором. И позволил себе ответное сердечное движение:
– Понимаю, сэр. Лишиться носа – это как лишиться самой сущности того, что значит быть джентльменом. Только еще хуже. Лишиться этой сущности публично. На всеобщее обозрение.
Каждое слово падало на голову адмирала раскаленной каплей. Потому что было правдой.
– О, Стерн! Какое безумное, фантастическое несчастье.
Старший офицер вскинул на командира глаза. В них блеснуло озарение. Непир заметил это. Приказал:
– Говорите, Стерн.
– Сэр. Гм. Возможно, у меня появилась одна мысль.
Заперев за старшим офицером дверь каюты, адмирал задернул занавеску на окне и повалился на койку. В жгучей надежде еще раз пощупал себя между глазами. Пальцы схватили пустоту. Темное тяжелое отчаяние наполнило его сердце. Минуты, пока старший офицер отсутствовал, показались вечностью. Старший офицер не поделился этой своей «одной мыслью». Адмирал мог только гадать: вылепить восковой муляж? В Лондоне у семейства Тюссо вон целая галерея восковых персон, весьма правдоподобных на вид. Но тогда вопрос: как потом прикрепить? Ремнем? Веревкой – с петлей на каждое ухо? Дужками – на манер очков? Клейстером? Что же делать с Кронштадтом, если?.. А с Петербургом? О, о, о!.. Деликатный стук в дверь прервал эти несносные размышления.
– Джонс! Я не вполне здоров! – рявкнул адмирал.
– Сэр.
Сердце кувыркнулось радостно.
– Стерн!
Адмирал Непир сорвался с койки. Отпер. Одной рукой он стыдливо прикрывал пустое место на лице. Надежда во взгляде сменилась обескураженностью. Руки Стерна были пусты. Тот мялся на пороге каюты. Лицо старшего офицера было особенно твердым, так что непонятно – то ли пришел с хорошими вестями, то ли чтобы сказать: мужайтесь. И подать пистолет.
– Стерн, – вопросительно повторил адмирал, – что же вы не заходите?
– Сэр. Я привел ту, которая вам поможет.
Непир стыдливо отскочил от двери, точно был не одет.
– Ту? Это – она? Дама?! Мой бог! Стерн!
– Сэр.
– Показать ЭТО – даме? О нет. Ни за что.
Непир попробовал захлопнуть дверь. Но старший офицер быстро и неучтиво поставил за порог ногу, дверь уперлась.
– Сэр, – тон его был настойчив, – этой даме можно показать все. Ее послал сам лорд Палмерстон.
Зашуршало платье. Нога в атласном башмачке перенеслась через порог – офицер Стерн заботливо распахнул дверь шире, чтобы дама втащила кринолин. Лицо ее покрывала густая вуаль. Адмирал Непир с рукой на лице дрожал от стыда. Глаза зажмурил. Какой позор. Эта битва. Эта кампания. Карьера. Честь. Все потеряно.
– Сэр, – робко, как-то по-домашнему позвал его голос Стерна.
– Дорогой сэр. – Мягкий голос дамы дышал сочувствием. Таким унизительным! Адмирал вжался в угол, вскрикнул фальцетом:
– Ах, прошу вас! Уйдите!
Дама подняла вуаль. Заколола ее край длинной булавкой. Стерн уронил подбородок на грудь, щелкнул каблуками. Голос старшего офицера окоченел от почтения:
– Позвольте, сэр, представить вас госпоже Мэри Шелли.
Глава 4. Нос
Она закончила свой рассказ и умолкла.
Молчание, которым обе ей ответили, было столь потрясенным, что несколько мгновений двигался только пар из их чашек, замерших на полпути к губам. Дамы в своих пышных платьях сами казались предметами мебели, что окружала их. Вся она была укутана в чехлы, подернутые пылью, а люстра свисала, как серый кокон. Молчание было таким выразительным и долгим, что можно было подумать, что сидевшие дамы тоже успели подернуться пылью. Одна была в палевом, другая в голубом. Платья их, как и подобает одежде леди, были сдержанных оттенков и, чтобы никто не мог приписать даме вульгарность, «новые деньги» или дурной вкус, несколько отставали от моды. Лет на десять.
