– Да вообще никакого риска, – улыбается Даха. – Ты слушай, а не кривись. Он не младенец. Такого не притащишь в Ирали за пазухой, сам должен будет идти. Значит придётся сперва научить его – да хотя бы нашему шагу. И только потом куда-то вести.

– А, тогда ладно, – сразу успокаивается Рахмет. – Если мальчишка не сид, то ничему не научится. И не сможет с тобой пойти.

– Вот именно. Но быть такого не может. Я готова три сотни поставить… О, кстати, хочешь пари?

– Ищи дурака с тобой связываться! – корчит хитрую рожу Рахмет.

– Вот то-то! – хохочет Даха. – Как по ерундовому поводу волноваться, ты первый. А как дело дошло до денег, сразу в кусты!

Всё это время Мика сидит как контуженая над почти полным стаканом. Наконец еле слышным шёпотом спрашивает:

– То есть, ты его приведёшь из Тьмы за Воротами? И Тошка будет жить с нами? В Ирали? Мой сын?

– Ну, на первых порах наверное будет, – флегматично соглашается Даха. – Но я бы на твоём месте на тихие семейные вечера не особо рассчитывала. Сиды – не домашние дети. Мы все непоседы, учти.

– И долбанутые на всю голову, – с нежностью добавляет Рахмет.

– Вот это совершенно не обязательно, – смеётся Даха. – Как получится. Взять хотя бы того же Георгия. Совершенно нормальный мужик.

– Я не об этом спрашиваю, – Мика смотрит на Даху, как ребёнок на фокусника. – Мне не надо, чтобы Тошка дома как пришитый сидел. Но… ты что, правда можешь его привести в Ирали? И он станет здешним? Насовсем?

– Именно этим я и собираюсь заняться, – кивает Даха. – Только завтра. Сначала посплю. Ты не волнуйся, я нормально лажу с подростками. Как надо всё ему объясню.

– Да я не волнуюсь, – Мика закрывает лицо руками. – Волноваться я буду потом. Я пока только одно понимаю: мой сын во Тьме за Воротами не останется. А всё остальное ты мне, когда с ним вернёшься, заново объяснишь.

* * *

Таис Михайловна отставляет кальян и поднимает бокал с маринованными грибами, которые у неё сегодня вместо шампанского; с Таис Михайловной ещё и не такое бывает, чего только она в своей жизни вместо шампанского не пила. Таис Михайловна чокается со своим призрачным отражением в тёмном оконном стекле, говорит:

– Я нас с тобой поздравляю. Отлично идёт операция, кучу народу вернули. Мы молодцы, наши сиды – герои и гении, наш Ирали – самый добрый на свете мир.

Отражение Таис Михайловны подносит к губам бокал. У отражения в бокале нормальное человеческое шампанское, вместо кальяна сигара, а вместо мужского костюма – джинсы и модный оранжевый анорак; ну, это не особенно удивительно, наши отражения зачастую гораздо нормальнее нас.

– Ты только расслабляться не вздумай, моя дорогая, – говорит Таис Михайловне её отражение. – Мы-то молодцы, не вопрос, но во Тьме за Воротами осталось ещё сорок шесть человек.



19 января – 7 февраля 2022 г.

Семь громов

запечатлей, яже глаголаша седмь громов, и сего не пиши. Откровение Иоанна 10:4
1. Холли

Холли выходит из дома в мятом домашнем платье, набросив на плечи пальто, с сигаретой за ухом – если уж выскочила на минутку, можно заодно покурить. В правой руке у неё половник, чтобы отдать соседке, той срочно надо, а у Холли их по счастливому совпадению два, в левой – шарик из жира и семечек, чтобы во дворе повесить для птиц.

Холли выходит из дома, ей надо в соседний подъезд, это пара шагов; ладно, если точно – двенадцать, и Холли даже проходит два, но потом резко сворачивает – Холли не знает, зачем, но безошибочно чувствует, надо, с ней такое бывает, было уже много раз – идёт в дальний конец двора, садится на самодельную лавку, которую прошлой весной сколотила сама, закрывает глаза, вдыхает холодный вечерний воздух, улыбается, выдыхает, поднимает половник, как дирижёрскую палочку, говорит: «Начинаем, пора». И весь обитаемый мир – нелепый, прекрасный, вечно звенящий, стонущий от наслаждения, орущий от боли, крошечный шарик навоза, сияющий бриллиант, гниющий, цветущий морок, который кажется единственным данным нам в ощущениях миром – окутывает туман.

2. Зафар

Зафар с трудом выпрямляется, тихо охает, растирая поясницу, грудь и плечо – боже, это как же я скрутился, и сколько так простоял?! Только что было восемь вечера, а теперь – три часа ночи? серьёзно? Всё со мной ясно, полёт нормальный, – смеётся Зафар.

Он отходит к стене, смотрит на холст, улыбается, хотя сейчас ему хочется плакать, кромсать холст ножом, а можно просто сразу повеситься – не то, чёрт, совершенно не то. Но Зафар уже опытный, знает – поначалу всегда так кажется, потому что в сравнении с невыносимым невидимым пламенем, которое весь день полыхало перед внутренним взором, а теперь угасает, всё на свете будет не то. «Не то» – это не про картину, которая, объективно, наверняка удалась, ну или нет, неважно, было много других, и ещё много будет, какая разница, хороша ли очередная всего лишь одна. «Не то» – Зафар очень ясно сейчас понимает – это только я сам. Превращение усталого художника в обычного невдохновенного человека ему всегда тяжело даётся. Но ладно, если нельзя иначе, пусть будет такая цена.

Зафар уже опытный, знает – в такие непростые моменты всегда помогает пройтись. Он надевает куртку, выходит во двор и застывает на пороге подъезда – вокруг всё белым-бело. Пока я там бился с картиной, выпал снег, – понимает Зафар. – Весь мир стал как холст загрунтованный. И это всё мне!

Зафар возвращается в мастерскую, собирает банки с гуашью, потому что они большие, краски сейчас надо много, чем больше, тем лучше, на остальное плевать – выносит, сколько смог ухватить, возвращается за оставшимися тремя. Срывает озябшими пальцами крышки, кружит по заснеженному двору, льёт краску на снег – розовую, оранжевую, зелёную, или это не зелёная? Синяя, что ли? Кажется, так. Но это тоже неважно вот прямо сейчас, пока Зафар перемешивает руками, сметает в сторону крашеный снег и бежит за последней банкой – в этом месте ему срочно нужен какой-нибудь тёмный цвет.

Примерно через час с половиной бывший заснеженный двор выглядит как асимметричная перекособоченная мандала, символизирующая сферу обитания на всю голову долбанутого, но явно милосердного божества. Зафар сидит на ступеньках подъезда и курит. Он так устал, что не может подняться. Он счастлив, как не был ещё никогда. Он думает – очень медленно, со скоростью примерно пол-слова в минуту: боже, какой же я всё-таки псих.

3. Анна

Это не твоя смерть за тобой гоняется, – говорит Анна. – И не чужая, что интересно. А выдуманная. Причём не со страху, а нежно, с любовью нафантазированная. Смерть-мечта.

Пациент, хорошо одетый рыхлый мужчина средних лет с таким букетом диагнозов, что только по целителям бегать ему и осталось, это советовали даже некоторые врачи, недоверчиво кривится: глупости. Дурак я, что ли, о смерти мечтать?

Анна даёт ему подзатыльник – не настоящий, а мысленно, так-то она спокойно улыбаясь сидит. И орёт – беззвучно, только внутренним голосом: «Вспоминай, дурак, или сдохнешь! Немедленно вспоминай!»

Пациент её безмолвного крика не слышит, зато ощущает совершенно настоящий удар, словно кто-то сзади подкрался и стукнул его по башке. В негодовании оборачивается и вдруг вспоминает, как в его дошкольном, кажется, детстве родители по телевизору смотрели кино, ему тогда совершенно неинтересное, не сказку и не про войну; неважно, важно, что он играл в той же комнате и услышал, как женщина в телевизоре сказала мужчине про что-то: «Тебе вредно, доктор же запретил», – а тот ответил, широко улыбаясь: «Мне теперь всё можно», – и выглядел таким счастливым, как взрослые почти никогда не бывают, может быть в Новый год. Он тогда даже спросил родителей: «А почему дяде всё можно?» – думал, сейчас наконец-то узнает секрет, как надо жить и что делать, чтобы никто ничего не мог запретить, но они не ответили, мама как-то странно скривилась, а отец буркнул: «Это не детский фильм, ты ничего не поймёшь». Но он понял, потому что пока спрашивал и ждал ответа, фильм продолжался, сперва показали, как та женщина плачет, а потом были похороны – следующий эпизод. Так и запомнил: если скоро умрёшь, значит тебе всё можно. Хорошо быть тем, кто скоро умрёт! Не то чтобы часто об этом думал, но всякий раз, когда натыкался на очередное «нельзя» (гулять после наступления темноты, ездить без взрослых в центр на троллейбусе, два сеанса в кино подряд, мороженое, читать перед сном в кровати), думал: а умирающим это можно. И суп они не едят. Потом-то забыл всё, конечно. Но получается, не очень-то и забыл.

Вот видишь, – улыбается Анна, – ты вспомнил! Бедный послушный мальчик, так задолбался от бесконечных дурацких запретов, что намечтал себе смерть. Не горюй, теперь легче лёгкого будет с ней справиться. Я её от тебя отрежу, гляди. Анна щёлкает маникюрными ножницами над макушкой мужчины, не то с перепугу, не то на радостях, не то потому, что смерть и правда отстригли, помолодевшего на добрый десяток лет.

Только теперь, – говорит ему Анна, – учти, от тебя всё зависит. Чтобы эта глупая смерть-мечта не вернулась, надо каждый день говорить себе: «можно». Хоть что-нибудь из запрещённого разрешить. Иначе ничего не получится, скоро снова ко мне прибежишь.

Проводив пациента, Анна настежь открывает окно, кладёт тонкие, как паутинки сероватые нитки в массивную хрустальную пепельницу, поджигает их специальной длинной кухонной зажигалкой и наблюдает, как развеивается по ветру едва видимый глазу, но едкий и смрадный, как от палёного мяса дым.

4. Патриция, Ян

Патриция паркует машину на стоянке напротив парка, пихает в бок задремавшего на сидении Яна – давай! Тот грозит кулаком – не пихайся! – оба смеются, выскакивают на улицу каждый со своей стороны, достают из багажника сапёрную лопатку и самодельный дорожный знак, указатель с устремлённой вверх стрелкой: «Галактика Треугольника – 2,64 млн световых лет». Перебегают дорогу, оглядываются по сторонам – на всякий случай, так-то понятно, что в половине второго ночи с воскресенья на понедельник вряд ли кто-то будет в парке гулять.

Твоя очередь, – говорит Патриция Яну; это неправда, но Яну не трудно, поэтому он не спорит, девчонкам надо иногда уступать. Пока Ян копает, Патриция держит указатель и курит; ты мне оставишь? – беспокоится Ян. Патриция пожимает плечами, что в контексте означает «куда ж я денусь», в смысле, «естественно, да». Через несколько минут дело сделано – это конкретное дело, так-то у них в багажнике ещё десятка полтора указателей с названиями звёзд, планет и созвездий, есть даже туманность Тарантул, до неё, если вдруг кому интересно, от Земли всего 159 800 световых лет.

