Наконец Румальдо удалось их перекричать и сообщить, что у сестры эксклюзивный контракт с Проктором, и она не может его нарушить. Это известие подействовало на эмиссаров, как ушат ледяной воды. На несколько секунд они онемели. Рустика вихрем ворвалась в гостиную, подхватила Чикиту на руки и унесла принимать ванну.
Розмберк оглядел Чикиту без малейшего удивления и склонил голову в знак приветствия. Он провел посетительниц в дальнюю комнатку, где им наверняка будет удобнее. Представления об удобстве у мудреца были спорные: он просто сгреб книги с неказистого дивана и пригласил дам сесть. Сам согнал дремавшего в кресле кролика, уселся и начал показывать, какие сокровища имеются у него на продажу. Весьма ценные сочинения, такие почти невозможно найти, например «Немая книга» (полное название «Немая книга, в коей, однако, описываются все операции герметической философии»), приписываемая алхимику Сула; тайный дневник Герта Гроте, голландского богослова, который в XIV веке осмелился усомниться в том, что клирики ближе остальных к Богу, и основал тайную секту «Братство общей жизни», а также удивительный Grimorium Verum, древний сборник заклинаний для вызова бесов. Есть и не такие старинные, но не менее дорогие редкости. Скажем, весьма полезный Clavicula Salomonis, переведенный с древнееврейского на латынь равви Абогназаром, или описание суда над Еленой Опреску, бухарестской людоедкой, вдовой, приговоренной к повешению в 1870 году за то, что та убила собственную дочь, искрошила, приготовила из нее гуляш и отобедала на пару с любовником. Что именно ищут дамы? Книги, призванные утолить врожденное женское любопытство ко всему необычайному и сверхъестественному? Или особый подарок какому-нибудь придирчивому господину, увлекающемуся эзотерикой?
Не ходя вокруг да около, Нелли Блай ответила, что они явились в «Пальму Деворы» не за книгами. Они хотят услышать его мнение о знаках, выгравированных на амулете. Не мог бы он объяснить, что они значат, или хотя бы опознать язык?
Чикита передала талисман Элизабет, а та вложила его в руку книжника. Розмберк порылся в ящиках комода, нашел толстую лупу, навел на кулон и до ужаса долго всматривался в письмена.
— Ну так что? — вырвалось у Чикиты, когда ждать вердикта, сидя на вылезших диванных пружинах, стало невыносимо. — Что вы можете сказать?
Хозяин лавки лишь пробурчал: «Странно, очень странно», подергал себя за пейс и продолжал изучать иероглифы. Чикита с Нелли Блай обменялись нетерпеливыми взглядами и уже хотели потребовать талисман обратно и покинуть «Пальму Деворы», как вдруг мудрец повел мучительно медленную речь.
Слыхали ли его гостьи про Geheimsprache der kleinen Leute? Скорее всего, нет. Это один из древнейших языков Центральной Европы, и о нем мало что известно. Многие вообще ставят под сомнение его существование. Однако профессор Иоахим фон Гроберкессель, крупнейший специалист всех времен по эзотерическим языкам, придерживался иного мнения и в посмертно изданном сочинении утверждал, что тайное наречие маленьких людей — вовсе не выдумка.
Чем дольше Розмберк рассказывал про язык, которым якобы пользовались с незапамятных времен объединившиеся в братство карлики, чтобы общаться между собой и хранить определенные знания, тем больше все это казалось Чиките безумной фантазией, сродни полку Нелли Блай. Но подруга слушала очень сосредоточенно, и Чикита сочла за лучшее подражать ей.
Тут книгопродавец вынул одну книгу из кучи, сваленной на столе с грязными кружками, послюнил палец и пролистал до нужной страницы.
— «Все указывает, — прочел он вслух, — что корни Geheimsprache der kleinen Leute восходят к Древнему Риму, где спрос на слуг-карликов был таков, что многие родители сажали детей в ящики, дабы препятствовать их росту и обеспечить им место в каком-нибудь знатном семействе. Имеются свидетельства, что Конопас и Андромеда, вольноотпущенники на службе у Юлии, племянницы императора Августа, — оба вполне соразмерные и едва превышавшие два фута роста, — беседовали на этом языке, а остальные карлики из прислуги их не понимали. Снедаемый завистью Луций, любимый карлик императора, который был еще ниже упомянутых (около двадцати дюймов), устроил заговор, чтобы им отомстить. Однажды утром Конопаса и Андромеду нашли отравленными. И хотя Юлия умоляла дядю найти и наказать виновного, двойное убийство так и осталось нераскрытым».