– Нос? – наконец холодно выказала недоумение дама в голубом.
После чего обе ожили. Опустили верхнюю губу в чай. Потом отставили чашки. Ни одна не шевельнула бровью. Не сжала губ. Не ахнула. Обе умели сохранять самообладание, как и она сама; как подобает леди. Но не значит, что не умели глубоко чувствовать. Нос!
– У контр-адмирала не осталось даже ссадины. Ничего. Пустое гладкое место, – подтвердила прибывшая. Она отколола густую вуаль и теперь трясла головой, стараясь отстегнуть шляпку, но никак не могла нащупать и выудить конец булавки из шиньона. Прическа ее пришла в беспорядок. Дама в палевом отставила чашку и поднялась с дивана:
– Позвольте вам помочь, дорогая.
Дама склонила шляпку к ней и стояла как лошадь, которую взнуздывают. Ловкие пальцы дамы в палевом шарили в ее волосах. Всякий раз попадалась очередная шпилька, но не булавка! Между бровями легла морщинка.
Дама со склоненной головой пропыхтела:
– Мой бог, единственное, по чему я скучаю по-настоящему, – это опытная горничная, пускай бы одна на троих.
– Готово! – выудила и показала стальное жало дама в палевом.
Взлохмаченная дама освободилась от злополучной шляпки. И теперь приводила в порядок прическу.
Зеркала во всем особняке были занавешены. Она погляделась в оконное стекло. Отражение было тусклым, а потому лестным. Шторы были давно сняты, а само окно так покрылось пылью, что сквозь него с трудом можно было разобрать вывеску на противоположной стороне улицы внизу: Baker Dale. А дальше незнакомыми буквами, но дама догадалась, что то же самое или почти: Дейл, булочник. Золотистый калач развеивал лингвистические сомнения.
– Дорогая, не подходите к окну близко. Вас могут заметить.
Это было справедливо. Дама поспешно вернулась к столу. Но прежде чем сесть в свободное кресло, провела по нему пальцем. Кончик припудрило светло-серым.
– Это самая чистая комната, – постаралась подбодрить ее дама в палевом.
Дама расправила клетчатый подол и села, сжав колени.
– Зато мы нашли в буфетной чай. Чашки. И даже сумели разжечь спиртовку, не спалив при этом сам особняк, – весело заметила дама в палевом.
Дама в голубом бросила на нее неодобрительный взгляд, пропавший втуне. Отчеканила:
– Наш посол лорд Сеймур был вынужден покинуть этот особняк в спешке. Сразу после разрыва дипломатических отношений между британской и русской коронами.
Дама в палевом пожала плечами:
– Я не имела в виду упрекнуть лорда Сеймура за неразбериху в хозяйстве. Я желала лишь воздать скромную хвалу нашей ловкости.
– О, Джейн, – мягко выдохнула прибывшая, принимая у нее чашку. А взгляд сказал: «Не беси зря эту стерву».
Она поспешно вернула собеседниц к теме:
– Что же вы думаете о происшествии, дорогая Анна?
– Нос?
Анна, которую две другие мысленно называли «стервой» и облик которой ничуть не смягчал голубой цвет платья, наоборот, придавал нечто замороженное, кивнула, вставила меду двумя глотками:
– Глупо!
– Глупо, – согласилась Джейн, дама в палевом. – Но это сработало.
– Именно, – подтвердила Мэри Шелли, поправив клетчатый подол. – Наш доблестный флот не вышел на атакующий рубеж к Кронштадту, и господин Стерн выразил озабоченность, что эта заминка позволит неприятелю выиграть время, чтобы засеять Финский залив донными минами господина Нобеля, как газон маргаритками.
Новое имя заставило Анну и Джейн переглянуться:
– Нобель? Кто это?
– Мы что-нибудь знаем про господина Нобеля?
Мэри покачала головой:
– Мы должны вернуть в строй контр-адмирала.
– Нос, – повторила Анна с холодным отвращением. – Такой пустяк остановил флот? Я не понимаю.