Ничего, завтра выспимся. Тебе вообще никуда не надо, а мне в универ только к половине второго, – отвечает Ян на мысли Патриции, которая по дороге обратно к машине прикидывает, сколько парков им ещё предстоит объехать, и есть ли шанс управиться хотя бы за три часа.

5. Эстебан Аурелио Мантас

Эстебан Аурелио Мантас (его действительно так зовут, мамин дед был литовец, его имя Эстебану дали на счастье, говорят, удачливый был чувак) – так вот, Эстебан Аурелио Мантас лежит на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Он, на самом деле, совсем не бездельник, Эстебан Аурелио Мантас – уважаемый господин, заместитель директора большой страховой компании, твёрдо стоит на земле, но он давно, ещё в юности понял, что человек, как бы сильно занят он ни был, должен иметь хотя бы час в день для разговоров с небом. Ну или не разговоров. Главное, что в этот час есть только ты и небо, а кроме вас – никого.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Одно похоже на раскрытую книгу; интересно, – думает Эстебан Аурелио Мантас, – было бы её прочитать.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. Одно похоже на корабль под парусом; хорошо бы, – думает Эстебан Аурелио Мантас, – на этом корабле юнгой стать.

Эстебан Аурелио Мантас лежит на спине на крыше и смотрит на небо, по которому плывут облака. И мне тоже надо бы, – сонно думает Эстебан Аурелио Мантас, – облаком стать. Это невозможно, – зевает Эстебан Аурелио Мантас, – люди не становятся облаками, но я с детства знаю секрет: невозможное надо назвать «очень трудным» и делать его понемножку, шаг за шагом, как всё остальное. И однажды окажется, что всё у тебя уже получилось, привет!

Привет! – говорит Эстебану Аурелио Мантасу облако в форме мужчины в шляпе и с большим животом. – Меня зовут Альберто Коваччи, я уже сорок лет облако, лично мне очень нравится, советую всем. Отыщи меня, когда превратишься, я объясню, как у нас всё устроено, и что тебе делать дальше. Со мной не пропадёшь!

Эстебан Аурелио Мантас лежит на крыше, смотрит на небо, улыбается, машет рукой облаку Альберто Коваччи, которое уже почти превратилось в большую собаку и говорит ему вслух: спасибо, чувак.

6. Георгий

Георгий заходит в бар; на самом деле, он не заходит, а просто там появляется из ниоткуда, но так органично вписывается в обстановку, что кажется, он только что вошёл. Ему приветливо улыбаются знакомые и незнакомые, то есть, и те завсегдатаи бара Torggata в столице Норвегии, которым сейчас почему-то кажется, что они уже много раз видели здесь Георгия, и те, кому не кажется ничего.

Георгий возникает в баре с трубой – он всегда приходит с трубой, Георгия без трубы не бывает, да он бы и не хотел. Он сам когда-то так выбрал – быть беспечным призраком музыканта, который всюду ходит с трубой, появляется где получится, наугад и играет, как Армстронг небесный, лучше всех в мире, в миллионе, или сколько их там есть, было, могло быть, но не случилось, миров. Это невозможно, конечно, мало ли кто чего выдумал, дела так не делаются даже по ту сторону бытия, в сияющих небесах, но Георгий хотел с такой сокрушительной силой, что у него получилось, иногда случаются чудеса.

Георгий подносит трубу к губам – возможность трубы к невозможности губ – и играет, а посетители бара слушают; что происходит с ними, они, пожалуй, даже сами себе не расскажут, но это неважно, важно только что из этих звуков сейчас для каждого строится мост между жизнью и вечной жизнью, невесомый, незримый, но прочный – однажды пройдут.

7. Катя

Катя, не Катя, кто она, кем она будет сегодня, не просыпаясь, встаёт в половине третьего ночи, надевает прямо поверх пижамы длинный, до колен пуховик, не просыпаясь, рассудительно думает, что пижама серая, без рисунков, сойдёт за спортивный костюм. Вынимает флейту из футляра, прячет за пазуху, потому что, – не просыпаясь, рассудительно думает Катя, не Катя, – куда я там дену футляр. Надевает прямо на босу ногу кроссовки брата, они ей здорово велики, но это неважно, главное, – рассудительно думает Катя, – оставлять на снегу чужие следы. Хотя, боже, – этого Катя не думает, я от себя добавляю, – какой снег, откуда? Он никогда не идёт в тех тёплых краях, куда Катя, не Катя выходит сейчас из дома в Тобольске, не проснувшись, зато в кроссовках. И флейту с собой взяла.

Катя, не Катя, Экатерина, Катина, Тинга-Катинга, как дед её называл – и до сих пор называет, в Катиных снах о другой, дополнительной жизни дед по-прежнему жив и, спасибо боже, здоров – идёт по берегу моря с флейтой, которую захватила из дома, но не играет, в этих снах она не умеет играть, и сейчас флейта – ну, просто палка, палкой можно писать на песке. Экатерина, Тинга-Катинга идёт по берегу моря и пишет на неизвестном Кате греческом языке: «Мир, ты прекрасен» «Жизнь – бесконечная радость и чудо» «Море, я тебя люблю» – и другие наивные глупости, которые исполняются вечного смысла, когда их кто-то пишет во сне, а потом на рассвете подгулявший пьянчужка, или влюблённая пара, или старушка, выгуливающая собаку, или мусорщик, собирающий на пляже бутылки, прочитают написанное наяву.

* * *

И тогда (как всегда, в каждый миг, на которые для удобства условно поделена вечность) в том пространстве, где гибель этого мира давным-давно предрешена, потому что ерунда получилась, закралась роковая ошибка, задумано было совершенно не то и не так, раздаётся – не голос, конечно, а его, предположим, аналог, надо же называть хоть каким-нибудь словом то, что ясно и грозно звучит в отсутствие даже самой возможности каких-то там голосов: всё-таки очень красиво, оставлю, пусть длится. Желаю на это смотреть.

1 января 2022 г.

Как всегда

Часа за полтора до заката вышел из дома за хлебом – ну, то есть, как бы за хлебом, понятно, что просто предлог. Но не каким попало, а луковым из пекарни, которая за рекой. Во-первых, он там правда вкусный, во-вторых, хозяйка пекарни отличная тётка, ему было не всё равно, у кого покупать, а в-третьих, когда ты завален работой и на носу сразу два дэдлайна, чтобы выйти из дома нужен какой-то житейский повод, ритуальная взятка совести, которая, по идее, сама давно понимает, что в жизни важнее, но по привычке нервно косится на компьютер: «Так я ничего не успею». Короче, «за луковым хлебом» (и заодно мусор вынести) – нормально, сойдёт.



Вышел в сад; ладно, на самом деле, во двор, просто бывают такие дворы, что садов не надо, вот и этот – окружённый кирпичными стенами старых домов, заросший мелкими хризантемами и высокой, некошеной с лета травой, засаженный дикими сливами и старыми клёнами, которые здесь, сразу ясно, хозяева; он относился к дворовым деревьям с подчёркнутым, даже немного преувеличенным почтением, чтобы точно знали: уж он-то в курсе, как всё на самом деле устроено, пусть будут довольны, им надо, деревьям в человеческих городах непросто живётся, пусть хоть этим будет легко.

Оставил мусорный пакет у подъезда, чтобы руки освободить, прошёл по двору охранной спиралью, не какой-нибудь замысловатой, а самой простой, которая принципиально не изменяет свойства пространства – вот уж спасибо, где мне тогда, интересно, работать? место в коворкинге, что ли, арендовать?! – а только поддерживает его в равновесии и гармонии, чтобы во дворе ничего не ломалось, деревья не сохли, раньше срока не увядали цветы, а соседские дети, упав, не расшибали до крови локти, коленки, носы, и чтобы не заходили чужие – угрюмые, полумёртвые, от которых сразу всё портится, нормальным-то людям можно, пожалуйста, калитка не заперта.

Вообще-то, конечно, мог бы не заморачиваться, бабка Анна из третьей квартиры ходит охранной спиралью каждый день по утрам, и хватает до позднего вечера, мог бы только на ночь двор обходить; на самом деле, они с бабкой Анной, когда он сюда переехал, так сразу и договорились, поделили работу, он на ночь, она с утра. Но почему бы не пройтись по двору лишний раз, если вдруг захотелось. Лучше много, чем мало, всегда так считал.

Напоследок слегка боднул лбом ствол ближайшего клёна – с ним иногда позволял себе фамильярные нежности – и пошёл, только что не вприпрыжку (на самом деле, ещё как вприпрыжку, благо во дворе никого). Вышел на улицу, почти дошёл до угла, хлопнул себя по лбу, рассмеялся, вернулся – мусор же! Ну, как всегда. Вечно я его забываю, это уже ритуал какой-то эзотерический. Вот и сейчас забыл.



Выбросив мусор, пошёл через сквер, потому что пока светло, удобнее смотреть на реальность обычно, глазами, а там – ну, понятно, что может быть осенью в сквере. Невыносимая, нечеловеческая, убийственная красота, от которой ходишь потом как пьяный, натурально шатаешься, но, слава богу, всё же не падаешь, потому что ты непрошибаемый, стойкий чувак. Рассмеялся вслух, примерив на себя это определение – непрошибаемый, даааа.

В общем, путь через сквер – просто дополнительное удовольствие, особенно если идти не по специально проложенным для прохожих дорожкам, а по газонам и клумбам, по зелёной, как летом траве, неторопливо и аккуратно, внимательно глядя под ноги, вдумчиво ощущая, даже, можно сказать, по-гурмански смакуя каждый свой шаг, потому что – это открытие он сделал совсем недавно, хотя всю жизнь его смутно предчувствовал – когда есть возможность пройти там, где люди обычно не ходят, её надо брать. Наступая на землю в том месте, на которое никто никогда, или просто достаточно долго не наступал, ты, во-первых, доставляешь ей удовольствие. А во-вторых, получаешь удовольствие сам. И заодно демонстрируешь – земле и себе, как минимум – что идёшь своим, а не общим путём. Это не абстрактная метафора, а твоё поведение, образ жизни и способ действия. Мелочь, но правда о нас складывается именно из таких мелочей.

Пересёк сквер по кривой, причудливой диагонали – какой антоним у выражения «срезал путь»? Чёрт его знает, но именно это и сделал, прошёл, как минимум, раза в два больше, чем если бы по дорожкам, обычным путём. Вышел на одну из широких центральных улиц, по которой ездят троллейбусы и автобусы, ходят деловые люди в костюмах и хозяйки с кошёлками, бегают школьники, носятся на самокатах курьеры, короче кипит то, что считается жизнью; ладно, ладно, как скажете, жизнь. Пошёл по улице самым обычным образом, только привычно следил, чтобы все встречные с особо пустыми глазами – в последнее время таких, к сожалению, больше и больше – оставались с правой стороны; на самом деле, это не имеет принципиального значения, они ничего этакого не предвещают, тем более, не опасны, ещё чего не хватало, просто – ну, некрасиво. Неаккуратненько, – подсказывает насмешливый внутренний голос, и он совершенно прав. Короче, быть слева им не по чину, и точка, всё.

В общем, по улице шёл как нормальный прохожий, только соблюдал протокол «нежить – справа», перешагнул две скамейки, потому что никто так не делает, да загрустившую липу на ходу приобнял – мужайся, дружище, ты лучше всех в мире, на центральной улице такая огромная выросла, я бы не смог. Ну и дорогу перешёл в неположенном месте, всегда так делал, если проезжая часть пустая, примерно из тех же соображений, как в сквере скакал по газонам – здесь не ходит почти никто. Когда уже сворачивал за угол, в переулок, к любимой кофейне, в кармане – более чем своевременно, лучше сейчас, чем в любой другой момент прогулки – завибрировал телефон; естественно, Лиза, работодатель, вернее, представитель работодателя, профессионально волнуется, правильно делает, совсем без контроля нельзя.

