– Да что ж это я! Поговорила и пошла. Даже имени не узнала. Как будто мне разум напрочь отшибло.

– Она же обещала прийти.

– Обещать – не значит жениться. Ищи ее теперь!

– Да не переживай, найдем. Я ее сфотографировал на всякий случай.

Снимок был не сказать чтоб прекрасен, но лицо, пусть и в профиль, получилось достаточно четко.

– Нет, я так не могу! – резко развернувшись, Арина зашагала назад.

Но возле шумилинской могилы никого уже не было.

* * *

Заброшенные – может, даже дореволюционные – мастерские на самой границе кладбища так сильно пострадали от времени, что напоминали не столько творение человеческих рук, сколько пещерные жилища древних людей. Невысокий известняковый обрыв, с которого над темными провалами нависали буйно разросшиеся кусты, лишь усиливал это сходство.

У нее и мысли не было сюда забираться. Сегодня-то уж точно. Но все-таки сыщики ее изрядно напугали. Их было двое: девица, которая непонятно почему оказалась на эксгумации – по крайней мере в скандальных телесюжетах она мелькала – и худой жилистый парень. Или мужик? Неважно. То ли тоже следователь, то ли, как там это называется, опер. На визитке, которую всучила ей девица, кроме «следователь», имелся телефон и адрес некоего Следственного комитета.

Слово «комитет» звучало неприятно. Пугающе. Хотя чего ей бояться? Она сказала то, что должна была сказать. Но нужное настроение уже потерялось. Она так старалась забыть, что под белой плитой теперь – пустота. И у нее получалось! Потому что здесь все было, как всегда: звуки, запахи, шершавое тепло белого камня. Но после разговора с этими сыщиками она почему-то занервничала. И, когда они зашагали к выходу, резко поднялась и нырнула в заросли, за которыми была уже другая аллейка. Остановилась, успокаивая дыхание. И увидела, что сыщики вернулись.

Они же не просто так вернулись – из-за нее!

Нет, она должна рассказать то, что должна – и она расскажет! Но не сейчас! Сейчас нельзя. Дыхание сбилось, ладони стали влажными – сыщики сразу решат, что это подозрительно. Нет, потом. Вот на визитке и адрес, и телефон. Следователь Арина Марковна Вершина. Марковна, подумать только! От горшка два вершка, школьницы, и те внушительнее выглядят, а эта уже следователь. И Марковна. Завтра надо будет добраться до этого… комитета. Или послезавтра… Ничего. День-два ничего не изменят.

Поплутав некоторое время по кладбищенскиму лабиринту, она вдруг замерла. Сердце опять подпрыгнуло к самому горлу, и колени стали как будто ватными.

Он? Здесь? Сейчас?

Нет, наверное, просто кто-то похожий…

Но это был именно он. Наглый мальчишка, тянущий свои ручонки к чужому пирогу.

Конечно, она пошла следом. Подышала, успокаивая скачущее в груди сердце, потерла виски и мочки. Страх – или это был не страх, а шок? – немного отпустил. Можно идти. Мальчишкина джинсовая куртка и голубая бейсболка отлично видны среди зелени. Надо идти так, чтобы он ее не заметил.

Слежка заняла не более четверти часа и привела сюда, на самый край кладбища.

Марат свернул влево – туда, где развалины уже заканчивались, а обрыв, скрытый густым зеленым «водопадом», еще продолжался.

Она сжала кулаки. Негодяй шел так, словно точно знал – куда именно. Неужели…

И вдруг мелькавшее среди зелени цветное пятно исчезло. Вот только что она ясно видела и джинсовую спину, испещренную идиотскими кожаными нашивками, и ярко-голубую бейсболку, и – только зелень.

Нет, не может быть… Но как еще он мог исчезнуть?

Под зарослями известняковый склон рассекали трещины. Некоторые, совсем небольшие, давным-давно заполнились землей – как вертикальные грядки. Другие были глубже и длиннее, говорили, что в таких можно наткнуться на змей. Но ей сейчас было не до змей. Первая крупная расселина была слишком мала для человека, сюда уместился бы разве что семилетний ребенок.

Вторая, почти невидимая под сплетением ежевики, шиповника и лещинной поросли, была куда шире. И глубже.

В горле пересохло. Сглотнув, она отвела кривые жесткие ветви и протиснулась между угловатых колючих камней. Ссадила локоть, зашипела, но не остановилась, пока не добралась до… Пока не увидела опять голубую бейсболку и под ней – джинсовую спину в кожаных нашивках, едва различимую в полутьме.

Это было похоже на неплотно сомкнутый кулак каменного великана: если протиснуться между пальцами – или, может, между их кончиками и подушечками ладони – обнаружится пещерка. Крошечная, полутемная, солнечным лучам тоже приходится сюда протискиваться между каменными пальцами.

И он был там, в пригоршне каменного великана! Вот если бы каменный кулак сжался, перетирая мальчишку в пыль, в кашу, в ничто!

От перехватывающего горло ужаса она зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Согнутый указательный палец уперся костяшкой в разомкнутые зубы. Она сжала их – почти не соображая, что делает. Боль немного прояснила сознание.

Мальчишка стоял на коленях возле кучи хвороста и камней в дальнем конце пещерки, уткнувшись лбом в то красное, что просвечивало сквозь переплетение веток, и мычал. Как будто у него зубы болели.

Она едва не завыла в унисон с его мычанием.

Мерзавец! Негодяй! Подонок!.. Ублюдок!