Джейн улыбнулась уголком рта:
– Джентльмены, дорогая Анна, склонны придавать не вполне понятное нам, а потому несколько комичное значение своим… м-м-м… носам.
– Да, – согласилась Мэри. – Подобная мысль посетила и меня. Тот, кто это сделал, безусловно, понимал, что делает.
Две другие дамы забыли про чай, про пыль, про то, как неудобно без горничной. И уставились на нее во все глаза:
– Что вы имеете в виду, Мэри?
– Нос не может исчезнуть сам по себе.
– Джентльмены иной раз теряют носы…
– Это не сифилис.
Их неопределенная догадка быстро отвердела до уверенной – и ударила как обухом по голове:
– Нам кто-то мешает?!
– Нам кто-то противодействует!
– Кто?
– Кто же?
Анна веско и мрачно изрекла:
– Боюсь, от того, найдем ли мы ответ, зависит исход этой войны.
Мэри хладнокровно подняла блюдце, взяла чашку за ушко. Глотнула. Поставила чашку на стол. Потянулась к блюду с треугольными сэндвичами. Выбрала с огурцом. Откусила. Прожевала, посмотрела на сэндвич скептически. Все же проглотила. И только потом смилостивилась над своими оторопевшими подругами. Она предпочла смотреть не в глаза, а куда-то над бровями дамы в голубом:
– О, дорогая Анна! Найти ответ было весьма просто. Мотив сбежавшего носа обнаружен в повести одного их писателя по фамилии Гоголь. Благодаря леди Сеймур, которая пристально следила за местными новинками за все время их посольской миссии. А отыскать самого господина Гоголя оказалось еще проще.
– О, дорогая! – не сдержала радости Джейн. – Что же? Прошу вас.
Мэри опять поднесла сэндвич ко рту.
Анна подпрыгнула, как от укола булавкой. Не выдержала:
– Дорогая, умеренность в пище хорошо сказывается на цвете лица.
– Где же он? – Джейн позволила волнению охватить себя. – Этот господин?
Мэри Шелли опустила надкусанный треугольник:
– Милая Джейн. Господин Гоголь, согласно надписи на камне, да и книги регистрации могил это подтвердили, похоронен на кладбище монастыря Святого Даниила в Москве.
Выроненная чашка ахнула о пол, чай обрызгал подолы.
Самообладание их треснуло, как фарфоровое блюдце. Радклиф вскочила, зашумев платьем, прижала пальцы ко рту. Остин сделалась серьезной:
– То есть… Значит ли это… – размышляя, нет, надеясь, что не права, выговорила она.
Но Шелли твердо кивнула, держа свою чашку на весу:
– Да. Милая Джейн. Нет причин полагать иное. Он такой же, как мы.
***
Нос… О, как все они не правы! Нос, именно нос – величайшая драгоценность человека. Чудесный орган, способный доставить большее и сильнейшее наслаждение, чем глаза, чем уши, чем язык и, уж конечно же, чем… Ай, молчу, молчу! Гоголь зажмурил глаза. Он охотно зажмурил бы и уши, но их природная конструкция несчастливо не предусматривала запирающий механизм, а потому в них вольно вливался треск телег по мостовой, плеск груженных товарами лодок с Мойки, говор рынка, брань грузчиков, крики продавцов. Был торговый день.
Гоголь потянул носом. И шумный назойливый мир исчез. Остался один – благоухающий и сложный: мир запахов. Запахи сплетались, образовывали аккорды, контрапункты, гармонии. Мясо парное, соленое, копченое, вареное. Ветчина и колбасы. Окорока и вырезка. Куры и утки. Яйца свежие, яйца печеные. Калачи и булки. Бублики и ржаной хлеб. Икра, балыки, сушеная корюшка. Сметана, молоко, творог и мед. Пастила и варенья. Соленые грибы и кислая капуста. Квашеная брусника и моченые яблоки, для свежих фруктов и овощей еще не сезон, но чу!.. Он, не открывая глаз, медленно потянулся за ниточкой запаха. Даже на цыпочки поднялся. И пошел на запах легкой походкой влюбленного.