Взял телефон, благодарный Лизе, что так вовремя позвонила, не надо выходить ни из транса, ни на улицу из кафе. Сказал таким специальным успокоительным голосом, который даже в юности, по уверению мамы и тётушек, действовал на собеседников как валокордин: «Я помню, дэдлайн в четверг, вы всегда нарочно на несколько дней раньше его назначаете; ладно, чёрт с вами, имеете право, сам бы так делал, закончу в четверг, самое позжее, в ночь с четверга на пятницу, так нормально?» – и Лиза, всегда профессионально готовая к худшему, выдохнула: «Да-а-а-а».



Прогулка складывалась удачно; ну, положим, прогулки всегда складываются удачно, тут ничего необычного нет. Однако сегодня «Гидраргирум» был на месте, а это уж точно случается не каждый день. Иногда на этом месте появляется лавка, торгующая вязаными кофтами и носками, впрочем, закрытая в любое время дня, иногда пустое пыльное помещение с полустёртой табличкой «Ломбард», а иногда – кофейня, маленькая, на три стола, ничем особо не примечательная, даже кофе там не шедевр, скажем так, на четвёрку с минусом по пятибалльной системе, ориентирован на местные вкусы, всю эту вашу новомодную хипстерскую обжарку бариста на нок-боксе вертел. Но он, конечно, любил это место за уютную атмосферу и зыбкость его природы, в которой не мог и даже не особо рассчитывал разобраться; всегда следовал принципу: не можешь понять – люби.

В общем, сегодня «Гидраргирум» был на месте, он обрадовался и, конечно, зашёл. В кофейне сейчас было пусто; впрочем, здесь почти всегда пусто, он только несколько раз заставал какого-то серьёзного мужика в рабочем комбинезоне с погасшей трубкой в зубах и макбуком на одном и том же месте в дальнем углу, влюблённую пару с разноцветными волосами, всегда в домашних рейтузах и шлёпанцах на босу ногу, видимо где-то совсем рядом живут, и ещё однажды при нём зашла девица, с виду то ли русалка, то ли утопленница, в мокрой одежде, с тиной в распущенных волосах; впрочем, она держалась, словно ничего не случилось, читала что-то в таком же мокром, как всё остальное у неё телефоне, а потом заказала латте с каким-то веганским молоком.

Бариста сразу спросил: «Как всегда?» – он с первого дня соглашался: «Да, как всегда», – и получал неизменно разное, то эспрессо, то капучино, то американо с карамельным сиропом, а однажды вообще, прости господи, сладкий лавандовый раф. Но платил и пил всё как миленький, без возражений, только прикидывал: интересно, это что-нибудь значит, или просто так, лотерея, где всё наугад? Но бариста никогда об этом не спрашивал, хотя они порой подолгу болтали. Иногда почему-то бывает приятно не понимать.

Взял кофе, сегодня – эспрессо-лунго, бариста, не спрашивая, добавил туда кленовый сироп; ладно, пусть будет, тем более, кофе сегодня – Колумбия суровой обжарки, с таким что ни сделай, всё будет лучше, перебьёт возмутительный вкус. Так и сказал, а бариста ухмыльнулся, страшно довольный, у них буквально с первого дня началось что-то вроде игры: давай я тебе сделаю кофе, как ты не любишь, ты его обругаешь, но выпьешь, спорим, с большим удовольствием. Ну, это правда, он здесь всё с удовольствием пил.

Взял чашку, вышел на улицу, где у входа в кофейню стояли столы и стулья – не всегда, но сегодня стояли, а узкий тротуар по такому поводу сделался шире – ровно на шестьдесят сантиметров, размер стола. Привычно подумал: наверное пространство не каждый раз раздвинуться соглашается, поэтому не всегда есть куда поставить столы. И это ему тоже нравилось. Он любил пить кофе на улице, но неопределённость ещё больше любил.

За одним из столов сидел Саймон, и за это, конечно, отдельное спасибо – улице, «Гидраргируму», стулу, миру духов, провидению и удаче, милосердному господу – всем, потому что два года уже не виделись, только в мессенджерах болтали, он по Саймону очень скучал. Очень ему обрадовался, и радость не стала меньше, когда он понял, что Саймон спит и видит его во сне. С другой стороны, ну а как ещё повстречаться? Телепортацию пока не изобрели. Сколько там сейчас у него в Сан-Франциско? Семь, восемь утра? Это я удачно зашёл в кофейню, и отдельно удачно, что Саймон «сова».

Пока он думал, Саймон его увидел, обрадовался и сказал: «Привет».

Сидели, болтали долго, больше часа, наверное, пока на улице окончательно не стемнело, а у Саймона там, в Сан-Франциско, будильник не зазвонил. Он даже услышал этот чёртов будильник, приглушённо, словно бы из окна, но всё равно будь здоров вой и рёв; спросил: «Это что за труба Апокалипсиса?» – и Саймон успел рассмеяться, а ответить уже не успел.



До пекарни потом добирался почти бегом, хотя в темноте это самое трудное – просто обычным образом очень быстро идти. Но пришлось: не помнил, в котором часу они закрываются, и сильно подозревал, что вот буквально прямо сейчас; в общем, был прав: успел за десять минут до закрытия, зато Виту, хозяйку застал и получил-таки луковый хлеб, которого на витрине уже не осталось, Вита ему свой отдала, сказала: «Ай, мне же лучше меньше съем на ночь, толстейте вместо меня», – и рассмеялась так заразительно, что он тоже вместе с ней рассмеялся, хотя всегда считал шутки про «толстейте» глупыми, а миф о какой-то особой мистической сверхкалорийности вечерних трапез – вообще полная ерунда. И хлеб взял, конечно. Грех от удачи отказываться, дают – бери. Расплатился, собирался идти, но тут Вита спросила негромко, чтобы помощница не услышала: «Вы же через старый пешеходный мост сюда ходите? Посмотрите, пожалуйста, там внимательно, мне показалось, с ним что-то не так. Я бы сама ещё раз сходила, да времени мало, моя очередь дочку с ушу забирать».

Кивнул: «Посмотрю, конечно, вообще не вопрос». Вита часто просит его о таких одолжениях – разберитесь, проверьте. Оно и понятно, Вита – тётка живая, чуткая, зрение может ещё и получше, чем у него, но времени и внимания как следует во всём разобраться ей пока не хватает: бизнес, семья, дочка-школьница; ладно, это не страшно, муж там, вроде, отличный, во всём помогает, а дети быстро растут, так что скоро полегче ей станет, всего через несколько лет.



С пешеходным мостом, кстати, всё оказалось нормально, он там долго стоял, ещё и сходил раза три из конца в конец. Ну, это было приятно, хорошее там пространство, освобождающее от сумрачных мыслей и глупых забот; то есть, не то чтобы каждый, кто пройдёт по мосту, на всю жизнь становился свободным и лёгким, так здесь ничего, к сожалению, не работает, но на пару минут там любому легчает, и это лучше, чем ничего. Случайно мост таким получился, или стал в результате неведомо чьих усилий, этого он не знал, да и неважно, главное, что мост есть. И реке он нравится, и старому вязу, и яблоням, которые рядом растут на берегах. А что Вита забеспокоилась, так это понятно, загадка на пол-сигареты, Холмс. Наверняка прямо перед ней по мосту прошёл один из тех, кто на улице должен быть справа. Как бы поделикатнее выразиться, чтобы не добить беднягу вдогонку неласковой мыслью? Недостаточно, в общем, живой.



Домой добирался – ну, как всегда добирался затемно, когда хочешь, не хочешь, а видишь всё, к чему до сих пор не привыкли, и никогда не привыкнут человеческие глаза. Весь этот неявственный, но ослепительно яркий свет, все эти жемчужные нити, из которых сплетена темнота, и следы на земле, которые остаются, когда по ней ходят – ну, просто живые. Люди, в которых много огня. И другие следы, которые оставляют незнакомые и прекрасные, непохожие на людей, чужие – кто? Он пока не знал. И разноцветные нити, не нити, потоки, сплетения, вихри, узлы – если за такой зацепиться, чёрт знает что может случиться, он был твёрдо намерен однажды проверить, во что тогда превратится, но не спешил, ему сейчас очень нравилось быть человеком, который полдня проработал и вышел в пекарню за хлебом, заглянул по дороге в кофейню, встретил там спящего друга, и всё остальное, причём в самый разгар всего остального не забыл вовремя свернуть к банкомату, потому что завтра придёт уборщица – коротко говоря, ему нравилось быть собой.



Во дворе встал как вкопанный, потому что в траве цвели не хризантемы, а маки, словно снова настал июнь – мелкие, самосевка, зато так много, что ему в первый миг показалось, это пылает земля. Потом заметил, что на лавке сидит бабка Анна, в новом спортивном костюме, цветастом платке и с сигарой – ну, как всегда. Спросила, кивнув на маки: «Твоя работа? – и, не дождавшись ответа, рассмеялась: – Да точно твоя!» Взмахнула сигарой, словно печать на указе поставила, встала и крепко его обняла.

В дом вошёл слегка обалдевший – всё-таки маки, не хрен собачий. И Саймона встретил. И Вита последний батон отдала. И липа – такая старая липа отличная, здорово держится, девочка. Надо, – сказал он себе таким специальным суровым внутренним голосом, какой обычно включал для работы, – почаще её навещать.

Отнёс хлеб на кухню, поставил чайник, вернулся, включил компьютер, где поджидала работа, которая не волк, к величайшему сожалению, а лучше бы, – весело думал он, – волк! Рухнул в кресло, страшно довольный собой и миром, всё ещё немного чересчур вдохновенный для рутинных рабочих дел. Но быстро взял себя в руки, выдохнул, вдохнул, успокоился. Ничего не случилось, – рассудительно сказал он себе. – Просто прогулялся нормально. Ну, то есть, отлично я прогулялся. Как всегда.



3 ноября 2021 г.

Непростой объект

В воскресенье Хенрик проснулся от жажды и ещё какого-то странного ощущения, скорее приятного, но стрёмного, как всё необычное: а вдруг это опасный симптом чего-нибудь страшного, типа опухоли мозга? Хенрик не то чтобы всерьёз боялся болезней, но думал о них постоянно, трудно не думать о том, о чём везде пишут и все вокруг говорят.

Встал, пошёл в кухню, почему-то не на автопилоте, придерживаясь за стену, как всегда по утрам, а вполне себе бодро. Даже не щурился, отворачиваясь от окон, свет его, вопреки обыкновению, совершенно не раздражал.

Только выпив воды, Хенрик понял, на что похоже это приятное ощущение, не необычное, как ему сперва показалось, просто давно забытое – он выспался, как не высыпался уже несколько лет. Удалёнка такое дело, только поначалу кажется, что из дома работать удобно, а потом выясняется, что с работы домой теперь хрен уйдёшь. Даже по выходным не получалось расслабиться, его всё время кто-нибудь дёргал, звонили, писали, а когда не дёргали, он сам подскакивал от малейшего шороха – вдруг это вибрирует телефон? По уму, надо бы его отключать в нерабочее время, многие так и делают, но Хенрик боялся, что тогда его быстро уволят, незаменимых нет, зато за безотказных держатся крепко; ладно, неважно. Главное, сегодня выспался наконец-то. Повезло, – сладко зевая, подумал Хенрик. И тут же встревожился: а который, собственно, час?