Нет. Нельзя говорить про него «ублюдок». Как будто веришь, что это правда. А это неправда! Неправда!

Господи, убей его, проклятого!

* * *

Арина потыкала в белую кнопочку раз, другой, послушала, как где-то вдалеке раздается дребезжащее «динь-динь», но никаких других признаков жизни квартира Марата не подавала, Специально ведь пришла вечером – в театре он сегодня не занят, должен быть дома. Расслабленный, а тут – здрасьте, следователь! То есть это она предполагала, что так будет, на эффект неожиданности рассчитывала. Вот тебе и эффект, вздохнула она, доставая телефон. Придется звонить, договариваться – где и как. А это уже совсем другое дело.

Она ткнула еще раз в беленькую кнопку – самую верхнюю из трех – послушала далекое дребезжание, вздохнула совсем уж обреченно…

– Чего трезвонишь? – раздалось вдруг совсем близко.

Хлипкая филенчатая дверь с неожиданно массивным глазком посередине отделяла «карман» с тремя, судя по количеству звонков, квартирами от лифта и лестницы. Три звонка на дощатом косяке: гусевский и еще двух квартир. Дверь за Арининой спиной, отделявшая такой же «карман» напротив, была куда солиднее: металлическая, вставленная в явно новую, металлическую же, раму всего с одним звонком. Хотя квартир в том «кармане» должно было располагаться, судя по нумерации, две. Либо одна стояла брошенная, либо ее выкупили соседи, создав себе пятикомнатные или даже шестикомнатные апартаменты.

– Чего надо? – требовательно повторил голос за филенчатой дверью, явно женский. – Ща милицию вызову!

– Я как раз оттуда, – Арина поднесла к глазку удостоверение.

Дверь приоткрылась, в проеме показался остренький, довольно длинный носик, блестящие голубые глаза и крашеные хной кудряшки. Изучив удостоверение, хозяйка кудряшек удовлетворенно вздохнула и открыла дверь пошире. Лет ей было не то сорок, не то шестьдесят, «лишние» двадцать килограммов, подчеркнутые туго подпоясанным халатом, выглядели скорее соблазнительно, чем удручающе, пухлые щечки розовели здоровым румянцем, и даже сеточки морщинок в углах глаз и вокруг рта дамочку не старили.

– Я-то думала, в телевизоре молодых красивых следовательш для картинки показывают, а ты вроде всамделишная.

Арина засмеялась:

– Вы думаете, стоит устроиться в следовательском кабинете, сразу в старуху превращаешься?

– И то верно, – засмеялась в ответ соседка Марата, смех у нее был хороший, почти по-детски звонкий. – Так чего надо-то? – деловито спросила она, все еще придерживая хлипкую дверь «кармана».

– С Маратом Гусевым надо побеседовать, – объяснила Арина.

– Да это я уж поняла. Неуж натворил чего? Вроде тихий, не скажешь, что из этих. Ни пьянок, ни гулянок, ни девок голых. Чего к мальчишке цепляться?

– Ничего, – почти честно ответила Арина. – Поговорить просто.

– Типа свидетель, что ли?

– Вроде того.

– Ну… ладно, – сказала она после небольшой паузы. – На крышу поднимись, он там, небось.

– На крышу?

– На девятый поднимешься, там лесенка железная, над ней люк, – охотно объяснила соседка. – На люке замок висит, только это так, для блезиру. За люком… да там уже не заблудишься, через будочку вылезешь, Маратик там, небось, сидит.

Поблагодарив, Арина выполнила полученные инструкции и через пять минут уже стояла на плоской, выстланной листами рубероида и обильно посыпанной щебнем крыше. Метрах в десяти, почти у низкого наружного ограждения, сидел, обняв колени, Марат. Увидев Арину, он почему-то не удивился:

– Вас Зойванна сюда направила?

– Если Зойванна – это ваша соседка, то да, она. Вы тут, похоже, часто бываете?

Из-за джинсового колена виднелся термос.

– Угу. Тут хорошо. Тихо. Никого и ничего… Завтра опять на съемки, – он засмеялся, но смех вышел грустный, как будто через силу. – Работа есть работа. Чаю хотите? Холодный.

– Холодный?

– Все удивляются. Как будто раз термос – значит, внутри что-то горячее. А термос в обе стороны работает. Так что чай у меня холодный, практически со льдом. Зеленый и с лимоном.

– Давайте.

Пить хотелось ужасно. Чай был вкусный. И соседка, как ее, Зойванна, вон как ринулась защищать этого гаврика. Хороший, должно быть, парень. Но – он правильно сказал – работа есть работа. У него своя, у нее – своя. Состоящая в том числе и из задавания вопросов. Как правило – неудобных.

– Марат, вы ведь были на кладбище незадолго до эксгумации?

– Что значит – незадолго? Мы приехали… ну… за час где-то. Может, за полтора.

– Нет, я имею в виду за день, за два… В предыдущую неделю, в общем. Хотелось бы знать, когда именно, поточнее.

– Вы так строите вопрос, как будто уверены, что я там был. Это прием такой? Следовательский?

– Вас видели, – не слишком охотно сообщила Арина. Маратово спокойствие ей почему-то не нравилось.

– Как интересно… Видели, значит? Небось эта сумасшедшая Лина? Или еще кто-то из отцовских поклонниц там торчит? Да нет, это точно она, да? Приживалка шумилинская. Она, если бы могла, меня бы собственноручно удавила. Я же посягаю на светлую память ее обожаемого и несравненного. Как будто у нее единоличное право на отца, ей-богу. Ладно бы Карина Георгиевна в позу вставала, а то эта… сушеная роза.