У этой оркестровой симфонии было скучное название: Круглый рынок. Который на самом деле архитектор Кваренги построил треугольным, вписав в клин между Мойкой и Конюшенным мостом. Но петербуржцев не переспорить: они все равно называли его Круглым.
Крепнущий запах чуть отдавал торфом – стало быть, плоды выросли в теплице. Нос рассказал и остальное: плоды были обтерты мягкой тряпицей, придающей блеск, и сложены в пирамиду. Нос рассказал о тугих боках, о восковой гладкости кожицы. О красной мякоти. Такой влажной, такой сочной, такой… Бум!
– Ах!
Пришлось открыть глаза.
«Дама», – скривился в испуганном отвращении он.
Дама беспомощно клонила скованный корсетом стан: перегнуться через собственный обширный, задрапированный голубым шелком кринолин и дотянуться до пола она все равно бы не смогла. Очевидно, от удара выронила парасоль, ридикюль, веер, платочек или еще какую чепуху. И была в отчаянии:
– О!
В мозгу его пронеслось: беги! Но взгляд уже упал. И решил дело. Отвращение на лице Гоголя сменилось нежностью: у подножия дамы лежал красный помидор.
Она только-только взяла его с прилавка, из пирамиды – когда Гоголь врезался в упругую клетку ее кринолина.
Оставить в беде помидор – спелый, сочный, прекрасный в соусе для макарон и сам по себе, если посыпать солью и съесть вместе с белым итальянским сыром и свежим оливковым маслом, – оставить его в беде Гоголь не мог.
Гибко присел. Обхватил пальцами пухлые щечки. Выпрямился. Лицо дамы расплывалось белым пятном где-то на периферии зрения. Подал на ладони. Осторожно метнул из-под ресниц взгляд-разведчик. Отлегло. Дама глядела только на помидор.
– О, бедный малыш, – протянула по-итальянски. Ладонью Гоголь ощутил ее теплый вздох.
Встревоженно глянул – и правда! – плод был ранен. Кожица на боку треснула. А оттуда… оттуда… пахло так… так… Дама наклонила к его ладони нос. Гоголю показалось даже, что и не наклонила вовсе, а сам нос ее как-то удлинился, стал гибким, самостоятельным. Она провела им вдоль алой влажной щели. Вдохнула. Простонала:
– Божественно.
И лизнула ее розовым языком.
Сердце Гоголя запнулось. Ухнуло. А когда забилось снова, он сам не понимал, что с ним отныне было не так, как прежде.
Длинный, хрящеватый, с просторными чуткими ноздрями, нос дамы отвернулся к прилавку. Словно уже забыл о своем спасителе, нервно вертевшем тросточкой. Нос бродил вверх и вниз вдоль душистой пирамиды, над которой равнодушно маячила брадатая физиономия продавца.
Нос был любознательный, слегка присыпанный веснушками.
Гоголь пристроил свой нос рядом.
– Возьмите этот, – посоветовал по-итальянски, он выучил язык еще в Риме.
Нос в веснушках обернулся:
– Вы так считаете?
Нос Гоголя кивнул. Нос в веснушках обследовал избранный им плод. Потом рука в перчатке указала. И продавец тут же цапнул помидор волосатой лапой.
Нос в веснушках опять затрепетал. Нос Гоголя галантно поспешил на помощь.
Взаимный танец двух носов продолжался около получаса, в течение которых они назначили и согласились с дюжиной помидоров.
– Прикажете завернуть? – гаркнул продавец, несколько утомленный этими маневрами.
«Неучтивое рыло», – а вслух Гоголь по-русски сказал:
– Изволь.
Дама приняла шуршащий пакет. Слуги при ней не было. Без слуг по петербургским улицам разгуливали только два типа дам. «Блядь», – хмыкнул про себя продавец. «Иностранка?» – поразился Гоголь.
Нос в веснушках отвернулся от прилавка. Сейчас уйдет! Расставаться с ним не хотелось. Но Гоголь не знал, что делается в таких случаях. Что?! Вдохновение окрылило его. Все силы гения собрались в одной сияющей точке. И высекли искру:
– Позвольте вам помочь и отнести пакет. Помидор – это совсем не то, что картофель.