Розмберк поднял глаза на слушательниц, убедился, что они внемлют, и продолжал читать трактат фон Гроберкесселя:
— «Возможно, в ту же эпоху этим языком пользовались и в Египте. По-видимому, и среди карликов, занимавших высокие должности при дворе фараонов, и среди простых пигмеев, обитавших на берегах Нила (об их виде и обычаях нам известно из сочинений Аристотеля и Плиния), многие владели языком, который века спустя укоренился в Европе и получил название Geheimsprache der kleinen Leute».
Нелли вздохнула, и Чикита, мельком глянув на нее, заметила выражение легкой скуки. Ей тоже кажется, что Розмберк несет чушь?
— Интересно, — сказал Розмберк с загадочной улыбкой, закрывая трактат, — что фон Гроберкессель в своем труде не только постулировал существование Geheimsprache der kleinen Leute, но и высказал смелую гипотезу. Документы, добытые в научных поездках, субсидированных Карлом Августом, великим герцогом Саксен-Веймар-Эйзенахским, и Милошем Обреновичем, князем Сербии, а также свидетельства весьма, весьма дряхлых карликов привели его к выводу, что, несмотря на отсутствие следов этого таинственного языка, он мог сохраниться до наших дней стараниями отдельных карликов, способных если не свободно говорить, то хотя бы читать и, вероятно, даже писать на нем.
Чикита поняла, что точно не успеет на свидание с Криниганом в соборе Святого Патрика. У нее страшно разболелась голова. Хоть бы этот Розмберк говорил чуть побыстрее, а не так томительно ронял слова!
— Значит, — перебила она несколько взвинченным тоном, — вы считаете, что на талисмане написано что-то на Geheimsprache der kleinen Leute, языке, которого никто не знает, но который, возможно, существует.
— Утверждать не могу, — осторожно сказал Якоб Розмберк, — но подозреваю, что так. Для полной уверенности необходимы дополнительные изыскания. — И он попросил разрешения переписать письмена на бумагу, прежде чем вернуть талисман. — С кем из вас мне связаться, когда я что-нибудь разузнаю? — спросил он, тщательно скопировав надпись.
— Со мной! — быстро ответила миссис Симан и протянула ему визитную карточку. — Сообщите, как только будут новости.
Розмберк отказался брать деньги за потраченное время, поскольку пока еще не смог дать им никакого удовлетворительного ответа, и Элизабет решила купить переплетенный в телячью кожу зодиак в подарок кубинской подруге. Чикита не смогла поднять большой тяжелый том, и Розмберк донес его до экипажа.
— Ах да! — воскликнул хозяин «Пальмы Деворы», когда дамы уже уселись. — Как к вам попал этот талисман?
— Неважно! — ответила журналистка за Чикиту и звучно хлопнула об сиденье ручкой зонтика, вырезанной из слоновой кости, чтобы кучер трогался. Чикита выглянула в окошко. Книжник стоял на тротуаре и глядел им вслед, а экипаж детективов медленно катил по пятам.
Глава XIII
Талисман украден. В расследовании участвуют два детектива. Преступление на Клинтон-стрит. Нелли Блай прощается. Румальдо за решеткой. Истерическая афония. Волшебное зелье Лилли Леман действует. Триумфальный дебют во «Дворце удовольствий». Золотая кубиночка. Меньше народу — больше свободы. Тринадцать булавок для Клаппа. Последняя встреча со Свитбладом.
Накануне премьеры Чикита легла сразу после ужина. День ожидался волнительный, и следовало встретить его отдохнувшей и свежей. Мундо с Рустикой последовали ее примеру, и даже Румальдо отказался от мысли «прошвырнуться» и улегся ранехонько.
В три часа ночи, когда все сладко спали, кто-то проник в спальню Чикиты, сорвал у нее с шеи амулет великого князя Алексея и был таков. Чикита завопила, все тут же сбежались на помощь, но вора заметить не успели.
Румальдо и Сехисмундо стали одеваться, чтобы сообщить служащим отеля о происшествии, а Чикита тем временем поделилась с Рустикой опасениями: уже не означает ли утрата талисмана предстоящие несчастья?
— Хватит каркать! — отвечала служанка, прикладывая компресс к ссадине на шее хозяйки.