– Сушеная роза?

– Ну знаете, как засушенные цветы в память о былом в книжках хранят?

Арина знать не знала, кто такая Лина, но Марат почему-то разговорился, и этим надо было пользоваться.

– Лина, говорите… Она тоже была… утешением?

– Кто ж их знает. Может, и нет, оттого сейчас так и надрывается. Поезд-то уже ушел. В смысле, покойника-то в постель уже не затащишь. А тут я, живое свидетельство упущенных возможностей. Вот она и защищает светлый образ своего идола. И Камиллу заодно – деточку, кровиночку папину, принцессочку.

– То есть она врет, когда говорит, что видела вас в подходящее время в подходящем месте?

– Может, и не врет.

– То есть вы там были? – Арина почти удивилась.

– Может, и был, – согласился Марат совершенно равнодушно. – Правда, я как раз всю предыдущую неделю был на съемках, но мало ли. Может, чуть раньше. Но на самом деле, – он хмыкнул, – я вовсе про другое. Может, ваша… свидетельница и не врет в том смысле, что искренне верит в то, что говорит. Потому что Лина… она… Не удивлюсь, если ее видения посещают.

– Однако свидетельствует она вполне уверенно.

Марат как будто приободрился – плечи расправились, губы изобразили насмешливую улыбку:

– У вас есть что-то кроме слов этой дамы? Нет? Тогда простите, не смею больше отнимать ваше время.

Надо же. Как будто из собственного дома выгоняет, а не с общей крыши. Арине стало смешно:

– Это из спектакля какого-то?

Подвижное лицо искривилось почти брезгливо:

– Из сериала. Роль второго плана, но вроде ничего так получилась. А что, не убедительно?

– Не очень. Марат, вы не могли бы мне график ваших отъездов на съемки написать?

– Типа алиби, что ли?

Она не ответила – реплика тоже явно была из какой-то роли. Молча протянула открытый на чистой странице блокнот. Гусев хмыкнул, пожал плечами, вытащил зачем-то смартфон, потыкал, повернул экранчиком к Арине:

– Вот все даты. Могу прямо вам на телефон перебросить, могу в блокнот переписать. Если вам зачем-то нужно, чтоб собственной рукой, – он как-то нехорошо усмехнулся.

– Давайте и так, и эдак. Чтоб не было потом: ой, это, оказывается, тройка, а не восьмерка.

Писал он коряво, явно без привычки.

– Сами смотрите. Я отыграл Винера… Вы, кстати, видели нашу «Памелу»?

– Которая «Как пришить старушку»? Вообще видела, но не нашу. Антрепризу чью-то, – зачем-то уточнила она.

– Приходите, по-моему, очень достойно получилось, не хуже, чем у Лавровского.

– Вы отвлеклись.

– В общем, из театра я сразу на вокзал, вернулся через неделю. Ночью. Накануне эксгумации, чтоб ее! Теоретически я мог бы тогда успеть на кладбище и так далее. Но в таком случае вряд ли у вас был бы свидетель. Ночь потому что.

– Но вы с тем же успехом могли ненадолго сбежать со съемок. Не так уж далеко, на машине, если постараться, часа за четыре можно домчать.

– Теоретически опять же – мог бы. Но вы как-нибудь определитесь, когда ваша свидетельница меня якобы видела.

Дружелюбный рубаха-парень превратился вдруг в огрызающегося беспризорника. Ленивые насмешливые интонации сменились жесткими, почти злыми.

– Вы чего это? – нарочито удивилась Арина. – Как будто я вам на больную мозоль наступила.

– Да надоело! Вы мои отпечатки нашли в каком-то неправильном месте? Наверняка нет, иначе спросили бы, да и не здесь бы разговаривали, а к себе вызвали на нормальный допрос. А это все, – он дернул плечом, – разговоры в пользу бедных. Мог, не мог. Вы вообще представляете, как серию снимают? Впихивают в минимальное время максимальное количество всего. Быстрее, быстрее, двенадцать, четырнадцать часов подряд. Потому что каждый съемочный день стоит денег, и немалых.

– Что снимаете-то?

– А, санта-барбару очередную, только в российских реалиях. Коктейль из мыла и ситкома, слегка приправленный детективом. К ночи только одно остается: упасть в койку и отрубиться. Но – да, теоретически я мог бы каким-нибудь усилием воли отправиться за тридевять земель… и назавтра засыпать на площадке. А я не засыпал. Сериальчик-то тьфу, но работа есть работа. А, что б вы понимали!

– Да нет, я, наверное, понимаю.

– И… Да неужели я додумался бы до такой мерзости? Так-то мне эта пустая могила вполне на руку, но очень уж… Чересчур, в общем. У вас еще вопросы?

– Пока нет.