В кухне на стене висели часы в виде дорожного знака «Кирпич», оставшиеся от бывших хозяев квартиры, те, выезжая, не стали их забирать. Хенрик часы не любил, но почему-то никак не решался снять и вынести на помойку. Квартиру он купил прошлым летом, но до сих пор не ощущал своей собственностью, то ли с непривычки, потому что прежде недвижимостью не владел, то ли потому, что взял ипотеку, был должен банку – впервые в жизни и сразу такую огромную сумму! – и смутно опасался, что оттуда в любой момент могут прийти проверять, как он тут обращается с банковской собственностью, заметить недостачу, потребовать объяснений, оштрафовать; если вслух сказать, глупость ужасная, ясно, что с проверками по домам должников банковские служащие не ходят, тем более, не запрещают выкидывать хлам, умом Хенрик это, естественно, понимал, но чувствовал – так.

На часах была половина двенадцатого. Ничего себе я поспал! – удивился Хенрик. – Ну надо же. Неужели всё это время мне действительно никто не звонил? – думал он, пока машина варила кофе. – И не писал? Точно-точно? Так, стоп, погоди, – сказал он себе, заранее холодея от ужаса. – Телефон. Телефон! Вдруг я звук нечаянно выключил? А я его вообще с вечера зарядил?!

Бросился в комнату, заранее бормоча извиняющимся тоном, словно его могло слышать начальство: «Боже мой, чёрт-чёрт-чёрт». Однако телефон оказался заряжен, девяносто четыре процента, последний звонок с работы вчера в двадцать два тридцать пять. С тех пор ни единого сообщения в мессенджерах, ни писем, ни неотвеченных звонков.

Что там у них случилось? – растерянно думал Хенрик. – Так вообще не бывает, чтобы так долго не дёргали. Ни в выходные, ни даже когда я в отпуске, нет.

Вернулся в кухню, взял чашку с приготовленным кофе, сделал глоток. Снова взглянул на экран телефона и наконец понял, что с ним неладно. Не ловит сеть, зараза такая. Ну, пипец. Хенрик метнулся к компьютеру. Тоже ни писем, ни сообщений. Так, понятно. Интернета нет. Значит авария у провайдера, – с облегчением подумал Хенрик. – Это же, наверное, форс-мажором считается? Меня же не обвинят?

Надо просто пойти в какую-нибудь кофейню, – решил он. – В кофейнях обычно есть интернет. Проверю почту и мессенджеры, извинюсь, сообщу про аварию у провайдера, чтобы не думали, будто я просто сплю и на всё забил.



На улице внезапно оказалось так хорошо, что Хенрик даже слегка захлебнулся непривычно острым ощущением удовольствия, словно не из подъезда вышел, а в тёплую воду нырнул, хотя объективно было довольно холодно, чуть выше нуля, как всегда в декабре. Словно вышел из дома впервые после долгой болезни, и ещё в детстве так иногда было, особенно утром первого января, когда все отсыпаются после застолья, и в городе пусто… Так, – наконец понял Хенрик, – а ведь действительно пусто! Ни прохожих, ни овощного рынка у супермаркета, даже машины не ездят. Их много, но все стоят.

Это было самое странное. Что нет прохожих – ну допустим, у нас тут всегда безлюдно, тихий район, специально квартиру здесь покупал, хотя мог сэкономить… Ладно, речь не о том. А о том, что машины стоят на проезжей части, как на бесплатной парковке, пустые, без водителей и пассажиров, если не все, то многие. Просто стоят!

Так не бывает, чтобы водители бросили машины посреди дороги и ушли, – растерянно думал Хенрик. – За такое штрафуют. Допустим, какой-то один дурак сумасшедший мог бы, но не десятки же. Не может столько народу одновременно сойти с ума, – говорил себе Хенрик, разглядывая автомобили. – Чёрт, не бывает так, хоть стреляйте. Я что, сплю?

Хенрик когда-то то ли читал, то ли от кого-то из приятелей слышал, что когда человек во сне понимает, что спит, сразу же просыпается. Вроде, психика так устроена. А может, не психика, а что-то ещё. Но сам он от своей догадки не проснулся. Хотя совершенно безлюдная улица и проезжая часть, хаотически заставленная пустыми машинами, могли быть только сном. Да просто обязаны! – в панике думал Хенрик. – Сон, конечно, чего сомневаться. Не бывает так наяву.

Однако пустые машины с проезжей части от его размышлений никуда не делись. И прохожие на улице не появились. И не заработал телефон.

Овощной рынок – чёрт с ним, может он давным-давно не работает, Хенрик был довольно рассеянный и на подобные мелочи внимания не обращал. Но супермаркет тоже оказался закрыт, а это уже ни в какие ворота. Он должен работать по воскресеньям, как все продуктовые магазины. Он даже в локдаун работал, только закрываться стал раньше на два часа. Ой, а может, пока я спал, объявили новый локдаун? – догадался Хенрик. – Срочным порядком, прямо с утра? Такой строгий, что все магазины закрылись? И на улицу никому выходить нельзя? И водители бросили свои машины и побежали прятаться, потому что штраф за нахождение вне дома больше штрафа за неправильную стоянку? А может, теперь за прогулки вообще будет расстрел на месте? – в ужасе думал он. И неуверенно себя успокаивал: – Да ну, быть такого не может. Если бы расстрел, всех бы предупредили заранее. А о новых штрафах вполне могли объявить неожиданно, так больше народу можно оштрафовать.

Он достал из кармана медицинскую маску, поспешно надел – может, если объявили локдаун, в маске штраф будет меньше, или вообще никакого? – развернулся и побежал обратно, скорее домой. Интернета нет, это плохо. Нельзя узнать новости. Но лучше уж дома без интернета, чем штраф и расстрел. Про новости можно спросить соседей, – убеждал себя Хенрик. – Выйти на балкон и позвать, может, услышат. Или просто в дверь постучать? В гости ходить наверное тоже нельзя, если снова локдаун. Но можно же, не выходя из квартиры, новости рассказать. Я бы рассказал, если бы меня спросили, – неуверенно подумал Хенрик. – Это же не страшно, наверное? Не запрещается поговорить через дверь?

* * *

Во дворе на лавке сидела соседка в ярко-красном пуховике; ну, то есть, скорее всего, соседка, зачем бы кому-то рассиживаться в чужом дворе. Дом был небольшой, четырёхэтажный, всего два подъезда, двадцать с чем-то квартир, но у Хенрика была плохая память на лица, переехав, он с соседями не знакомился и ни о чём с ними не говорил, просто здоровался со всеми, кого встречал возле дома, этого совершенно достаточно, чтобы прослыть нормальным и даже приятным человеком. Вежливость – удобная вещь.

Увидев соседку, Хенрик обрадовался: ага, значит, во двор выходить всё-таки можно! Правда тут же засомневался: а может, нельзя, просто эта тётка вышла на свой страх и риск? Ладно, – подумал он, – в любом случае, она наверное знает новости. Это я один такой неудачник без интернета, а у людей дома телевизоры, радио, и что там бывает ещё.

Соседка тоже его увидела и взмахнула рукой, подзывая подойти поближе. Хенрик привычно смутился, он стеснялся незнакомых людей, но привычно же взял себя в руки, напомнил себе: самое худшее, что может случиться – я ей не понравлюсь, подумает, что я глупый, и у меня давно не мытая голова, может, потом домашним расскажет и, возможно, другим соседям насплетничает, но это не страшно, за немытую голову не убивают, даже здороваться не перестают. Он давно научился так с собой говорить, напоминать, что люди не особо опасные. А что неприятные, так это совсем не беда.

Соседка принадлежала к тому типу женщин, которых Хенрик инстинктивно побаивался; на самом деле, он всех людей инстинктивно побаивался, но тёток, вроде неё, больше, чем остальных. Такие, ещё не старухи, но уже и не женщины, бесполые от возраста и усталости существа. Прилично одетые, холёные, некрасивые, строгие, как училки; собственно, многие из них действительно работают в образовании, у него самого сперва в школе, потом в универе добрая половина таких была.

Хенрик подошёл к соседке и только тогда заметил, что у её ног сидит большая чёрная собака – он подумал тогда, что собака, разглядывать особо не стал. Ему было не до собаки, он пытался побороть парализующее смущение, усугублённое учительским видом соседки, и спокойно, вежливо, не заикаясь, расспросить её о новостях.

Сел рядом на лавку, как в прорубь ныряют; он-то сам никогда не нырял, но смотрел видео в интернете и понял, что многим бывает трудно решиться, но они всё равно ныряют, непонятно, правда, зачем. Вдохнул, выдохнул, заговорил, наверное, слишком тихо, но уж как получилось: «Добрый день, вы не знаете, что происходит в городе? Это, случайно, не новый локдаун? Я обычно читаю новости, но сегодня у меня с раннего утра интернета нет…» Про раннее утро ввернул нарочно, чтобы соседка не догадалась, что он спал почти до полудня, люди не любят тех, кто поздно встаёт.

Собирался продолжить, но осёкся под взглядом соседки, таким тяжёлым, словно она пришла его арестовать.

– Есть одна новость, – наконец сказала соседка. – Тебе, по идее, должна понравиться. Всё вышло, как ты хотел.

Пока Хенрик панически думал – а чего я хотел? Она-то откуда знает? И почему она ко мне на «ты» обратилась? Это значит, не уважает? Или наоборот, считает своим? – лежавшая у её ног чёрная собака сказала человеческим голосом, высоким и звонким, как у совсем юной девчонки:

– Поздравляем победителя Последней Мировой Лотереи! Кстати, маску можете снять, здесь нет полиции. Но если она вам нравится, можно и не снимать.

Хенрик во все глаза уставился на собаку и только тогда увидел, что никакая она не собака. Вообще не похожа. Скорее уж осьминог. То есть, не совсем осьминог, но если сравнивать это странное существо с чем-то хотя бы по картинкам знакомым, то всё-таки с осьминогами. По крайней мере, у говорящей штуковины были щупальца. Много щупалец. Гораздо больше, чем у настоящего осьминога. Их покрывал густой чёрный всклокоченный мех, примерно как у ньюфаундленда, только ещё длиннее. Из меха выглядывала небольшая голова, гладкая и блестящая, почти целиком состоящая из зубастой пасти. Причём пасть каким-то удивительным образом казалась гораздо больше, чем сама голова.

В сознании Хенрика одновременно возникли две взаимоисключающие идеи: «это всё-таки сон» и «мне конец». Попытался проснуться, но не проснулся; впрочем, в кошмарах так и положено. Даже с лавки едва привстал и тут же рухнул обратно. Ноги были как ватные, до сих пор с ним ничего подобного не случалось, только в книжках в детстве читал и считал, писатели выдумывают, преувеличивают. Но оказалось, нет.

– Да чего ты трясёшься, – раздражённо сказала женщина в красном. – Возьми себя в руки. Ты же мужчина, тебя, по идее, храбрым должны были воспитывать. У вас же ещё сохранилась эта традиция? По крайней мере, мне так говорили, я-то по здешним обычаям не специалист. Короче, давай, соберись, тем более, что бояться нечего, да и поздно. Жизнь закончилась, опасностей больше нет.

– Как – «закончилась»? – пролепетал Хенрик.

– Да так, взяла и закончилась. У всего на свете бывает конец. Ну и чего ты так вылупился? Нет, ты не покойник и не в… эй, как это у них называется? – обратилась она к осьминогу. – Представляешь, забыла опять!