Никто больше не смог уснуть, и до самого рассвета они строили догадки. Как злоумышленнику удалось попасть в номер? И почему, хотя рядом стояла полная шкатулка драгоценностей, он унес только золотой шарик?
Чикита догадывалась, что кража как-то связана с походом в «Пальму Деворы», но, поскольку родные о нем не знали, предпочла помалкивать. Надо же так опростоволоситься! Она сама во всем виновата: не надо было столь наивно показывать талисман незнакомцу и тем самым искушать алчных, бессовестных негодяев… «Вероятно, лавочник по простоте своей навел кого-то на амулет, — решила она, — а то и сам устроил похищение».
Рано утром в номер поднялся месье Дюран с извинениями. Подобное преступление — нечто неслыханное в истории «Хоффман-хауса». Все сотрудники клянутся и божатся, что ночью не видели ни одного незнакомца, входящего в отель или выходящего, но, с другой стороны, он не может исключить, что кто-то из портье проспал или даже вступил в сговор с преступником. Это единственное возможное объяснение, поскольку подозревать прочих гостей, порядочных граждан с безупречной репутацией, не приходится. Кроме того, месье Дюран пообещал нанять частного детектива, который найдет мерзавца и вернет талисман.
Через некоторое время в номер постучался детектив с экстравагантной фамилией Свитблад. Это был человек среднего роста, с огромным красным, словно перец, носом, одетый в плохо скроенный костюм и, как рассудила Чикита по его манерам и разговору, грубоватый и недалекий.
— Что, ценная была вещь? — поинтересовался он.
— Она обладала скорее сентиментальной ценностью, — ответил Румальдо и пояснил, что сестре ее подарил один русский аристократ много лет тому назад.
Чикита как могла подробно описала талисман, не забыв упомянуть об иероглифах, но, чтобы избежать упреков, промолчала, когда ее спросили, кого она подозревает.
Свитблад задал еще три или четыре вопроса и попросил разрешения осмотреть спальню, где произошла кража. Чикита воспользовалась моментом, осталась с ним наедине и, взяв слово хранить молчание, рассказала о визите к книжнику.
— Эврика! — шепотом воскликнул детектив, и лицо его озарилось понимающей улыбкой. — Это отличная ниточка, мисс Сенда. Не извольте беспокоиться, я и словом не обмолвлюсь о вашей поездке на Клинтон-стрит. Сдается мне, драгоценность найдется раньше, чем вы предполагаете.
Чикита вздохнула с облегчением. Если амулет найдется — превосходно. Ну а если нет, остальные хотя бы не узнают о ее безрассудстве. Удивительным образом по отбытии Свитблада тут же объявился еще один детектив. В отличие от первого, он был молодой, загорелый и почти красивый, несмотря на хмурый вид. «Сержант Клапп», — представился он.
Думая, что в агентстве напутали и прислали двух ищеек на одно дело, Румальдо попытался выставить его, но вновь прибывший ледяным тоном пояснил, что он из полиции. И пришел поговорить не о талисмане, а о преступлении, совершенном в Нижнем Ист-Сайде.
— Якоб Розмберк, владелец книжной лавки, найден зарезанным, — сказал он, и у Чикиты кровь застыла в жилах. — Он несколько дней не открывал лавку, и соседи начали жаловаться на тошнотворный запах. Прибыв по вызову, мы обнаружили разложившийся труп, кишевший толстыми белыми червями. Неудивительно, при такой-то адской жаре!
— Боюсь, вы заблуждаетесь, — ответил Румальдо, раздраженный таким описанием. — Мы не знаем этого господина, — на что сержант возразил: он, может, и не знает, а вот его сестре он известен.
— У покойного в кармане мы обнаружили карточку госпожи Симан. А она только что сообщила, что четыре дня назад нанесла визит в «Пальму Деворы» в компании мисс Сенды. Кажется, вы приобрели там книгу, верно?
Чикита мысленно прокляла журналистку за то, что та ее не предупредила, но постаралась сохранять спокойствие. На миг она заколебалась — а не рассказать ли полицейскому об истинной причине встречи с Розмберком, но внутренний голос отсоветовал.
— Действительно, — неверным голосом произнесла она, силясь не замечать остолбенелых взглядов Рустики, Мундо и Румальдо. Если Элизабет Симан предпочла кое-что скрыть, лучше последовать ее примеру, чтобы дотошный хмурый полицейский не искал связей между смертью лавочника и талисманом. Оказаться замешанной в деле об убийстве в день дебюта — не самый удачный поворот. — Нас обеих влечет сверхъестественное, — быстро добавила она. — Мы узнали, что мистер Розмберк торгует книгами о призраках, загадках мироздания и тайных языках, и захотели взглянуть на его товар.