Четверг, 23 мая

* * *

Оберсдорф прислал расшифровку абонентской базы из костюмершина телефона на удивление скоро. С кратким комментарием: хозяйка ничего не сортировала, поэтому и я не могу, сама с этой кучей разбирайся. Отделил Левушка лишь номера аптеки, химчистки и тому подобные – около десятка. Хорошо хоть, упомянутая куча была не особенно велика – немногим больше полусотни номеров. Оставалось лишь тупым прозвоном выбрать из них личные контакты. Потому что, воля ваша, хоть и были у Нины Игоревны проблемы, и на пенсию ей совсем не хотелось – но вешаться из-за этого? Чересчур как-то. Нина Игоревна совсем не походила на дерганую неврастеничку из тех, что чуть что – сразу в петлю или за таблетки. Что такого должно было у почтенной пожилой дамы случиться, чтобы она веревку покупать пошла? Кредиты? Нет. Смертельная болезнь? Нет, Ярослава после вскрытия сказала, что дама могла бы прожить еще лет двадцать. Шантаж? Чем можно шантажировать незаметную костюмершу? Ладно, пусть не незаметную, пусть главную, но – чем? Самой страшной для нее угрозой была разлука с театром, но в театре-то она тридцать лет, если не все сорок! Не могла не понимать, что гнев заезжей звезды и, как следствие, худрука – обстоятельство сугубо временное. Остынет знаменитость, и угрозы худрука тоже канут в прошлое. Но что-то же было! И вероятнее всего, это «что-то» должно быть связано с театром – потому что именно с ним была связана вся костюмершина жизнь.

И зачем-то же Марат Гусев навещал Нину Игоревну незадолго до ее смерти? Пусть и клянется, что нет, не был, не участвовал. Если бы визит этот был связан с какими-то скучными рабочими вопросами, зачем бы скрывать?

Оставалась еще вероятность, что Лара кого-то с молодым актером перепутала, но в это Арине верилось слабо: девушка, хоть и нервничала, производила впечатление достаточно наблюдательной особы. Возможно, визит Марата никакого отношения к смерти костюмерши не имеет – но как это узнать, если Гусев, чтоб его, молчит? И спросить – не у кого.

Друзей-приятелей среди абонентов покойной не обнаружилось. Кроме покойных же Лисиных. А все прочие – работа, работа и еще раз работа. Чтобы не пугать, Арина представлялась дальней родственницей, которая занимается похоронами, но это не помогало. Актеры – десятка полтора в списке – с Ниной Игоревной общались исключительно по службе, остальные контакты тоже были сплошь профессиональными. Продавцы тканей, фурнитуры и даже соломы!

Зачем театральной костюмерше солома, недоумевала Арина, набирая следующий номер – этому абоненту Нина Игоревна звонила один-единственный раз, зато совсем недавно. Явно не приятельница – тех записывают Танечками или Зайками, а тут – Татьяна Ильинична Стрешнева. Но звонок не ошибочный, разговор продолжался больше десяти минут. Скорее всего, на том конце виртуального провода – еще один «поставщик соломы», точнее, одна. Но, чем черт не шутит, вдруг Татьяна Ильинична в курсе тех проблем, от которых костюмерша предпочла сбежать на тот свет. С Маратом ли ее тайны связаны или вообще с театром – бог весть, но разобраться следовало. Нет, Арина, разумеется, не рассчитывала доказать доведение до самоубийства – это и в более явных случаях дело почти безнадежное – но и отправить смерть костюмерши в архив рука не поднималась. Хоть для себя понять – почему. А там, глядишь, и прижать кого-то можно будет, не за доведение, так еще за что-нибудь. Ну да… как получится. Нину Игоревну было искренне жаль. Жить бы ей еще да жить, сотворять костюмы, радовать театралов и радоваться самой…

– Стрешнева, – раздалось в ухе четыре гудка спустя. Голос был мягкий, чуть не мурлыкающий.

– Татьяна Ильинична? – уточнила на всякий случай Арина.

– Да, слушаю вас. Вам когда рожать?

– Простите? – Арина опешила.

– Роды первые, да? Вы, главное, не волнуйтесь. Обменная карта есть? Где наблюдались? – так же деловито, но мягко, чуть не мурлыкая, продолжала невидимая собеседница.

– Нет-нет, – перебила Арина. – Я не рожать. Я следователь.

– Сле-едователь? – мурлыкающие интонации мгновенно исчезли, голос заледенел. – Опять кому-то попу не в ту сторону подтерли? Да что же это такое! Как Илюши не стало, все так и норовят жалобу тиснуть! А у нас все, все в порядке, это мамочкам надо мозги на место ставить, чтоб в интернетах меньше сидели, а то начитаются – и понеслась.

– Погодите, Татьяна Ильинична. Я ничего не знаю ни про какие жалобы.

– И чего же вам угодно, госпожа следователь? – чуть спокойнее, но все еще холодно вопросила та.

– Вы врач? То есть акушерка, я правильно поняла?

– Врач, деточка, это акушер-гинеколог. Это у нас Илюша… – в трубке вздохнули. – …была. А как ее не стало, приходится с кем попало работать. А я акушерка, да. Сами-то, видно, не рожали еще?

– Н-нет.

– А то знали бы. Акушерка – это, чтоб вам понятнее было, вроде медсестры операционной. Ну простые роды могу принять. Сложные, в общем, тоже, но не положено. Ладно, вам это без разницы. Зачем я следователю вдруг понадобилась, если никто опять не нажаловался?

– Вам недавно звонила Нина Игоревна Шульга… – договорить Арина не успела.

– Да-да, горе-то какое! – заохала акушерка.

– Вы ее хорошо знали?

– Да я ее вовсе не знала, – уже спокойно ответила трубка.

– Погодите, Татьяна Ильинична, я что-то ничего не понимаю.

– Я, признаться, тоже. Почему вдруг следователь? Что такого Нина Игоревна натворила, что вы ее звонками занимаетесь? Она глава наркокартеля и вы изучаете ее контакты? И почему вы спросили в прошедшем времени? С ней что-то случилось?