Нос в веснушках благосклонно кивнул.
Носы вместе покинули овощные ряды. Вместе проплыли сквозь молочные. Исследовали масло. Вдумчиво ознакомились со сметаной и сливками. Поводили по сторонам среди солений. Нос Гоголя напропалую врал что-то про дивный, несусветный соус для макарон («Когда я жил в Риме…»). Они вместе покинули храм запахов и вышли на Аптекарскую площадь.
Нос Гоголя молодецки раздвигал рыхлый влажноватый воздух, чуть подернутый гнильцой от стока поблизости. Он чувствовал себя смелым, сильным, способным на все.
Нос в веснушках поймал солнечный луч. Чихнул. Оглядел вокруг широко распахнутыми ноздрями. Поэтически окунулся в бумажный пакет:
– Какая прелесть… Как вы проницательны. Какой тонкий выбор слов. Какая чуткость.
Нос Гоголя смущенно засуетился.
– Что вы… Я… Вы… Я никто.
– О, нет-нет, – грациозно запротестовал нос в веснушках.
Но именно поэтому не хотелось ему лгать.
– Да! Я никто. Поверьте. Жалкий ученик.
– Вы? О нет. Не может быть. Столько фантазии. Такая свобода. Смелость…
Сердце его начало раздуваться. Это было невыносимо.
– Да! Я! – перебил он, взвизгнув: – Я никто. Наше все – это Пушкин!
– Pushkin? – переспросил нос в веснушках. Не грациозно. Озадаченно.
Стало досадно.
– Вот и вам он нравится больше.
К его огорчению, нос в веснушках не запротестовал. А сделался каким-то отстраненным. Погрузился в свои мысли (а именно: «Пушкин… Но кто это? Мой бог, я такого даже не знаю… Пушкин?»).
– Нравится? – настырно удлинился нос Гоголя.
– А. Нет. Простите, – рассеянно отвернулся нос в веснушках. – Я не в том смысле.
Нос Гоголя за ним:
– А в каком?
– Да, – механически отозвался нос в веснушках.
– Да?
– То есть нет.
– Нет?!
В смятении он не понимал ничего. Так да? Или нет?!
Нос в веснушках вдруг обернулся:
– Простите, правильно ли я расслышала: вы сказали, его имя – Пушкин?
Удар пробил насквозь.
Пушкин! Всем им только Пушкина подавай! Ревность обдала его изнутри. Гоголь вновь обрел остальное тело, облаченное в панталоны и сюртук. Кулек с помидорами ухнул вниз. В нем смачно треснуло. Бумага прорвалась.
Он взмахнул тростью:
– Вы все свихнулись на этом Пушкине! Вы хоть что-то другое читать пробовали? Попробуйте! Может, кое-кто и не хуже!
– Постойте! – крикнула дама в голубом.
Но Гоголь с развевающимися фалдами уже взбежал на Конюшенный мост. На крик, впрочем, остановился, обернулся.
– А соус для макарон? – донеслось. Голубое платье четко обрисовывалось на фоне желтых стен типично петербургского административного оттенка.
Он обнаружил, что сердце его тяжело стукается о грудную кость, что удары отдаются слабостью в коленях, как при начинающейся лихорадке, и что, в отличие от лихорадки, это скорее приятно, чем нет. Ощущение его ужаснуло.
Он вжал голову в плечи и ринулся прочь.
***
Дама в голубом поставила на стол надорванный бумажный сверток с пятнами сока. Рядом хлопнула книжку. Две другие дамы поспешно обступили покупки.
Сквозь пыльные окна заброшенного особняка английского посольства сочился серенький свет, делавший лица всех трех бледнее и старше, чем они были в действительности.
Зашуршала бумага. Остин вынула из пакета ушибленный помидор.
Две пары глаз поднялись на Радклиф с равным недоумением:
– Дорогая Анна, на ужин – жареные помидоры? Ради этого вы потратили целый день?
Та толкнула к ним книжку:
– Ради этого.
– Это книжка того самого Гоголя?