Черт, черт! Зачем она сболтнула про тайные языки? Чикита раскраснелась. К счастью, сержанта удовлетворил ее ответ, наверняка схожий с тем, что дала хитрая Нелли Блай.
— Заметили что-либо странное во время визита? — осведомился он.
— По правде говоря, там все было довольно странным, — сбивчиво отвечала Чикита. — От самой лавки, заросшей грязью, душной и набитой странными книгами, до господина Розмберка, упокой Господь его душу. Хотя я могу преувеличивать, — поспешно пояснила она. — До приезда в Нью-Йорк я жила в полном уединении, никогда не бывала в подобных заведениях и не водила знакомств со специалистами по оккультизму.
Клапп изобразил подобие улыбки, и на его иссиня-бледных щеках обозначились ямочки.
— Судебно-медицинский эксперт не смог определить, произошло это до или после того, как Розмберку перерезали горло, но в язык ему воткнули множество булавок, — сказал он. — Точнее, тринадцать.
— Похоже на месть, — робко заметил Сехисмундо.
— Вот именно! — победно заявил детектив. — Месть! — Он встал, прошелся по гостиной и остановился перед Чикитой. — Но кто станет мстить торговцу книгами? И за что? Может, он сказал что-то не то? Что-то лишнее? — и, пристально вглядываясь в глаза Чиките, спросил, что она думает об этом.
Эспиридиона помотала головой и попросила Рустику принести зодиак, подаренный ей госпожой Симан. Сержант повертел его в руках, прикинул вес, не стал открывать и вернул служанке.
— А может, булавки — просто эксцентричная выходка какого-нибудь извращенца, — сказал он, как бы думая вслух, и объявил, что пока у него больше вопросов нет.
Тем не менее уже на пороге он вроде вспомнил кое-что и попросил показать ему всю обувь Чикиты. Стараясь скрыть нетерпение, она сама провела его в гардеробную. Детектив тщательно осмотрел ботиночки, обращая особое внимание на подошвы, потом заглянул в спальню и окинул любопытным взглядом кровать и туалетный столик.
— Обычная процедура, — сказал он по возвращении в гостиную. — Рядом с трупом Розмберка остались следы ног. Видимо, убийца или его сопровождающий ступил в лужу крови. А размер обуви у него очень, очень маленький. Правда, не скажу, что такой же маленький, как у вас, сеньорита Чикита.
— Вы намекаете, что в преступлении может быть замешан ребенок… или карлик? — изумленно спросил Румальдо.
— Вот это я и называю блестящей дедукцией, мистер Сенда, — ответил сержант и снова откланялся. Но и на сей раз, хотя Рустика уже распахнула перед ним дверь, он не вышел в коридор. Повернулся к Чиките и протянул ей блокнот с ручкой. На мгновение согнав хмурое выражение с лица, он попросил автограф для своей невесты.
— Ее зовут Мария Перес, — сказал он и на ломаном испанском добавил: поскольку родители суженой — кубинские эмигранты, он взялся выучить ее родной язык. — Моему будущему тестю достался попугай Проктора, и нынче вечером вся семья придет посмотреть на ваш дебют, — и весело добавил: — Когда я расскажу, что вас допрашивал, точно не поверят!
Но, едва убрав блокнот в карман, Клапп обрел прежний суровый вид и строго предупредил: может статься, что в зависимости от хода расследования он вынужден будет вновь их побеспокоить…
В полдень Чикита прилегла в надежде отоспаться перед выступлением, но не смогла уснуть. В голове роились тревожные мысли. Первому детективу она открыла истинную причину похода в «Пальму Деворы», думая, что это поможет ему найти амулет. Но второму они и словом про амулет не обмолвилась, и теперь это не давало ей покоя. А если Клапп разведает, что они с Нелли Блай солгали? Ведь они со Свитбладом могут обменяться сведениями, и тогда ей несдобровать.
Элизабет Симан нагрянула в «Хоффман-хаус» в четыре часа дня. Чикита встретила ее в халате и шлепанцах и упрекнула было за то, что та не сообщила об убийстве Розмберка, но миллионерша только отмахнулась, словно не придавала преступлению большого значения.