– В раю! – подсказал тот. И подумав, добавил: – Или в аду.

– В аду, – эхом повторил Хенрик, который теперь был совершенно уверен, что умер. Во сне, например, от тромба. В интернете читал, так часто бывает: тромб, о котором ты даже не знал, отрывается, попадает в мозг, или в сердце, и всё, поминай как звали, мгновенная смерть. А от вакцины же тромбы бывают, – с ужасом вспомнил Хенрик. – Об этом все пишут, а я не верил. Думал, врут. Зачем я вообще сделал прививку? Мне же было не надо. Я работаю дома, всё покупаю по интернету, не хожу в рестораны. А теперь не исправить, всё, я умер. И попал к осьминогам в ад!

– Твоя персональная жизнь пока не закончилась, – устало, с типичным учительским отвращением к туповатому троечнику сказала женщина в красном. – Закончилась только жизнь человечества на Земле. Причём не абы как, а по твоему же сценарию. Все люди исчезли, а ты остался жить один, со всеми удобствами, как и хотел. Радоваться надо, а не закатывать нам истерику. Сбылись твои мечты!

Точно сон, – уже в который раз подумал Хенрик. Сидел во дворе на скамейке рядом с ужасным чудовищем и строгой училкой и повторял про себя: сон, сон, сон.

– Со всеми удобствами это вы молодец, – встряло ужасное чудовище, в смысле, меховой осьминог. – Хорошо придумали! По крайней мере, вам не придётся жечь мебель, чтобы сварить себе кофе, и делать на улице… – он замялся и продолжил с неуместной для адского головоногого моллюска деликатностью: – …те естественные для органических форм жизни, но интимные процедуры, ради которых люди изобрели туалет.

Упоминание туалета почему-то стало последней каплей. Хенрик внезапно утратил спасительную веру в то, что ему снится сон, и взвыл от горя и ужаса. Сам испугался кошмарного звука, который издал, и от этого взвыл ещё громче. Сидел на лавке рядом с жуткой тёткой-училкой и выл.



Сквозь собственный вой Хенрик слышал далёкие, словно звучали где-то за толстой стеной голоса, тонкий девичий, объяснявший: «Ну а чего ты хочешь, реакция в пределах нормы, горе у человека, стресс», – и неприятный женский учительский: «Я не могу вести диалог с таким идиотом, пожалуйста, сделай с ним что-нибудь».

Хенрик увидел, как к нему тянется чёрное мохнатое щупальце, он бы сейчас с удовольствием грохнулся в обморок, но почему-то не вышло, поэтому пришлось просто зажмуриться, чтобы не видеть, как щупальце приближается к его голове. Но прикосновение он, конечно, всё равно ощутил. Был уверен, когда это случится, точно сразу умрёт на месте, если не от ужаса, то от омерзения, но щупальце оказалось неожиданно приятное, тёплое, меховое, и слегка электрическое, так иногда бывает, если погладить кота.

Это мягкое электрическое прикосновение оказало на Хенрика удивительное воздействие. Во-первых, он мгновенно успокоился. Во-вторых, у него удивительным образом, как в фантастических сериалах от фантастических же веществ бывает, прояснилась голова. Таким умным Хенрик себя никогда в жизни не чувствовал. И ещё никогда так отчётливо не понимал всё происходящее сразу. Обычно даже в самые лучшие, редкие моменты ясности – только какую-то часть.

– Спасибо, – сказал он, снимая ненужную медицинскую маску и пряча её в карман. Понятно же, что это меховой осьминог так на него подействовал. Прикоснулся и успокоил. И ум прояснил.

– На здоровье! – добродушно откликнулся тот. И добавил: – Это вообще ваше нормальное состояние. Не понимаю, почему вы не пребываете в нём всегда.

– Ну слава тебе господи, очухался, – сварливо вздохнула женщина в красном; Хенрик теперь видел, что на училку она совсем не похожа, да и просто на нормальную тётку тоже не очень, скорее, на ожившую статую, ещё не научившуюся достоверно имитировать человеческую мимику, или, к примеру, андроида со сбившимися настройками. С голосом всё в порядке, отлично передаёт эмоции, а с лицом натурально беда. Брови как-то нелепо двигаются, рот при разговоре практически не открывается, и левый глаз безбожно косит.

– Объясните мне, пожалуйста, что происходит, – вежливо попросил Хенрик. – Я вас невнимательно слушал, потому что был в шоке. И мало что понял. Вы сказали, что жизнь на Земле закончилась. Это… ну, довольно неожиданно, согласитесь. Случается, прямо скажем, не каждый день.

– На самом деле, каждый, – вмешался осьминог. – Иногда и по несколько раз на дню! Но вы, конечно, не в курсе, следовательно, не могли приобрести соответствующий опыт и должным образом подготовиться. Какой с вас спрос.

Хенрик решил пока не обрабатывать эту новую информацию. Она была явно избыточной даже для прояснившегося ума.

– И ещё, – сказал он, – вы поздравили меня с победой в какой-то лотерее. Или мне примерещилось? Я вас неправильно понял? Всё-таки это слишком похоже на сон!

– Ладно, – согласилась ложная женщина в красном. – Так и быть, ещё раз с начала. Жизнь на Земле закончилась. Это тебе должно быть понятно. У вас же есть соответствующая мифология. Рагнарёк, или как его?..

– Апокалипсис! – жизнерадостно напомнил осьминог. – Армагеддон!

– Точно. Спасибо. Армаде… Дармаге… В общем, вот это вот.

– Конец света? – на всякий случай уточнил Хенрик. – Но в мифах он описан совсем не так.

– Естественно, – пожала плечами женщина в красном. – Даже мы никогда не знаем заранее, какой проект как закроется. А уж вам-то откуда знать.

– Ужас какой, – вздохнул Хенрик.

– Ну здрасьте! – удивилась она. – Почему сразу ужас-то? Ты же сам, между прочим, хотел.

Хенрик не стал возражать, крыть было нечем. Он же, и правда, хотел, чтобы этот тягомотный кошмар, который считался обычной жизнью, закончился, сразу весь. Только чтобы самому при этом не умирать, смерти Хенрик боялся. Он хотел жить дальше, просто больше никого никогда не видеть, в руки не брать телефон, не читать письма и сообщения, не работать, не выплачивать ипотеку, не ждать постоянно подвоха, не бояться, господи, больше никогда ничего не бояться, потому что нечего, некого, нет больше никаких людей. В его сокровенных мечтах улицы города были пустынны, но центральное отопление никуда не девалось, и вода из крана текла. Понятно, что так не бывает, без людей ничего не работает, но никто не обязан оставаться реалистом даже в мечтах.

– Я-то хотел, – наконец согласился он. – Но не по-настоящему. Не всерьёз, не в полную силу.

– Так у вас просто не было полной, – заметил меховой осьминог. – Какая сила была, с такой и хотели.

– Наверное, – равнодушно кивнул Хенрик. И запоздало – ха-ха, теперь что ни сделай, всё получится «запоздало»! – содрогнулся: – Погодите. Вы хотите сказать, что конец света случился из-за меня?

– В частности, из-за вас, – подтвердил осьминог. – Но, конечно, не только. При всём уважении, ваш личный вклад в катастрофу исчезающе мал. По нашим подсчётам, около восьмидесяти процентов половозрелого населения этой планеты хотели примерно того же – чтобы всё наконец закончилось, и никого не осталось; большинство неосознанно, но степень осознанности желания нами не берётся в расчёт.

– Восемьдесят процентов? – изумился Хенрик. – Фигассе статистика. Я-то думал, всем более-менее нормально, один я не справляюсь… Но слушайте, детям-то жизнь точно нравится! Даже такая, как есть. Мне самому в детстве нравилось. Думал, скорей бы вырасти, впереди столько всего интересного, настоящая взрослая жизнь. Кто ж знал, что она окажется скучнее тихого часа и гаже обеда в детском саду… Ай, ладно. Закончилась, и чёрт с ней. Но с детьми нечестно, по-моему, получилось. Спорим, они бы и сознательно, и бессознательно выбрали жить.

– Да, я тоже думаю, что мы, принимая решение о закрытии того или иного проекта, совершенно напрасно учитываем только взрослые голоса, – оживился меховой осьминог. – Но наше начальство считает, у растущего организма не может быть личного мнения о целесообразности жизни, в нём слишком сильны инстинкты, побуждающие стремиться к росту и размножению, поэтому выбор делает не сама личность, а как бы весь биологический вид. Возражения не принимаются, начальству видней… Ладно, у вас-то, в любом случае, не было шансов. Ваша планета вас тоже больше не хочет, говорит, деревьев для счастья вполне достаточно, а последнее слово за ней.

– Планета не хочет? – опешил Хенрик.

– Нашёл чему удивляться! – хмыкнула тётка в красном. – Сам подумай, зачем ей такое счастье? Какой от вас прок?

– У планет свои требования к населяющим их высокоразвитым организмам, – заметил осьминог. – На мой взгляд, вполне справедливые: не перенаселять, не мусорить и продуктивно сотрудничать; в идеале – дружить.

Да, тогда без шансов, конечно, – уныло подумал Хенрик.

– Короче, мы закрываем проект! – решительно объявила ложная тётка. И, вероятно, для убедительности взмахнула в воздухе кулаком.

– А вы кто? – спросил Хенрик, сообразив, что до сих пор не знает, с кем говорит. – Ангелы Судного дня, или всадники Апокалипсиса?

– Сами вы всадник! – неожиданно обиделся меховой осьминог. – Я что, похож на коня?

– Нет, – честно ответил Хенрик. А крутившееся на языке «к сожалению» произносить вслух не стал.

– Можешь считать, что ангелы, – ухмыльнулась женщина в красном. – По смыслу похоже. Хотя на самом деле, настоящий ангел у нас только он.

Хенрик покосился на мохнатого осьминога. Подумал с несвойственным ему раньше сарказмом: «ангел, которого мы заслужили». Ладно, допустим, это называется «ангел». А она тогда кто?

– Просто технический исполнитель, – пожала плечами тётка. – Гнев божий, экскаватор с клин-молотом, танцующий Шива, всё вот это вот. Только я аккуратная. Чего не надо, не трону, это важно, когда завершаешь проект не полностью, а только частично. Тебя вон даже оставила. Одного из почти восьми миллиардов. И центральное отопление. И, прости господи, твой сортир.

– Спасибо, – искренне поблагодарил её Хенрик. – Не знал, что так можно. Думал, раз апокалипсис, так уже апокалипсис, бац! – и ничего нет.

– Думал он! – передразнила тётка. – Мыслитель нашёлся. Типа если человечество получилось негодное, так всю планету сразу выкидывать в лом?

– Обычный антропоцентризм, – объяснил ей меховой осьминог. – Характерен для местной культуры.

– Дурацкой культуры! – рявкнула тётка.

– Согласен, довольно дурацкой. Не бери близко к сердцу, тебе нельзя волноваться. А этой культуры всё равно больше нет.

– Я на самом деле рад, что планета осталась цела, – робко подал голос Хенрик. – Она красивая. И деревья мне нравятся. Здорово будет, когда всё зарастёт. Просто я не знал, что так можно. Теперь буду знать.

Воцарилась приятная пауза, как это часто бывает после застольного спора, когда все участники друг друга поняли, и больше не надо никого ни в чём убеждать.