Арина немного растерялась. Саркастические реплики Стрешневой могли означать только одно: о смерти Шульги ей не известно. Тогда что означали эти ахи-охи – «горе-то какое»?

– Татьяна Ильинична, боюсь, это не телефонный разговор, вы не могли бы ко мне в следственный комитет подойти? Когда вам удобно?

– Это еще зачем? А впрочем…

Татьяна Ильинична вдруг замолчала. Вместо мягкого журчания голоса в трубке остался лишь отдаленный автомобильный гул. Да собака взлайнула – тоже далеко.

– Татьяна Ильинична, вы меня слышите? – позвала Арина.

Но та не отзывалась. Потом уличный гул сменился гудками. И попытка перезвонить натыкалась на «абонент вне зоны или телефон выключен».

С минуту Арина сидела в недоумении. Что за притча? Что там у Стрешневой случилось? Уронила телефон? Сразу подняла бы. Уронила в автобусную дверь? Нет, по звукам судя, во время разговора она находилась на улице, не в машине, тем более не в автобусе или трамвае. Если бы уронила в лужу, связь моментально прервалась бы, никакого автомобильного гула и собачьего лая Арина не услышала бы. Шальной подросток выхватил у проходящей женщины телефон? Так бывало: очень удобно, если ты на роликах или на модном нынче электросамокате. Но почему Стрешнева не крикнула ничего вслед грабителю? Это же первая реакция. Что-нибудь глупое, вроде «отдай» или «стой». Должна была крикнуть! Причем в первую же секунду, так что Арина бы услышала. Но – ничего. Значит, это не ограбление.

И где ее теперь искать?

Собственно, вариантов всего два. Обзвонить роддома, чтобы определить место работы Татьяны Ильиничны, выяснить, где она живет – но что, если она в момент разговора вовсе не домой направлялась? Или – попросить Оберсдорфа локализовать телефон?

Что будет быстрее?

* * *

Татьяна Ильинична Стрешнева оказалась полной и, пожалуй, все еще красивой дамой. Даже сейчас, когда развалины идеальной прически перепутались с мусором, а по синеватой щеке полз черно-красный «солдатик». Лицо было спокойное, безразличное, мертвое.

– По затылку приложили, она тут же и отключилась, – неохотно сообщил судмедэксперт.

– Спасибо, – вежливо кивнула Арина, придержав так и просящиеся на язык замечания.

Неслабо ее, однако, «приложили». Это по виску даже несильный удар может убить, но по затылку как надо шарахнуть? Силы не рассчитал кто-то? Или тут кроме удара еще что-то? Например, асфиксия? Цвет лица очень уж странный, и глаза… А что, очень может быть… Правда, для случайного ограбления убийство жертвы – несколько нетипичный модус операнди. Да еще и, считай, посреди бела дня. Нет, подстеречь на безлюдной тропинке за гаражами дорого одетую даму, быть может, пригрозить ножом, отобрать телефон и кошелек – это да, это бывает. Но – насмерть? Даже если про удушение Арина сама выдумала, все равно странно. Может, она знала нападавшего?

Медик был незнакомый – жила (и умерла, вздохнула Арина) Татьяна Ильинична в «чужом», не Аринином районе. Ни про какую асфиксию судмед даже не заикнулся, ткнул в разбитый затылок жертвы и велел везти тело в морг. Вмешиваться и уточнять – послужил ли удар по затылку причиной смерти или всего лишь способом жертву вырубить? – Арина не стала, к разговорам медик был явно не расположен.

Следователь тоже приехал здешний, но этого невзрачного мужичка с унылым ртом Арина хотя бы знала, пусть и шапочно, сталкивались на общегородских конференциях Господи, какая же у него фамилия? Что-то из животного мира, не то Волков, не то Коровин. Впрочем, неважно, решила она, после в сводках посмотреть можно. Или у Евы спросить – она всех знает, еще и про характер расскажет. А сейчас уж так. Не принялся бы права качать, как ни крути, а она на чужую территорию вперлась.

Но Волков-Коровин глядел вполне дружелюбно:

– Вы-то тут, Арина Марковна, какими судьбами?

– Я с ней по телефону разговаривала в тот момент, когда на нее напали. Подъехала, увидела, позвонила дежурным. А вам не сказали?

– Да ничего не сказали. Шла она явно домой, это во-он там, – он махнул рукой вперед и вправо. – Телефона при ней не было. И кошелька тоже. И сумочки. У такой дамы должна же быть сумочка? – он явно ожидал, что Арина подтвердит – конечно, как же без сумочки. Не дождавшись, вздохнул и устало подытожил: – Гоп-стоп, в общем, типичный. А вы думаете, тут что-то большее? – он опять посмотрел на Арину с надеждой.

Типичный гоп-стоп, подумала она уже во второй раз, редко завершается смертью жертвы, тем более – среди бела дня. Но промолчала.

Вот, значит, почему коллега территорию защищать не кинулся: спит и видит, спихнуть лишний труп соседям – милое ж дело. Уж конечно, он понимает, что для гоп-стопа картина, мягко говоря, не слишком типичная, а значит, перспективы расследования – туманные. А кому хочется статистику портить? Она помотала головой:

– Да нет, я ничего такого не думаю. Совпадение, конечно, крайне…

– Неудобное?

– Что-то вроде. Я-то надеялась, она мне что-то расскажет про… ладно, это уже неважно. Интересно, почему пешком шла? Она ж явно не бедствовала, неужели без машины?

– Ну, может, в магазин заходила. Или машина в сервисе. Я скажу операм, им все равно соседей опрашивать. Так вы думаете, это имеет значение?