— Есть кое-что поважнее, — произнесла она тихо, так, чтобы Рустика с шитьем у окна и Мундо за фортепиано не расслышали. — Сержанта, который расследует убийство, и твоего частного детектива видели вместе в баре.
Чикита покраснела.
— Ты меня разочаровала, — в свою очередь упрекнула подругу репортерша. — Зачем было столько рассказывать Свитбладу? Заявили о краже — и хватит. Не все ли ему равно — искать кулон с иероглифами или без?
Чикита стала оправдываться: она подумала, что этому простаку так будет легче найти пропажу. При слове «простак» Нелли нервно хихикнула:
— Дорогуша, ты сама наивность, — и ущипнула Чикиту за щечку. — Если уж остерегаться кого-то на Манхэттене, то именно его. Свитблад — прожженная бестия, это мне прекрасно известно: мой муж нанимает детективов из его агентства за мной следить. Клапп уже наверняка вызнал, зачем мы ходили в «Пальму Деворы», и озадачился нашей скрытностью.
— И что с того? — слабо защищалась Чикита. — Вранье — еще не преступление, и потом, не мы ведь убили Розмберка.
— Думаю, его убил тот, кто украл талисман, едва не умертвив и тебя, — сказала Элизабет и указала на ссадину на шее, налившуюся за последние часы безобразным лиловым цветом. — Придется хорошенько загримировать это, — и вернулась к прежней теме: — Беда в том, мисс Сенда, что, пока не найдут убийцу, мы с вами останемся у полиции в списке подозреваемых.
Чикита возразила: Нелли, видно, начиталась детективов сверх меры. Может, все это — лишь трагическое совпадение и между похищением талисмана и убийством нет никакой связи.
— Совпадение? Не смеши меня! — фыркнула Нелли. — Наш поход в лавку, убийство Розмберка и кража амулета — звенья одной цепи. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы это сложить! Но кому сдался этот паршивый амулет? Уж не в письменах ли кроется ключ ко всему?
В эту минуту доставили исполинский букет чайных роз от Кринигана. В записке содержались пожелания триумфа этим вечером.
— И еще кое-что, — сказала Нелли уже громче, и Рустика с Мундо догадались, что с тайнами покончено. — Завтра рано утром я отбываю в Лондон. Муж хочет, чтобы мы помирились, и уже согласился выплачивать содержание моей матери, сестре и племяннице. Возможно, мы несколько месяцев, пока он не поправит здоровье, проведем в Европе. Или даже год.
— А как же полк, который должен сражаться за независимость Кубы? — поинтересовалась Чикита. — Тысячи читателей «Уорлд» ждут продолжения.
— Знаю, — тяжело вздохнула журналистка. — Но муж ждет меня, и я должна с ним воссоединиться. Выйдешь замуж — поймешь, что брак священен. Кроме того, кубинцам может пойти и на пользу, если соседи не станут совать нос в их дела. Они сами начали войну — пусть сами и заканчивают. — И пророческим тоном добавила: — У некоторых доброжелателей лучше не быть в долгу.
Нелли Блай пожелала подруге прекрасного дебюта, посоветовала держать язык за зубами в предстоящих беседах с детективами — «В особенности со Свитбладом!» — и исчезла из жизни Чикиты на добрых пять лет.
Разговор совсем выбил Чикиту из колеи, она глянула в зеркало и едва не разрыдалась. Бледна как смерть, под глазами огромные круги, а волосы, как ни старалась Рустика распрямить их, так и норовят взвиться дыбом. И вдобавок эта ужасная отметина на шее… Она надеялась, что примочки из арники уберут ее, но не тут-то было. И где носит Румальдо? Нет чтобы остаться с сестрой в трудную минуту — куда-то пропал, бессовестный. Наверняка ухлестывает за Хоуп Бут. Оставалось три часа до того, как поднимется занавес и сотни глаз вопьются в Чикиту. Покорит ли она нью-йоркскую публику? Обязана покорить, — решила она.
Голова раскалывалась. Чикита захотела принять ванну, но теплая вода не избавила ее от мучительных размышлений. Имел ли Розмберк злые намерения или совершил трагическую ошибку, заикнувшись о талисмане хладнокровным злодеям? Поэтому ему воткнули в язык тринадцать булавок? За то, что сболтнул лишнего? Подозревает ли их Клапп, как опасается Нелли? Неужели они и впрямь на примете у полиции? И почему все это свалилось на нее именно сегодня? Рустика громогласно велела ей вылезать из воды, — а то скукожится, как черносливина, — и тем вывела из оцепенения.