– Забудьте Гоголя… Это Джордж Борроу. «Тартум, или Метрическое переложение с тридцати языков и наречий». Смотрите! «Черная шаль» и «Песня Земфиры». Все сочинения господина Пушкина, что есть в переводе на английский!
Книжонка была не разрезана. За много лет она так и не успела заинтересовать ни одного читателя.
Зато теперь в нее впились сразу трое.
– Pushkin? – переспросила Джейн, протягивая руку к книжке. – Никогда про такого не слышала.
– А стоило бы, – сузила глаза Анна, утаив тот факт, что она о Пушкине до сих пор тоже не слышала. – Наш главный враг. Это их вожак. Он всем у них заправляет.
Мэри Шелли тревожно уточнила:
– Так это – он? Он за всем стоит?
Анна, извинившись, дернула за ленты и скинула пыльные, измучившие ее за день туфли. Нервно сдернула шляпку:
– Не помешала бы чашка чаю.
***
Чай еще не остыл, как два коротких стишка господина Пушкина, единственные переведенные на английский, были изучены ими вдоль и поперек.
– Жидковато, – сказала Остин то ли про чай, то ли про стишки.
– Да, – кивнула Шелли. – Негусто.
– Нам необходим четкий план, – вернула обеих на грешную землю Радклиф.
– Но что мы о них знаем?
– О них?
– Их по меньшей мере двое. Одного зовут Гоголь. Другого Пушкин, и он всем руководит. Это то, что мы знаем точно.
– То бишь почти ничего!
Джейн перевернула страницы:
– Что ж, я не могу с вами согласиться, дорогая Мэри. Кое-что мы все-таки знаем. Их А пишется как наше А. Их М – как наше М. О – тоже как наше О. Но вот их И – это любопытно! – пишется как наше N, только зеркально. Их В – это наше В. Их У – это наш Y. А все остальное вообще не понять без помощи господина Борроу.
– Вас, Джейн, это как будто бы веселит, – с неодобрением заметила Анна. – Знаем ли мы что-либо по существу? Их метод? Их книги?
– Они, несомненно, дурны, – заключила Шелли.
– Я бы не спешила с выводами, дорогая Мэри, – заметила дама в голубом.
– Госпожа Радклиф права, мы не знаем о них ничего, – поддержала ее Джейн. Она углубилась в раскрытую книжку.
Лицо Шелли заострил скепсис.
– Отчего же. Логика подсказывает остальное. Хорошие писатели, о которых не знает Европа? Такого не может быть. В наш век скоростей слава разрастается мгновенно. Своего «Франкенштейна» я опубликовала в Лондоне в восемнадцатом году, через год он уже был в театрах, через четыре – в Париже, а потом…
Остин постучала пальцем по странице:
– Про господина Пушкина написано, что он «ученик Байрона».
– О, Джейн, вы читаете… предисловия? – вскинула брови Радклиф.
Шелли взяла протянутую книгу. Склонила над ней локоны.
– Я всегда читаю и предисловия, и посвящения, и заключения, и сноски, – быстро и едко парировала Джейн. – А вы?
– «Ученик Байрона», пф! – сменила тему Радклиф. – И этот «ученик Байрона» считается у них лучшим. Полагаю, все ясно.
– Вы так уверены?
– Еще одна наша отдаленная колония, только литературная.
Мэри фыркнула и опустила книгу на колени:
– Я вынуждена согласиться с госпожой Радклиф.
Остин нахмурилась:
– Мы вас не убедили, дорогая Джейн?
Та задумчиво смотрела на свое отражение в столешнице:
– Не люблю недооценивать. Видите ли, именно про опасность предвзятых суждений я написала «Гордость и предубеждение».
Обе дамы переглянулись и на миг закатили глаза. Что не помешало даме в голубом фальшиво просиять:
– …И написать прекрасно! Но дорогая Джейн, давайте вернемся к актуальному.
Шелли протянула через стол раскрытую книгу:
– Прочтите хоть вот это.
Остин взяла книгу. Прочла сначала про себя. Потом, с трагическим завыванием, вслух:
– Старый муж, грозный муж,
Режь меня. Жги меня.