– Вряд ли. Просто не люблю неясностей, – Арина улыбнулась коллеге вежливой, ничего не значащей улыбкой.

* * *

– Да как же это?! – дежурная в приемном покое родильного дома то хваталась за щеки, то зажимала себе ладонью рот. Но говорить не отказывалась – совсем не то, что несколько часов назад по телефону. Впрочем, ее можно было понять: удостоверение по телефону не предъявишь, а позвонить и назваться следователем кто угодно может.

– Вы давно Татьяну Ильиничну знаете? Знали то есть, – прервала Арина бесконечные ахи и охи.

– Да уж больше десяти лет, как сюда работать пришла, так и… Она-то тут уже работала, всю жизнь здесь… Ох, всю жизнь, да как же это?

– В последнее время не обращали внимания, она не выглядела расстроенной или обеспокоенной?

– Да у нас каждую смену какое-нибудь расстройство. А так – нет, обычно вроде все было.

– Может быть, ей кто-то угрожал?

– Да ой, дураков-то навалом! Особливо – дур. То попу не теми салфетками подтерли, то чай у них в палате не той фирмы, видите ли! Избаловались мамочки, вот что я вам скажу. Кто ж мог подумать! Да только Татьяна-то Ильинична как раз и умела все их хотелки и обидки разруливать. Как только кто берега совсем попутает, так ее и звали, она ж слаще меда растекалась! Вот Иллария Александровна, светлая ей память, та сурова была, и Катерина Степановна, что сейчас заместо нее, тоже. Ну так уж обычно водится: врач может и рявкнуть, а акушерки завсегда сю-сю-сю, всех мамаш лапочками да солнышками…

– Понятно, – вздохнула Арина, подумав, что обидками рожениц пусть соседский коллега занимается. – Иллария Александровна – это напарница Стрешневой? Или как это у вас называется?

– Да-да, Иллария Трофимовна Максимович, врач наш, завотделением наша… была. И они с Татьяной Ильиничной всегда в паре работали. Ну как у каждого хирурга своя операционная сестра, так и у нас. Врач и акушерка. А уж как Иллария Трофимовна преставилась, Татьяна Ильинична теперь с Натальей Вениаминовной, та молодая совсем, но толковая.

– Погодите, вы сказали вместо Илларии Трофимовны Катерина Степановна, – перебила Арина.

– Так это она на отделении вместо. В родах с ней Люся всегда, Людмила Иванна, ну как Татьяна Ильинична с Илюшей.

– Илюша – это Иллария Трофимовна? – уточнила Арина на всякий случай, хотя и так ясно было.

– Ой! – дежурная, кажется, испугалась, оглянулась – никого. – Да, ее все так звали. Ну не в глаза, конечно, это только Стрешнева могла, а так все по имени-отчеству, что вы.

– И что с ней случилось?

– Так умерла она, прямо тут и умерла.

– Тут? В приемном покое?

– Нет-нет, в отделении. Роды у нее были тяжелые, ну то есть не у нее, не она рожала, а у нее девочка, позднородящая, с осложнениями… Да еще не в свою смену, в смысле не в Илюшину, ну тут уж не угадаешь, рожают-то не по расписанию, а если заранее договорились, то хочешь не хочешь, а принимай, когда придется, это ж роды. И уж после операции Иллария Трофимовна размываться вышла – и на пол села. Обширный инфаркт. И ничего не успели… Так жалко, не приведи господь… И вот Татьяна Ильинична за ней следом…

– Да, печально, – Арина сочувственно покивала. – Вы вообще ничего необычного в последнее время вокруг Татьяны Ильиничны не замечали? Может, пустяк какой-то? Посетитель нетипичный?

– Да вроде ничего такого… Посетитель… Тетка к ней подкатывала одна. С месяц назад.

– Что за тетка?

– Потасканная такая, чего-то вопила вроде «это моя дочь», но Татьяна Ильинична ее как-то моментом утихомирила и в туман отправила. Небось, бабуся кого-то из мамочек с жалобами приперлась, короной башку напекло. Кто с возрастом мудрости набирается, а кто…

– Ну да, случается, что возраст приходит сам по себе, – таких «умудренных возрастом» персонажей и в Арининой работе хватало. – Месяц назад?

– Ну или два, может… Не скажу. И так-то запомнила, потому что… не наш контингент. Тут даже скандалить кто приходит, поприличнее будут, а эта как из подвала вылезла. Нет, ну не то чтобы из подвала, не грязная или там вонючая, но… такая, – дежурная неопределенно покрутила пальцами.

– Что ж, спасибо. К вам еще мои коллеги придут, уже более подробно разбираться будут.

Нянечка, пожилая, полноватая, в чистом, но не новом, с оттянутыми карманами халате и длинных желтых перчатках, кажется, прислушивалась к их разговору. Шваброй вот уже несколько минут возила по одному и тому же месту и взглядывала угрюмо и не то с подозрением, не то с испугом. А может, и с раздражением: ходят тут кто попало, вытирай за ними! Или просто дожидалась, пока Арина уйдет, чтобы обработать занятое «лишними» ногами место.

Конечно, надо было еще и с этой нянечкой поговорить – такие многое видят. Но у Арины уже не было сил ни на какие беседы. Персонал так и так будут опрашивать, и если она что-то дельное расскажет, Арине сообщат. Но вряд ли. Похоже, нападение на акушерку к театральным делам отношения не имеет. Просто так совпало неудачно. Нападение – совпадение.