Пробило шесть, и тут Чикита, уже одетая для выезда в театр, обнаружила, что Румальдо так и не объявился. Она взбеленилась, стала изрыгать проклятия и пинать мебель. Приход Хоуп Бут на минуту успокоил ее, но та не замедлила сообщить скверную новость: Румальдо в тюрьме.
Хоуп никогда не упоминала о своей интрижке с Румальдо, но теперь заговорила так, будто это ни для кого не было секретом. В два часа пополудни он заявился к ней без предупреждения, чтобы вместе провести «сиесту». Она согласилась, но предупредила, что дольше чем на два часа остаться не получится. В половине пятого она ожидает весьма щедрого господина, которому многим обязана. Но то ли из-за фляжки с виски, к которой он то и дело припадал, то ли из-за нелепой ревности Румальдо отказался покидать ложе в условленный час, и пришлось выставить его силой. Когда Хоуп прихорашивалась, чтобы принять своего покровителя, с улицы раздались крики.
Она выглянула в окно, узрела целую толпу и все поняла. Румальдо подкараулил ландо своего сменщика и, когда тот намеревался войти в здание, яростно накинулся на него, даром что соперник ему в отцы годился. Или даже в деды. К счастью, кучер и прохожие их растащили. Жуткий скандал! Обоих забрали в кутузку. Жертву — со сломанным ребром и незначительными ушибами — сразу же отпустили, а вот кубинца отправили в общую камеру, и там ему и сидеть до суда, если только никто не выплатит за него залог.
— Мы обязаны ему помочь! — воскликнула Хоуп. — Он, конечно, идиот, но не сидеть же ему всю ночь в этом гадюшнике. Я знаю адвоката, который его вмиг вытащит, но сейчас при мне только пять долларов.
К ее изумлению, Эспиридиона Сенда отказалась участвовать в вызволении брата. Ах, Румальдо желает строить из себя рокового любовника? Вот пусть теперь и отвечает за последствия. «Ничего, посидит до суда. А если его там обхаркают и подпустят вшей — тем лучше, неповадно будет», — холодно заявила Чикита. И вообще, она опаздывает и должна немедленно ехать в театр, а потому мисс Бут уже пора. Обиженная Хоуп упорхнула, не попрощавшись.
— Ни слова больше об этом деле! — бросила Чикита Рустике с Мундо, но, когда хотела добавить: «О Румальдо позаботимся завтра», голос не послушался.
Она попыталась что-нибудь произнести, но вырвались лишь глухие хрипы. Хотела спеть — но куда там! Она осталась без голоса! В последующие полтора часа номер напоминал сумасшедший дом. Чикита вихрем носилась из комнаты в комнату и испускала беззвучные вопли, а Мундо гонялся за ней, стараясь успокоить и разубедить в том, что потеря голоса — лишь первое из зол, постигших ее после утраты амулета. При содействии месье Дюрана пригласили светило медицины, остановившееся на днях в отеле, осмотреть больную. Светило диагностировало истерическую афонию и прописало микстуру. Микстура не подействовала с желаемой быстротой, и Рустика прибегла к бабушкиным снадобьям. Но ни полоскания имбирным и капустным отваром, ни луковый сок, ни чай с чабрецом, ни обертывание шеи платком, вымоченным в теплом коньяке, не помогли. Голос не желал возвращаться. Напрасно Чикита жевала ломтики лимона, посыпанные содой, и возносила молитвы святым Власию, Лупу и Маргарите Венгерской, покровителям глоток.
Мундо уже собрался звонить Проктору, чтобы отменить выступление, но тут Чикита вспомнила про волшебный настой Лилли Леман и знаками велела Рустике его разыскать. Собрав все свое мужество, она залпом осушила бутылочку magisches Gelee der Götter, и афонию тут же как рукой сняло.
Во «Дворце удовольствий» яблоку негде было упасть[66].
Выступавшие перед Чикитой артисты — и Дункан Сегоммер, тысячеголосый чревовещатель, и славянские акробатки Анна, Зебра и Вера, и Лоренц и Катерина, мастера мысленной телеграфии, и лорд Финч с его дрессированными голубями, курицами и утками — имели в тот вечер довольно холодный прием, что доказывало: зрители пришли только затем, чтобы увидеть новую звезду Проктора.