Оглядела двух других с мрачным надутым видом. Не выдержала роли, прыснула. Захохотала и Шелли. А Радклиф сначала поставила на стол блюдце с чашкой, чтобы случайно не пролить, и только после этого отдалась смеху.
– Простите… – Остин промокнула платочком слезы смеха в уголках глаз. – Это должно было называться не «тартум», а «тантрум».
– Это так глупо, что… что… – Но остроты никогда не были сильной стороной Анны Радклиф, и она просто призналась: – Даже не знаю, что сказать!
Мэри Шелли от хохота вытянулась на диване, проверещала:
– Старый муж! Грозный муж!
– Режь меня! – вопила Остин, вытаращившись и делая вид, что сейчас разорвет себе на груди платье.
– Жги меня! – провыла Радклиф, закатывая глаза.
Наконец истерика смеха иссякла. Все три, красные, распаренные, поправили прически, расправили подолы, снова подняли чашки к губам:
– Итак, за дело, дамы. Что нам дано. Дано море. Предположим их следующие действия. Что бы сделал господин Байрон, только на три четверти разбавленный водой, и даже не морской?
Джейн Остин не успела отпить:
– Не смотрите на меня. Не я провела с Байроном лето на вилле в Швейцарии.
Обе они посмотрели на Мэри Шелли. Та поспешно опустила взгляд в чашку:
– Одно лето еще не делает меня экспертом.
Анна Радклиф поджала губы и покачала головой:
– Как я вас понимаю, дорогая… Мой бог. Не могу поверить. Мы в самом деле этим сейчас будем заниматься? Предугадывать, что изобретут подражатели… ладно бы Чосера. Или Поупа. Мильтона! Блейка! Или Шекспира! Но – Байрона, – с омерзением выговорила она.
– Дорогая, закройте глаза и думайте об Англии.
Анна Радклиф несколько глотков обдумывала этот совет. А может, не его, а свое недавнее знакомство с господином Гоголем. Что-то не давало ей покоя. Она тихо пробормотала, споря сама с собой:
– Но… нос! Как глупо. Очень глупо. Да.
Подняла голову от чая:
– Кстати, дорогая Мэри.
Шелли тотчас ответила любезным взглядом: слушаю. Анна чуть покраснела, тут же наклонила лицо вниз, якобы спешно ставя чашку на стол, снова ее взяла и понадеялась, что этого никто не заметил:
– Что вы в итоге сделали с его носом? Вернее, с пустым местом вместо носа? – Она поспешила добавить: – Я имею в виду нашего дорогого контр-адмирала, мистера Непира.
Шелли ответила только:
– О!
Таким тоном, что остальные две сочли за лучшее пить далее чай в молчании.
***
Молнии ломаными линиями прочерчивали небо сверху вниз. Грохочущий шлейф падал следом. Ветер выл и бился плечом в стекла иллюминаторов. Погода днем была прекрасная – в самый раз для атаки паровыми судами: крепость Кронштадта была видна ясно, а штиль не позволил бы устаревшим вражеским парусникам пуститься в погоню или контратаковать. Но Мэри решила, что для операции непогода будет лучше: в деле выздоровления очень многое значит настрой самого пациента. Не только искусство исцеляющего, тем более что в своем искусстве Мэри была уверена. Беспокоил ее моральный дух контр-адмирала. Мистер Непир все это время так и просидел, вжавшись в угол. Флот был парализован вместе с ним. Адмирал не выходил из каюты. Не показывался никому. Глаза его отчаянно блестели над ладонями, которые контр-адмирал плотно прижимал к… вернее, к тому месту, где носа больше не было.
Не задавал вопросов. Не глядел на кушетку, покрытую прорезиненной простыней. Не подходил к приборам. Слава богу, конечно. Так как единственное назначение приборов было в том, чтобы выглядеть внушительно. Ибо своими кнопками, колесами, проводами, рычагами они могли убедить любого джентльмена больше, чем словесное искусство.
– Ложитесь, – сухо велела Мэри Шелли.