Совпадения Арину раздражали. Почти так же, как неясности.

Пятница, 24 мая

* * *

– Привет! – Арина только голову в дверь приемной просунула, поздороваться с Евой и к себе, но та изобразила глазами «зайди».

– Помнишь, ты давеча к ППШ прибегала жаловаться, что дело забрали? – она говорила очень тихо.

– Забудешь такое! Ты чего шепчешь-то, Ев?

– Ну… велели не афишировать, но я подумала, что уж тебе-то надо знать.

– Да что стряслось?

– Умерла она, – едва слышно прошептала Ева. – Ночью. Ее вроде завтра должны были оттуда забрать, ну, эти, сама знаешь. А она не дождалась.

– Откуда ты…

Ева только усмехнулась, поведя плечом.

Арина тоже хмыкнула – и в самом деле, чего это она глупости спрашивает. Евиной «агентурной сети» могли бы позавидовать ЦРУ, Моссад и Штази вместе взятые.

– Странно… – задумчиво протянула Арина. – Я у нее была позавчера. И знаешь, скорость восстановления меня поразила, я даже, грешным делом, испугалась. Потому что…

– Да понятно, почему. Расстрелять ее в любом случае не расстреляли бы, у нас мораторий, а выскользнуть могла бы. Когда к койке прикована, оно как-то спокойнее.

– Что-то в этом роде. И вдруг – умерла. Почему?

– Откуда ж мне знать, – признала Ева с явным огорчением. – Нет, стрелять в нее никто не стрелял, ножиком не резал, голову каменюкой не разбивал. То есть вроде как сама померла. А все прочее – к Плюшкину.

– Думаешь, ему позволят в ней копаться? – усомнилась Арина. – Если уж живую забрали, в смысле приготовились забрать, то помешать выяснению причины смерти вообще как нефиг делать.

– Думаешь, убили? – глаза Евы не то что засияли – заискрились.

– Уж больно все одно к одному, – признала Арина, никаких восторгов по этому поводу не испытывавшая, но… да, в чем-то Ева была права.

– Вот именно, – назидательно заявила та. – Только-только дело из твоего производства забрали – и бемц!

– Не вяжется, – возразила Арина. – Если это убийство – значит, ради того, чтобы она никогда никому ничего не сказала, так? И тогда действительно смысла нет забирать у меня подследственную.

– Или… – Ева немного подумала, поменяла местами несколько папок и конвертов, восстановила исходный порядок. – Кто-то испугался, что она, молчавшая перед тобой, там, – Ева неопределенно мотнула головой, – может и расколоться. Не совсем, а порциями: камера камерой, но можно ведь за условия поторговаться.

Арина относилась к детективам – точнее, к их воплощениям в реальности – куда более скептично, чем Ева, которая в любой случайности моментально подозревала всемирный заговор. Но в то же время смерть Адрианы произошла как-то очень не вовремя. Или наоборот, вовремя – как поглядеть.

– Да, любопытно… Не исключено, что кто-то из бывших заказчиков очень испугался, что она заговорит. И тогда это должен быть какой-то очень непростой заказчик. С доступом к информации и прочими возможностями. И тогда непонятно – почему сейчас? Почему не месяц назад или хотя бы неделю?

Ева вдруг засмеялась:

– Вершина! Я вдруг подумала… А не пофиг, кто ее отправил фиалки в небесном саду нюхать? Или адские котлы драить, что вероятнее.

– Но убийство… – Арина осеклась. – Хотя… в самом деле. Помер Максим – да и фиг с ним. Доискаться, кто до нее дотянулся, у меня всяко не выйдет.

– Или руки оторвут.

– Это точно. Но ты права – пофиг. Она-то, небось, планы по своему освобождению строила, а тут, как ты выражаешься – бемц! Туда ей и дорога! Хотя так, для себя, мне любопытно, случайная смерть или не совсем. Но она точно? В смысле…

– Ой, я тебя умоляю! Позвони Плюшкину, напросись на вскрытие и успокойся уже. И. кстати, о звонках… Тут тебя шумилинская вдова домогалась. По телефону то есть.

– Прямо домогалась?

– Не то чтобы, но она как бы удивлялась, почему с ней никто до сих пор не связался. Она не именно тебя спрашивала, а следователя, который кладбищем занимается…

– А чего она к нам, а не в полицию? Так-то подследственность их.

– Ой, ну откуда я знаю! Может, в ГУВД звонила или в РУВД, а оттуда ее уже к нам перепасовали. Ну я ей сказала, что дело пока не возбуждали, проводится доследственная проверка по факту вандализма.

– И что? Гневалась?

– Да нет. Я, правда, ей твою фамилию все-таки назвала. Ну типа что лучший следователь и все такое.

– Но она не впечатлилась?

– Кто ее знает, – Ева пожала плечами. – Велела передать, что если следователь сочтет необходимым с ней или с ее дочерью побеседовать, то завтра они обе дома будут. Адрес, телефоны – все продиктовала.

– Адрес я знаю, а телефоны давай. Если, говоришь, следователь сочтет необходимым? Экая церемонность! Только почему у меня ощущение, что все наоборот: мне вдовствующая императрица аудиенцию назначает? Милостиво так, но не отвертишься.

– Да брось! Хотя не без. И она ж и есть, по сути, вдовствующая императрица.

– Ладно, не гневалась и ладно, пойду работать.

* * *

Однако она и до кабинета своего дойти не успела, как в кармане затренькал телефон. Звонил давешний следователь, фамилию которого она так и не выяснила.