– А почему все люди исчезли, а я остался? – наконец спросил Хенрик. – Вы так и не объяснили. Интересно, почему именно я? Я же не какой-нибудь праведник. В церковь последний раз ходил в детстве с бабушкой, мне там не очень понравилось. Скучно, темно и дым. Я даже йогой толком не занимался, три раза начинал и бросал, хотя мне, вроде, нравилось, просто сил на какие-то дополнительные упражнения не было. И времени. Да и желания. Я вообще какой-то слабак, – заключил он упавшим голосом.

– Так лотерея же! – напомнил меховой осьминог, он же ангел. – Закрывая проект, мы всегда устраиваем Последнюю Мировую Лотерею среди тех жителей планеты, которые мечтали о гибели человечества. То есть, случайным образом выбираем, чью именно мечту напоследок осуществить. И людям радость, и нам самим развлечение; я имею в виду, что действовать по чужому плану обычно интересней, чем по своему. Вы – победитель нашей лотереи, я вам уже говорил. Поэтому вы остались – один во всём мире, со всеми удобствами, как и заказывали. Правда, вы в своих мечтах ничего не придумали про еду. Но города вы пожелали оставить целыми, а запасов консервов в супермаркетах на ваш век, я думаю, хватит. Люди обычно не особенно долго живут.

– А водка вообще не портится! – с неожиданным энтузиазмом объявила женщина-разрушитель. – И этот, как его, ну?!.. А, коньяк. В общем, найдёшь, чем заняться. Приятно проведёшь время. Не пропадёшь.

Хенрик, сколько себя помнил, плохо переносил алкоголь, делался от него ещё более мрачным, вялым и сонным, поэтому восторгов не разделял. Но спорить не стал, не портится водка, ну и ладно, пить-то никто не заставит. Больше никто никогда меня не заставит делать то, чего я не хочу!

– Осталось исполнить некоторые формальности, и мы пойдём, – бодро сказала ложная тётка в красном, Шива, клин-молот, и кто там она ещё.

– Формальности? – равнодушно переспросил Хенрик.

– Ну да. Надо подписать акт приёмки-передачи, или как это у вас называется. В общем, документ, в котором сказано, что ты видел проделанную работу и согласен её принять…

– Что я согласен?! – Хенрик ушам своим не поверил. – То есть, требуется моё согласие? Вам?!

Женщина-разрушитель схватилась за голову характерным жестом: «за что это мне?!»

– Не волнуйся, пожалуйста, – попросил её осьминог. – Успокойся. Надоело объяснять простые вещи человеческим голосом? Сиди, отдыхай, я ему всё сам объясню. – И сказал Хенрику: – Естественно, нам требуется ваше согласие. Вы победитель лотереи, поэтому мы обязаны исполнить именно вашу, а не чью-то чужую мечту. Если вы довольны результатом нашей работы, вот и прекрасно, подписывайте бумаги. Но если вдруг испугались и передумали, ничего страшного, я всё отменю.

– Как – отмените? – подскочил Хенрик. Он уже так сжился с мыслью, что ему больше не надо выплачивать ипотеку и ходить на работу, что слова осьминога показались угрозой. Типа хрен тебе апокалипсис, неудачник, ты себя плохо вёл.

– Да запросто, – заверил его осьминог. – Нормально отменю, качественно. Вернутся настоящие люди, не имитация. Не зомби какие-нибудь. Как будто не исчезали; собственно, и не исчезали. Не было ничего.

– А ваше начальство? А планета Земля? – осипшим от волнения голосом спросил Хенрик. – Вы же сами сказали, что люди ей надоели. Получается, их нельзя возвращать!

– Ну, лотерея такое дело, тут уж как повезёт, – безмятежно ответствовал осьминог. – Если победителю приз не понравился, ничего не поделаешь, придётся вернуть всё как было. Планета правила лотереи знает и нас поймёт. Но вы не нервничайте, пожалуйста. Если вам нравится, как получилось, я ничего отменять не буду.

– Давайте ваши бумаги, – потребовал Хенрик. – Чем надо подписывать? Кровью, наверное? Ладно, ничего, всё равно подпишу.

– Зачем кровью-то? – удивилась женщина-разрушитель. – Что за ужасы вы придумываете? С ума, что ли, совсем сошли?

– Он в порядке, – утешил её осьминог. Просто у них тут были такие оригинальные представления о магических ритуалах. Если тебе интересно, я потом расскажу. Доставай документы и ручку. Ты же их не забыла? Если забыла, не страшно, я сбегаю. Быстро, туда-сюда…

– Когда это я забывала? – обиделась тётка.

– Так в том-то и дело, что никогда! А поскольку нам с тобой пока не присвоили статус непогрешимых, чисто статистически вероятность ошибки с каждым разом только растёт.

– Хренастически! – весело передразнила осьминога женщина-разрушитель, и Хенрику вдруг стало ясно, что эти двое – большие друзья.

Это было само по себе удивительно – что он понял. Прежде Хенрик на такое внимания не обращал. Мало ли, кто там кому каким тоном чего говорит, какие у них отношения, меня не касается, не лезут ко мне, и на том спасибо. Но ещё удивительней было то, что Хенрик им позавидовал. Подумал: тоже хочу так! Что именно «так» он сам толком не мог сформулировать. Быть вместе и во всём заодно – так, что ли? Не потому, что по делу надо, а просто для радости. Хотя радость с делом, наверное, тоже здорово совмещать.

Жалко, что у меня ничего похожего в жизни не было, – думал Хенрик, глядя на них. – Хотя было же! Просто очень давно. В детстве, ещё до школы с соседкой Мариной, стоило встретиться, сразу начинали прыгать от радости и хохотать. И потом, в первом классе подружился с мальчишкой из частного дома через дорогу, как его звали? Не помню. Прозвище помню – Берет. И вот с Беретом было совсем отлично, как у этих двоих, – думал Хенрик. – Вроде, ничего особенного не случилось, просто встретились, идём вместе по улице, смеёмся какой-нибудь глупости, и такой кайф! Никогда больше такого не будет. Потому что дружить просто не с кем. Нет больше в мире людей.

Ещё вчера все люди были на месте, и фигли толку, – напомнил себе Хенрик. – Всё равно я ни с кем не дружил. И не стремился. Не понимал, зачем тратить время на каких-то чужих людей. То ли что-то во мне поломалось, то ли просто не повезло встретить кого-то хорошего. Мне вообще всю жизнь особо ни с чем не везло, – с привычной обидой вспомнил Хенрик. – Думал, я неудачливый. А оказалось, это я на Последнюю Мировую Лотерею удачу копил.

Штука получилась горькая и смешная, по крайней мере, самому Хенрику она нравилась. Жалко, что вслух говорить эту фразу незачем. Некому! Вот ещё для чего бывают нужны друзья, – думал Хенрик, глядя на лист желтоватой бумаги, на которой что-то было написано мелкими буквами, он даже не был уверен, что на знакомом ему языке, но при этом не мог утверждать обратное, просто смотрел, вроде, всё видел, но не понимал.

– Слушайте, – наконец спросил Хенрик, – а может быть, можно внести небольшие поправки?

– Господи твоя воля! – женщина-разрушитель картинно воздела руки к небу. – Что ж ты делаешь, господи? Ты кого нам избрал победителем лотереи? Поправки теперь ему подавай!

– Поправки вносить нельзя. Не по правилам! – бодро сообщил осьминог.

– Эх, – вздохнул Хенрик. – Мне бы одну, совсем-совсем мелкую. Я бы деда с собакой во двор вернул.

– Какого деда?

– Не знаю, как его зовут. В этом дворе живёт. У него собачка корги, есть такая порода, маленькая, коротконогая, рыженькая, как лисичка; ладно, неважно. Короче, из того подъезда собачка и дед. Я их часто видел по вечерам. Такие счастливые, смотреть приятно. Просто жалко стало её…

– Кого тебе стало жалко? – переспросила женщина-разрушитель таким угрожающим тоном, словно собиралась дать ему в глаз.

Но Хенрик не дрогнул. Упрямо повторил:

– Собачку. Она же одна осталась. Сидит сейчас дома, тоскует и хочет есть. И… ой! – на этом месте Хенрик натурально обмер, потому что прежде об этом не думал, а теперь до него внезапно дошло: – всё остальное зверьё! Коты, собаки, морские свинки, да кого только люди не держат. Они же домашние. Без людей уже жить не умеют. И сейчас в квартирах взаперти без еды и воды сидят. Даже если я буду целыми днями ходить по городу, выламывать двери и раздавать им еду, почти никого спасти не успею. Ладно, всё равно буду, конечно. Хоть пару сотен спасу. Хотя что потом с ними делать, не представляю…

– Да ну, ерунда, – успокоил его осьминог. – С домашними животными всё в порядке. Исчезли вместе с хозяевами.

– Исчезли?!

– Ну да. В ваших мечтах о гибели человечества домашние животные не фигурировали. Вы не планировали жить в их окружении, или наоборот, своими руками их истреблять. Поэтому звери просто исчезли. Негуманно было бы их оставлять.

– Ясно, – кивнул Хенрик. – Да, это моя ошибка. Когда хотел, чтобы люди куда-нибудь делись, вообще ни разу не вспомнил про домашних зверей. Нечестно их просто так, за компанию с хозяевами убирать. Они-то жили и радовались. И за людей не должны отвечать.

– Так что, тогда всё отменяем? – спросил меховой осьминог.

Хенрик, конечно, не разбирался в интонациях осьминогов и ангелов, но ему показалось, тот не особенно огорчён. Сам-то он сейчас ощущал неописуемое облегчение и одновременно острое горе; неизвестно, что было сильней.

– Получается, отменяем, – вздохнул он. – Домашних зверей я себе никогда не прощу. Жалко, конечно, ужасно! В остальном-то здорово получилось. Ух, я бы пожил со всеми удобствами без людей, работы и ипотеки! Но не с моим счастьем. Нет.

* * *

– Семьсот девяносто пятый, – мрачно сказала бывшая тётка-училка, в смысле, профессиональный демон-разрушитель миров, специалист категории Бета (квалификационный экзамен на Альфу, по слухам, в текущей вечности до сих пор ещё не сдавал никто).

От усталости и досады он сейчас выглядел бледной бесформенной тенью, только красный пуховик по-прежнему был как новенький; ну, это общеизвестно: пальто всегда трансформируется последним, да и то далеко не каждое, очень стойкие парни эти пальто.

– Семьсот девяносто пятый, – скорбно повторил специалист категории Бета. – За какой-то сраный неполный год! Они тут все одинаковые. Все, блин, одинаковые! Сидят дома, толстой жопой на мягком диване и сладострастно мечтают убить всех людей. А как до дела доходит, сразу на попятную. Котятки-щеночки-цветочки, чего им там ещё обычно становится жалко? Кофейни? Закатики? Так раньше надо было жалеть! Ну или уже так хорошо пожалеть, чтобы получить окончательную амнистию. Так нет, на это их не хватает. Сопляки малосильные. Только и могут, что канючить в последний момент. Не представляешь, как мне надоело. Вечно одно и то же. Хочу на другой проект.

– Не бери в голову, – сочувственно вздохнул профессиональный ангел-восстановитель, специалист категории Дельта (на самом деле, он давно перерос эту категорию, просто балбес, как все ангелы, ленится очередной квалификационный экзамен сдавать). – Не спорю, работа у нас собачья, – добавил он, обнимая мохнатым щупальцем огорчённый туман. – Зато и командировочные соответствующие. Пошли их, что ли, пропьём.