После интермедии занавес разъехался в стороны. Сцена превратилась в благостный уголок кубинской глубинки. Босоногие девушки в свободных белых блузах стирали белье в реке и игриво обрызгивали друг дружку. У воды теснились пальмы, сейбы и гигантские кактусы. Чикита тщетно убеждала Проктора и сценографа, что эти колючие растения на Кубе почти не произрастают. Оба не потерпели возражений и заявили, что кактусы совершенно необходимы для придания картинке «подлинности».
Вдруг на сцену высыпали испанские солдаты. Они несли сундук. Командовал ими не кто иной, как Валериано Вейлер. Спрятавшись за кустами, они принялись следить за играми девушек, а по сигналу разгоряченного Вейлера выскочили из укрытия и с вожделением набросились на несчастных. Девушки отбивались как могли, но силы покидали их. Когда солдаты уже совсем скрутили их и готовились обесчестить, послышалась звонкая трель корнета, и на сцену под кубинским стягом вылетели мамби верхом на великолепных скакунах, потрясавшие мачете. Во главе отряда находился человек в черных перчатках и с выкрашенным в черное лицом. Среди публики прокатился шепот: этот minstrel изображает Масео, отважного кубинского генерала, про которого столько пишут в газетах.
Акробаты, изображавшие испанцев и кубинцев, вступили в бой, обильно сдобренный прыжками и кувырками, а оркестр подчеркивал бравурными аккордами их движения. Когда кубинцы обнаружили сундук, честь девушек оказалась в безопасности, поскольку теперь главной целью сражения стало право владеть сундуком. Что же внутри? — гадали зрители. Деньги? Боеприпасы? Лекарства? Противники отчаянно бились, но силы были равны, и никто не отступал.
Внезапно раздался военный марш, исполняемый на флейтах и кларнетах, и на поле боя возник актер в сине-белых полосатых панталонах, синем сюртуке, цилиндре, с козлиной бородкой и с винтовкой в руках. Зрители захлопали как сумасшедшие: это Дядя Сэм прибыл положить конец сваре. Девственные селянки, скромно удалившиеся на время боя, снова выбежали, теперь уже облаченные в американскую военную форму и перевоплотившиеся в кокетливых воительниц.
Недолго думая, Дядя Сэм прикладом расшугал испанцев и пнул в зад Вейлера, который позорно уполз на четвереньках. Наконец, чтобы отпраздновать победу и скрепить союз с повстанцами, он пожал руку «черному» вожаку. Публика устроила овацию, сопровождаемую радостными возгласами.
Актеры сгрудились вокруг сундука, и под барабанную дробь Дядя Сэм открыл его. Через несколько томительных мгновений наружу выпорхнула, до глубины души поразив зрителей, Чикита, Живая Кукла.
Декорации мгновенно изменились: река, деревья и холмы пропали, словно по волшебству, и уступили место позолоченным зеркалам, ветвистым канделябрам и гобеленам в стиле Второй империи. Сцена представляла собой элегантный салон. Танцовщицы и акробаты исчезли, и Чикита осталась одна с аккомпаниатором.
В следующие полчаса лилипутка пела и плясала перед завороженной публикой, прервавшись лишь однажды, чтобы сменить синее бархатное платье с длинным шлейфом, расшитое жемчужинами, на другое, не менее изысканное, из сливового атласа с бледно-розовыми вставками. Безупречная акустика зала доносила ее чистый голосок и до партера, и до галерки. Если — что было бы неудивительно — Чикита и переживала из-за похищения амулета, преступления в «Пальме Деворы» и заточения Румальдо, она этого не показала, а, напротив, излучала такое очарование и уверенность, что каждый номер завершался громогласными овациями. За кулисами Проктор подпрыгивал от счастья и всем и каждому хвастал, что и «И Пикколини», и «Ди Лилипутанер» и в подметки не годятся его звезде. «Молодчина Чикита! — гордо восклицал он. — Золотая моя кубиночка!» Воспоминание о Паулине Мустерс, голландском воробушке, совершенно потускнело.