Контр-адмирал боком, как краб, приблизился. Отнял одну руку от лица, чтобы помочь себе вскарабкаться и улечься на ложе науки. Вытянулся. Затих. Носки его башмаков смотрели друг на друга. Рука по-прежнему прикрывала середину лица. Эфир отпадал – как он подействует на человека, лишенного столь важного для дыхания органа, было не предугадать. Мэри вынула из ридикюля и поднесла к устам контр-адмирала бутылочку с лауданумом. Тот раскрыл рот. Сентиментально подумала: как он похож на малыша, которого кормит мать. Менее чем через две минуты веки адмирала опали. А рука безвольно соскользнула с лица и повисла. Мэри взяла неподвижную тяжелую кисть, пристроила вдоль тела. И только после этого наклонила лицо к тому месту, где когда-то был нос. Смотрела несколько долгих секунд. Кожа была гладкой, белой. «Абсолютное ничто». Мэри нахмурилась:
– Мой бог.
Она сидела в тесном, неудобном кресле, едва не раздавившем ей кринолин. Размышляла о таинственном значении, которое джентльмены склонны придавать своим… м-м-м-м… носам. Поможет ли это? Что, если она ошиблась? Что, если ошиблись они все? Поглядывала на трепещущие веки адмирала, за которыми ходили туда-сюда глазные яблоки, – адмирал должен был вот-вот очнуться, когда в дверь каюты деликатно постучали.
Беспокоить контр-адмирала было дозволено только одному человеку, и Мэри негромко отозвалась:
– Прошу вас, мистер Стерн.
Дверь приоткрылась. Впорхнул деликатный, сомневающийся кашель старшего офицера. Следом никто не вошел. Мэри явственно слышала на пороге каюты два дыхания. Одно – с лоснистым скрипом корсета. Поэтому пригласила настойчивее:
– Будьте добры, входите. Скорее же. Закройте дверь.
Она вполне понимала сомнения мистера Стерна, офицера и джентльмена. Вошедшая следом за ним не была леди.
Девица, дебелая и красная, опасливо, исподтишка оглядывалась. Сжимала и разжимала руки, облаченные по такому случаю в перчатки, натянутые так высоко на полные руки, что лайковая кожа лопнула. Волновалась. От нее пахло свежим потом. Мэри невольно засмотрелась – с любопытством, которое такие женщины всегда вызывают. Корабли стояли в море далеко от берега, но старший офицер Стерн привел… м-м-м-м… гостью так скоро, что можно было подумать, он сам обладал некоторым талантом преображения реальности и только что соткал… м-м-м… гостью из горстки слов. Разумеется, нет. Но Мэри не стала задавать вопросов. Есть вопросы, ответы на которые неприлично знать леди. Особенно что касается флотского быта. И госпожа Шелли лишь протянула руку в сторону другого кресла:
– Прошу.
Девица окинула его хлипкие узкие формы. Мотнула головой – «нет»:
– Danke.
Взяли ее на борт в Ростоке – одновременно с пополнением запасов провианта и пресной воды. Это и был ответ, которого госпожа Шелли не хотела – и не узнала. Потому что вышла из каюты до того, как контр-адмирал очнулся. Увидел Эльзу (ее звали Эльза). Вышел, козырнув, и мистер Стерн. Эльза стянула перчатки, выпустив облачка талька. Пухлые умелые руки сдернули с контр-адмирала форменные брюки, совлекли вниз шелковые невыразимые.
– О майн гот, – невольно попятилась Эльза, хотя до того повидала многое.
Ибо госпожа Мэри Шелли не поскупилась ни на размер, ни на электрическую гальванизацию, однажды придуманные ею для романа «Франкенштейн». Шов был груб и крив (госпожа Шелли не смогла его толком описать, ибо никогда не училась домоводству и рукоделию – отец ее был прогрессивных взглядов журналистом и не считал, что дамский мозг отличается от мозга джентльмена). Но был почти незаметен. Вернее, на него никто и внимания не обращал. Как и на то, что не все в лице контр-адмирала было обычным. Так поразительны были величина, крепость и стать нового органа.
Юбки Эльзы взлетели и раздулись, как парус, поднимать который кинулись всей командой.