– Командировочные что надо, – согласилась бывшая тётка и даже слегка проступила скорбным учительским ликом сквозь тёмный туман. – Просто – ну, бесит. Я их, чего доброго, скоро начну колотить! Не люблю, когда что-то застряло, стоит на месте, ни туда, ни сюда.

– А давай возьмём отпуск лет этак на двести, – предложил ангел. – Хорошо же! Солдат спит, служба идёт. Никто нам слова худого не скажет. Знают, какой у нас непростой объект.



15 декабря 2021 г.

Не было никогда

В первый раз это случилось, когда ему было примерно лет пять; он точно не знал, и у мамы не спросишь, потому что не о чем собственно спрашивать, такой парадокс.

В тот вечер отец пришёл пьяный и злой, с порога начал орать на маму: «Чо кривишься, сука, не рада?» – как всегда, или даже страшней, чем всегда. Он был уже опытный, знал, что делать, чтобы его не зашибли, сразу спрятался под диван, ножки у дивана короткие, взрослый туда нипочём не залезет, правда, может сдвинуть, если захочет, но до сих пор отцу это в голову не приходило; словом, самое безопасное место в квартире – тёмный, тесный, пыльный спасительный поддиван.

Он лежал под диваном, слушал вопли, звуки ударов, мамин визг, тонкий, как у девчонки, как отец раз за разом повторяет одно и то же страшное слово, хуже всех заклинаний из сказок про злых колдунов: «сукаблять», – и вдруг подумал каким-то чужим, неожиданно взрослым, спокойным внутренним голосом: «Вот бы его никогда-никогда не было, как стало бы хорошо». Ему так понравилось – и сама идея жить без отца, и этот взрослый спокойный голос, от которого в животе и груди сразу стало тепло – что принялся повторять про себя, думать этим голосом снова и снова: «Вот бы его никогда не было. Пусть бы не было никакого папы у меня никогда». Сам себя этими повторениями убаюкал, не заметил, как задремал, а проснулся от голоса мамы, звонкого и встревоженного, но всё равно весёлого: «Заяц, ты где? Куда спрятался? Ты меня не пугай!» Пока прикидывал – неужели скандал так быстро закончился? Отец уснул? Или просто ушёл? А вдруг скоро вернётся? – мама заглянула под диван, рассмеялась и потянула его за ногу: «А ну давай вылезай!»

Он вылез, конечно. И сперва вообще не понял, куда попал. Это была совершенно другая комната. Меньше старой, зато потолок гораздо выше. И целых два окна. Бабушкин ковёр был на месте. И, собственно, сам диван. А большого стола, который раньше стоял в центре комнаты, не было, зато появилась тумбочка с телевизором. Сразу подумал: это теперь будет можно смотреть мультфильмы? – и только потом удивился. Откуда у нас телевизор? Почему всё другое? Мы что, в гостях?

Спросил маму: «А мы где?» – и она опять рассмеялась: «Что, свой дом не узнал спросонок? Ну ты даёшь!»

Хотел спросить про отца – он ушёл? Навсегда? Точно-точно сейчас не вернётся? Но почему-то не стал. Испугался в последний момент, сам толком не понял чего, зато очень сильно. Словно тот мог появиться из произнесённого вслух слова «папа», как сказочный джинн от волшебного заклинания. А если не говорить, то никого и не будет. Поэтому лучше молчать.

Как решил, так и сделал. Никогда никого не расспрашивал про отца. Нет его, и не надо. Уже потом, много лет спустя, из нескольких более-менее случайно подслушанных разговоров узнал, что отца никогда и не было. Мама без мужа его родила; вроде, жених перед самой свадьбой спьяну устроил аварию и умер в больнице, ну или это просто была такая легенда для дальней родни и знакомых, лучше уж «умер», чем «бросил с пузом», «послал». На самом деле, неважно; важно, что вместе с отцом они не жили ни дня, а он помнил – и вопли, и драки, и страшное заклинание «сукаблять», у него даже на подбородке остался почти незаметный шрам на память о том, как отец его шваркнул об стенку, но с мамой он это, конечно, никогда не обсуждал. Зачем говорить о том, чего никогда не было. И хорошо, что не было. И хорошо.

* * *

Второй раз это случилось в школе. Ему на самом деле там нравилось, в школе всегда всё складывалось хорошо. Учился средне, зато был спортивный, чем только не занимался, бегал, плавал, стрелял из лука, а в волейбол одно время даже за команду района играл. И отлично ладил со всеми, включая «больших», старшеклассников, у него был – ну, что ли, талант со всеми дружить. Понятно, что иногда ругались, дрались, мирились, заново ссорились, всё-таки жизнь, а не мультик про пионеров и весёлых зверят, но ни во что серьёзное эти ссоры не выливались, он только из кино и из книжек знал значение слова «враг». Но в начале восьмого класса к ним пришёл новенький по фамилии Кловский, здоровенный, скорее всего, второгодник, выше самых высоких в классе на пол-головы. И вот этот Кловский почему-то сразу страшно его невзлюбил, буквально с первого взгляда и принялся доставать. Что само по себе не страшно, мало ли кто как выдрючивается, тем более, когда он новенький, а у тебя пол-школы в друзьях. После того, как Кловский подло подставил ему подножку, и он покатился с лестницы, чудом ничего не сломал, отколотили его с друзьями как следует; четверо на одного нечестно, это он сам понимал, но что делать, если враг – такой бугай здоровенный, не с рук же ему спускать.

Кловский тогда обозлился по-настоящему, позвал своих старых друзей, вечерами дежурили у подъезда, домой его не пускали; ну он, понятно, один теперь и не ходил. Но летом друзья разъехались на каникулы кто куда, а он остался в городе до самого августа, когда у мамы был отпуск. И Кловский тоже остался в городе. И его грёбаные друзья. Несколько раз с ними дрался, в итоге всегда убегал в синяках и в кровище, однажды пришлось доехать до травмопункта, потому что был сломан нос, и это ему, конечно, совсем не понравилось. Но ещё больше не нравилось сидеть весь день дома, потому что у подъезда с утра дежурят, или возвращаться домой под охраной кого-нибудь из соседей; короче, этот Кловский страшно его достал. Казалось, Кловский всю жизнь теперь будет его преследовать, куда ни пойдёшь, везде он, чего доброго, даже в другой город за ним переедет; теперь-то, конечно, вспоминать эти страхи смешно, а тогда по-настоящему верил, что до старости не избавится от врага.

Однажды летним утром, сидя на подоконнике, вместо того, чтобы бежать к реке, потому что у подъезда уже болтались трое амбалов, не лень же им на каникулах так рано вставать, он подумал как бы немножко чужим, но уже знакомым взрослым, спокойным внутренним голосом, от которого в животе становилось тепло: «Вот бы этого Кловского не было – ни в нашей школе, ни в городе. Вообще никогда нигде его не было, так лучше всего». Представлял, как стало бы здорово: всё то же самое – лето, завтрак, оставленный на плите, речка, книжки, кино, путешествие к морю, а потом снова школа, друзья, тренировки, даже, чёрт с ними, контрольные, пусть остаются как есть, только без Кловского. И без отвратительной новой привычки всё время, везде – возле дома, у школы, на пляже, у киоска с мороженым – настороженно зыркать по сторонам.

Размечтался, сам не заметил, как задремал, прямо сидя на подоконнике, счастье, что во сне не свалился на пол, а проснулся, стукнувшись об оконную ручку лбом. Внизу у подъезда стоял грузовик, какие-то незнакомые люди, наверное будущие соседи как раз выгружали из кузова ярко-зелёный диван. Кловского и его приятелей там, ясное дело, не было, не совсем же они дураки – при взрослых на него нападать. Он, конечно, воспользовался моментом, выскочил, огляделся, никого не увидел, но на всякий случай поехал с пересадкой автобусом и трамваем аж на центральный пляж, где всегда куча народу, поэтому безопасней, он теперь ездил купаться только туда, и это было отдельно противно, ему не нравилось прятаться, защищаться, спасаться; он конечно остался один против кучи народу, но всё равно трудно такого осторожного, опасливого себя продолжать уважать.

В автобусе и в трамвае всё было нормально, и на речке тоже, и на обратной дороге, и домой не пришлось пробираться под охраной соседей, у подъезда не караулил никто. До самого отъезда он больше ни разу не видел ни Кловского, ни его приятелей, даже мельком, издалека. В глубине души уже знал, что у него снова всё получилось, как в детстве, когда видел страшный сон – то есть, как раз не сон – про отца.

Совершенно не удивился, когда первого сентября Кловский не пришёл в школу. И второго, и третьего. Вообще никогда не пришёл. Из какого-то необъяснимого суеверного опасения специально никого о нём не расспрашивал, как когда-то не спрашивал мать и родню про отца. Если подумать, не случилось ничего из ряда вон выходящего: переехал, снова школу сменил, вот и всё. А всё-таки странно, что о Кловском больше никто ни разу не вспомнил, даже друзья, которые всю последнюю четверть дрались с ним чуть ли не каждый день. Уже в самом конце десятого класса во время школьной генеральной уборки он помогал разбирать архивы в учительской, где хранились старые классные журналы за много лет, нашёл восьмой «Б» за нужный год, посмотрел, фамилии «Кловский» там не было, и в «А» тоже не было, и в «В», он на всякий случай все классы проверил, сам толком не понимая, зачем.

Короче, никакого Кловского не было, по крайней мере, в их школе такой не учился ни дня, но нос, сломанный в драке, навсегда остался слегка кривым. Анфас почти незаметно, зато два разных профиля, правый с обычным прямым, а левый с гордым орлиным носом; на самом деле, даже удачно вышло, все девчонки потом говорили, что ему очень идёт.



Овощебазу он грохнул не с горя, а, можно сказать, смеху ради. Сам от себя такого не ожидал. Ну, то есть, ему там работать, понятно, совсем не понравилось, нечему было нравиться – холодно, сыро, невыносимая вонь давным-давно сгнившей капусты, которую студенты и преподаватели должны были вместо занятий перебирать. Он тогда был первокурсником, обалдевшим и благодарным, что вот так запросто, с первой же попытки поступил на мехмат, страшно боялся, что его отчислят, увиливать, отмазываться и просто забивать, как у нормальных студентов принято, научился, конечно, но позже, потом, а пока ездил как миленький на эту каторгу; впрочем, туда даже преподы ездили как миленькие, правда, не столько работали, сколько курили у входа, но сам факт.

Словом, не ужас-ужас; то есть, вообще никакой не ужас, а – ну, работа, подумаешь. Вполне обычное дело, просто противно и лень. Но во время пятой, что ли, поездки, пока трясся в автобусе, стучал зубами в тоненькой старой куртке, прижавшись виском к по-зимнему ледяному стеклу, подумал тем самым как бы немного чужим спокойным внутренним голосом: вот было бы смеху, если бы овощебаза взяла, да исчезла! Как будто не было её никогда. Приезжаем, а от неё ни следа не осталось, даже пустого ангара, ни единого сгнившего кочана. Вот бы все охренели! Подумали бы, что сходят с ума. Нет, правда, пусть овощебаза исчезнет. Там холодно и вонища. Не хочу туда.