– Арина Марковна, вас вчерашний труп еще интересует?

Хитрый какой! Точно хочет дело из своего производства нам отдать. Да, Арине было любопытно, но ответила она обтекаемо:

– Не то чтобы очень, мне ее расспросить надо было о некоторых обстоятельствах. Но теперь-то…

– А… – разочарованно протянул тот. – Ну ладно.

– У вас что-то интересное появилось? – не удержалась Арина.

– Интересное или нет, пока непонятно. Во-первых, машина. Вы удивлялись, почему наша жертва пешком шла.

– Татьяна Ильинична ее звали, – сухо уточнила Арина.

– Да-да, конечно. Простите, затягивает все это, закостеневаешь. Нехорошо. Машина у Татьяны Ильиничны имелась, пятилетняя «субару».

– И?

– Там парковка неподалеку. Машину Татьяна Ильинична оставила там за сорок минут до убийства. Если временем убийства считать то, которое вы назвали. Ну то есть когда вы с ней беседовали, и разговор прервался.

– Сорок минут? Что же это за «недалеко» такое?

– Она еще в магазин заходила. Хлеб, кефир, виноград. Видели, там пакет сбоку валялся? Сумочки не было, а пакет валялся.

– Да, точно. Но вы сказали «во-первых». Значит, еще что-то есть?

– Есть, – невидимый собеседник, судя по голосу, улыбнулся, как будто собирался сказать что-то радостное. – Телефон ее нашелся!

– Неужели? Вот прямо так и нашелся?

– Не сам по себе, ясное дело. Еще персонаж при нем. Вот опера его подогнали. Вряд ли он сам эту даму умертвил, но – потенциальный свидетель. Не хотите поучаствовать в допросе?

– Можно… – максимально равнодушно согласилась Арина. – У меня на сегодня вроде ничего срочного, так что сейчас подъеду.

«Сейчас» получилось дольше, чем хотелось бы: соседи делили здание, точнее, комплекс из четырех соединенных переходами строений с РУВД, и поиск нужного кабинета занял изрядное время. Нехорошо, думала Арина, путаясь в поворотах и лестницах, одно дело – присутствовать с самого начала допроса, совсем другое – явиться к его середине. Но владелец кабинета был один. И фамилия у него оказалась не Волков, и не Коровин, а Когтев.

– Здравствуйте, Всеволод Севастьянович – лучезарно и немного виновато улыбнулась Арина.

Тот аж руками замахал, сверкнув неожиданно яркими голубыми глазами:

– Просто Сева, чего язык ломать.

– Ну тогда и я – просто Арина, договорились? И где ваш свидетель, Сева?

– Сейчас доставят. Не хотел без вас начинать, – и после короткой паузы пояснил. – Да не из вежливости, не смущайтесь. Просто чем меньше Сомик тут будет находиться, тем лучше. После него кабинет замаешься проветривать.

– Сомик? Он Сомов, что ли?

Сомовым звали одного из дежурящих в следственном комитете полицейских. Впрочем, фамилия более чем распространенная.

Когтев пожал плечами:

– Кто его знает, не помню. Может, и Сомов, сейчас посмотрим.

Опер, доставивший свидетеля, не морщился, но когда следователь разрешил ему подождать в коридоре, вздохнул с явным облегчением. Кабинет моментально заполнила вонь немытого тела, нестиранных – не исключено, что годами – тряпок и сладковатый запах разложения, словно доставленный гнил заживо. Контраст с обитателями кладбища был, что и говорить, разительным. Сразу стало трудно дышать. Когтев открыл окно.

– Холодно, начальник, закрой! – заканючил «свидетель». – Мне нельзя простужаться, я ж тогда сразу коньки отброшу.

Довольно высокий, он так горбился и ежился в своем засаленном пуховике (пуховик! в мае! должно быть, у мужичка и впрямь не все в порядке со здоровьем), что казался почти карликом. Правда, отметила Арина, кроссовки у «карлика» были весьма крупными, не меньше сорок третьего размера. И – почти новыми. И сочувствия нарочитая его убогость почему-то не вызывала. Даже у нее, видящей это существо впервые. Когтев же и вовсе глядел на потенциального информатора, как учитель на вечного лодыря, что в очередной раз канючит «я учил, но забыл».

– Зимой у рынка попрошайничать не холодно? – оборвал он нытье неаппетитного свидетеля. – А тут гляди, нежный какой вдруг стал.

– Ну тык там-то за свое терпеть приходится.

– Не ной. Будет тебе «свое». Если по делу чего полезное скажешь.

– Да не знаю я ничего ни по какому делу! Чего меня сюда вообще притащили!

– Откуда у тебя тот телефон? – оборвал его Когтев.

– Какой телефон?

– Слушай, Сомик… или как тебя там… – следователь заглянул в оставленный опером засаленный паспорт. – Пивоваров Всеволод Петрович? Тезки, значит, – он поморщился. – Так вот, Всеволод Петрович, ты не девка, я не жених, хватит ломаться. Ты телефон продать пытался? Пытался. Хороший телефон, дорогой, – он поболтал в воздухе прозрачным пакетом, внутри которого серебрился предпоследней модели айфон. – Откуда он у тебя?

– Нашел, – буркнул Пивоваров, он же Сомик.

– Наше-ел? – насмешливо протянул коллега с непроизносимым именем. – Вот так, значит, шел-шел, а он у тебя под ногами лежал.

– Не под ногами. В мусорке.