Думать об этом было смешно и приятно. И почему-то тепло. Так угрелся внутренним смехом, что не заметил, как задремал, а когда проснулся, автобус уже стоял в чистом поле. Ну, то есть, не прямо в поле, а на обочине пригородного шоссе возле какого-то полынью заросшего пустыря. Никто не вышел, все сидели на месте, переговаривались, посмеивались, только водитель автобуса бегал туда-сюда по дороге, наконец снова сел за руль, и поехали дальше, до какой-то – деревни? посёлка? как это правильно называется, «пэгэтэ»? – в общем, неважно, главное, там было почтовое отделение. Все вышли, курили, разминали затекшие ноги и спины, ходили туда-сюда, пока водитель куда-то звонил; с кем и о чём он говорил, неизвестно, но ругался так громко, что было слышно на улице. В итоге, велел всем садиться в автобус и отвёз их обратно, в универ, к центральному входу, откуда утром забрал. Собственно, утро ещё не закончилось, всего половина десятого, но ни лекций, ни работы в тот день так и не было, все разошлись по домам. На этом пытки овощами закончились, больше не ездили вместо занятий гнильё разбирать, а через год их отправили в колхоз на картошку, но это уже совсем другая история, там-то как раз была весёлая жизнь.

Он в итоге сам толком не понял, что тогда случилось с овощебазой – правда, что ли, просто взяла и исчезла?! И как, интересно, это смогли объяснить? Или в тот день просто вышла техническая накладка, водитель перепутал маршрут, привёз нас по неверному адресу, а потом уже было поздно ехать куда-то ещё? Отдельно странно, что однокурсники эту историю больше не вспоминали, хотя необычное же происшествие, есть что обсудить. Но нет, никто никогда не гадал, что это было, куда подевался ангар с капустой, не строил версий, не вызнавал в деканате подробности, и сам он разговоров об этом тоже не заводил.



А вот с Майклом, в смысле, с Мишкой Вальштейном ни хрена у него не вышло. И слава богу, на самом деле, очень был потом этому рад. Потому что Майкл, как ни крути, отличный. С ним всегда было весело. И, между прочим, не кто-то, а именно Мишка волок меня на себе три километра из леса, когда вывихнул ногу; было так больно, что думал, сломал. А что Лариска к нему ушла, так это вопрос к Лариске, – так он потом себе говорил, поостыв. Но в ту ночь разозлился страшно: предатель ты, а не друг, кто так делает, знал же, что это моя девчонка, даже если сама на тебе повисла, будь человеком, стряхни. И мстительно думал, вспоминая, как бесследно исчезли из его жизни вечно пьяный отец и драчливый Кловский: вот бы этот гад тоже исчез навсегда, с концами, вот бы никакого Майкла не было никогда! Но не тем голосом думал. Не спокойным, не тёплым, не как бы немного чужим, а собственным, злым и беспомощным, сам заранее понимал, что ничего не получится, но всё равно гонял эти мысли по кругу, остановиться не мог.

В итоге, всё нормально закончилось, вернее, вообще никак не закончилось, Майкл никуда не делся, остался, как был. А Лариска через пару месяцев закрутила роман с каким-то командировочным москвичом, Мишка тогда страшно напился, пришёл к нему на автопилоте, как раньше часто ночевать приходил, блевал в туалете, рычал и рыдал на кухне, а утром сказал спокойно: да слушай, всё к лучшему, ну её на хрен, сучку, я без тебя скучал.

Потом они с Мишкой ещё долго дружили, пока тот не уехал с семьёй в Тель-Авив. Но та история очень его испугала. Вернее, он испугался себя. Думал: это же я, получается, всё равно что убийца. Считай, что в друга стрелял. Просто промазал. Не получилось. Но хотел же попасть! И не просто хотел, а старался, чтобы Майкла не стало, чтобы он исчез навсегда. Это даже хуже, чем зарубить топором, или зарезать, настоящий убийца, по крайней мере, честно рискует собой, а я надеялся уничтожить его силой мысли, исподтишка, тайком. Так нельзя. Вот просто нельзя, и точка. Не надо так. Никогда.



В общем, твёрдо решил, что больше не будет даже пытаться. Что бы ни случилось, да пусть хоть убивают – всё, хватит. Не надо никому из-за меня исчезать. Кое-как условно с собой помирился, а ещё через несколько лет – окончательно, по-настоящему. Перестал себя грызть. И почти забыл о своей былой сверхспособности, скорее всего, ненастоящей, нафантазированной, – думал он в тех редких случаях, когда всё-таки вспоминал. Пьяный отец мог действительно просто присниться – ну мало ли, в кино такое увидел, или какой-нибудь алкаш во дворе напугал. Да и Кловский, собственно, тоже мог просто присниться, бывают такие длинные и подробные, очень правдоподобные сны. А шрамы – что шрамы. Все в детстве падают и дерутся, поди теперь вспомни, откуда они на самом деле взялись.

Короче, неважно – правда, не правда. Факт, что решил: больше никогда. И держался своего решения твёрдо, хотя в девяностые, когда рискнул и затеял с друзьями бизнес, было несколько, скажем так, непростых ситуаций, да чего там, настоящих подстав и реальных опасностей, когда искушение снова попробовать было, мягко говоря, велико. Но как-то справился; ладно, условно справился, богатым так и не стал, но успел подарить маме квартиру и сам уцелел.



Жил потом – ну, нормально. То есть, объективно скорей хорошо, субъективно – пожалуй, всё-таки скучновато, но это нормально, человек – сложное и вечно всем недовольное существо. Вовремя, ещё в девяностые пошёл в программисты, после мехмата это было легко, и потом постоянно чему-то учился, сам не заметил, как стал ценным, опытным специалистом в области ай-ти, зарабатывал больше, чем когда-то мечтал, пытаясь стать бизнесменом. Женился довольно поздно по меркам мамы и её поколения, зато по большой любви. Короче, отлично всё было, пока не родился сы… Нет, не сын. Он не мог считать «сыном» существо то ли вовсе, то ли почти без мозга, но достаточно жизнеспособное, чтобы при хорошем уходе много лет пить из всех кровь. Он тогда вообще ничего не мог и не чувствовал, внутренне замер, оцепенел, наотрез отказывался видеть, думать, слушать, что ему говорят, вообще хоть как-то в этом участвовать, тем более, принимать решения: забрать условного «сына» в дом и выхаживать, или отдать в какой-то жуткий, так все говорили, государственный спец-интернат, или в комфортный платный, и чёрт бы с ними, с деньгами, не жалко, его ужасал сам факт, что это имеет к ним с Ленкой какое-то отношение; да не «какое-то», самое близкое, оно же у них, от их любви родилось. Что-то, получается, – думал он, – с нами обоими не в порядке. Или не с обоими? Только со мной?

Сказал жене, которая ждала от него решения: «Поступай как хочешь, лишь бы тебе было хорошо», – и услышал в ответ не человеческий голос, звериный рык: «Хорошо уже никогда не будет!» Ну, положим, это он и сам понимал.

Вот тогда он – удивительно, что не сразу, а примерно две недели ада спустя – вспомнил про свою сверхспособность. И не колебался, конечно, какие тут колебания, только бы оказалось, что это не просто фантазия, лишь бы эта странная штука опять помогла. Откорректировал формулировку, чтобы потом, если вдруг всё чудом получится, не ощущать себя трусом и слабаком. Думал спокойным, далёким, тёплым, чужим – своим настоящим – голосом: «Пусть он исчезнет, как будто не было его никогда. А если нельзя, невозможно, тогда пусть исчезну я». Ему казалось, так – ну, просто честно. Взрослому человеку нельзя такое просить просто так, бесплатно. Должен быть вклад, ставка, риск. Да и, положа руку на сердце, исчез бы сейчас с большим удовольствием, ни о чём не жалея; может даже лучше – именно так.

Но он не исчез, а проснулся в половине восьмого утра в кресле в своём кабинете – где сидел, там и задремал. И как-то даже не сомневался, что всё получилось. Заранее это знал. Сварил кофе, отнёс жене в спальню, сказал: «Прости, заработался», – смотрел, как она спросонок ему улыбается, но не чувствовал ни страсти, ни нежности, ни радости победителя, ни удивления, ни даже обычного облегчения, вообще ни черта.

От жены он в итоге ушёл. Любил её очень, но оставаться рядом больше не мог. С точки зрения Ленки, у них ничего не случилось, но он-то всё помнил. И чувствовал себя этаким незримым, опасным мостом между нею и отменённой бедой. А её – таким же мостом между собой и, слава богу, несбывшимся сыном, уродом без мозга, овощем, хватит, пожалуйста, нет.

Ушёл, не жалел ни минуты – об этом и вообще ни о чём. Всё словно бы сразу встало на место, рухнул проклятый мост. Ленка, конечно, рыдала, пыталась выяснять отношения, но постепенно забила, разлюбила его. Года через три снова вышла замуж, родила двойню, девчонок, здоровых, красоток; короче, всё у Ленки было нормально, он у общих друзей узнавал.



Сам он больше никогда не женился. Решил: я всё-таки странный, иногда отменяю людей и события, ну куда мне, какая семья. Холостяцкая жизнь ему нравилась, чем дальше, тем больше. Словно молодость снова вернулась, тогдашняя жадность до впечатлений, неуёмное любопытство и талант со всеми вокруг дружить. Сам удивлялся тому, с каким энтузиазмом каждое утро даже не вставал, а натурально подскакивал: как всё будет сегодня? Что там жизнь ещё припасла для меня?

Жил наконец-то не как полагается, а как сам хотел. Когда отвечаешь только за себя, это просто, достаточно быть не совсем пропащим труслом. А пропащим он отродясь не был – даже на свой, очень строгий, придирчивый взгляд.

И теперь не сидел на месте, вцепившись руками в привычный комфорт. Делал, что левой пятке захочется; впрочем, пятки оказались вполне вменяемые, то есть, он был не совсем уж конченый сумасброд. Просто ездил с места на место, перепробовал кучу новых профессий, одно время даже в пляжном баре коктейли мешал; ему очень понравилось, думал: может, тут и остаться? Хорошая выйдет судьба. Но в мире слишком много других интересных занятий, городов и людей, так что этот план отложил, как сам любил говорить, до пенсии. Смеялся: место найду, не вопрос. Любой, кому я смешаю «Голубые Гавайи», если не полный дурак, с руками меня оторвёт!



Когда ему было уже под полтинник, осел в Испании, потому что туда переехали старые коллеги-друзья, позвали к себе работать, помогли получить вид на жительство, и понеслось. Он был не против: климат отличный, средиземноморский стиль жизни всегда ему нравился, чего ещё и желать. Шесть лет честно у них отпахал, потому что, во-первых, слово надо держать, а во-вторых, старая профессия после долгого перерыва кажется новой и интересной; короче, отлично всё получилось, сам не ожидал. Чтобы не заскучать, придумал себе дополнительное развлечение: иногда водил по городу и возил по окрестным фермам туристов и таких же как он экспатов, которым хотелось чего-нибудь интересного и особенного; оказалось, когда рассказываешь и показываешь то, что любишь, людям это ужасно нравится, словом, отлично у него это дело пошло. И самому интересно, каждый день что-то новое, и жизнь так не похожа на ту, от которой когда-то сбежал, что прошлое начинает казаться – ну, кинофильмом, который даже не сам смотрел, а, предположим, друг в подробностях рассказал.

Сам не заметил, как хобби стало профессией. От клиентов отбоя не было, сарафанное радио – лучшая из реклам. С прежней работы уволился; начальники были на него не в обиде, остались друзьями, он их порой по лучшим своим маршрутам бесплатно катал.

Это была отличная жизнь, идеально ему подходившая, даже лучше, чем пляжный бар, который, впрочем, по-прежнему фигурировал в планах на пенсию, только был отложен на далёкое будущее. Когда ему стукнет, например, девяносто пять.