Эспиридиона знала, что Патрик Криниган смотрит на нее из ложи, и для него одного станцевала медленный чувственный танец с веером из страусовых перьев, подарком Лилли Леман-Калиш. Во время тайных встреч она научила журналиста языку веера и теперь посылала ему страстные послания. Просто не верится — сколько всего можно выразить движениями этой безделки! Погладить себя по щеке значит: «Я тебя люблю». Прижать к виску и посмотреть вниз: «Думаю о тебе день и ночь». Если поднести к сердцу, сообщение выйдет более пламенным, чем-то вроде: «Я безумно тебя обожаю и не могу без тебя жить». Дотронуться веером до кончика носа — признак недовольства и подозрений: «Дело пахнет обманом, уж не изменяешь ли ты мне?» Откинуть им волосы со лба — явственное: «Не забывай меня», а уронить на пол — «Я твоя». Чикита кокетливо играла веером, а в конце захлопнула его и поднесла к губам. Если ирландец не забыл уроков, он поймет: «Поцелуй меня!»
В финале представления танцовщицы вышли на сцену в красно-сине-белой расцветке стяга Воюющей Республики Куба. Чикита в третий и последний раз переоделась — в белую тунику и фригийский колпак. Костюмер Проктора утверждал, что публика моментально догадается: в таком виде Чикита представляет свободную родину. Но, чтобы помочь самым тугоумным, импресарио решил на всякий случай вложить ей в одну руку разорванную цепь, а в другую — крошечное мачете, смертоносное оружие, силой которого соотечественники Чикиты обращали испанцев в бегство.
Грянул оркестр, слив мелодию с той, что начал наигрывать Мундо, и девушки запели «Голубку». К ним присоединились кубинские солдаты и Дядя Сэм, а в миг коды вся сцена заискрилась дивными фейерверками. Публика повскакала с мест. Апофеоз шоу не оставил сомнений: Пастору и Хаммерстайну нечего и мечтать о том, чтобы тягаться с «Кубинским водевилем» Проктора.
Когда импресарио зашел в гримерную поздравить Чикиту, она рассказала ему о неприятности с Румальдо. Проктор успокоил ее: он найдет адвоката и вытащит бедолагу из тюрьмы.
На выходе из театра Чикита, Рустика, Мундо и Криниган столкнулись с толпой, жаждавшей взглянуть на Живую Куклу. Тут же кубинские эмигранты раздавали листовки, агитировавшие за независимость острова, и торговали значками с надписью «Freedom for Cuba»[67]. В сумятице Чикита вроде бы различила детектива Клаппа. Ей почудилось или он в самом деле сделал знак, будто хотел поговорить? Разобраться она не успела: не дожидаясь распоряжений, Рустика подхватила ее на руки, укутала севильской шалью, сдвинула брови, выпятила губы и решительно двинулась к экипажу. Пусть только пальцем дотронутся до ее сеньориты! Народ струхнул и расступился перед ней.
Когда Румальдо вернулся (поникший, нечесаный, в заляпанном рвотой костюме), Чикита заговорила с ним так, будто ничего не случилось. Она рассказала об успешном дебюте и напомнила, что отныне у нее будет по две программы в день, в семь и в девять, со вторника по воскресенье. И все же за великодушным поведением проглядывало превосходство. Румальдо ночевал в кутузке, и ему светил суд — тем самым он был поставлен в невыгодное положение, а сестра своим пониманием и участием как бы подчеркивала это.
В последующие дни, пока не состоялся суд, Румальдо вел себя как идеальный менеджер. Он пекся обо всех нуждах Чикиты и не спрашивал, куда это она намыливается после обеда, когда служащие докладывали, что ее ждет экипаж. Но этой благодати пришел конец, когда судья назначил штраф за нарушение общественного порядка, и выяснилось, что в сейфе их номера в «Хоффман-хаусе» не хватает денег расплатиться. Он растранжирил большую часть аванса от Проктора на пошив костюмов, дорогие рестораны и женщин, — признался Румальдо, боясь взглянуть сестре в глаза. Хуже того: они задолжали месье Дюрану за две недели.
Чикита побледнела, но не стала устраивать скандал. Она сама исправит положение, раздобудет денег, но с одним условием: как только Румальдо отдаст долг правосудию, он должен убраться из отеля и навсегда оставить их в покое.
— Мне здесь воры не нужны, — сказала она и, не дав ему времени ответить, ушла вместе с Рустикой.
Через три часа они вернулись с ворохом долларов, одолженных у Кринигана, и вручили их Румальдо.
— Получай, — решительно произнесла Чикита. — Надеюсь, когда я вернусь из театра, тебя здесь не будет.
Румальдо тщетно пытался возмущаться и умолять. Зря грозился, что без его покровительства и защиты педик, черномазая и карлица («сраная карлица», — выразился он) не выживут в нью-йоркских джунглях. Чикита осталась тверда и сообщила, что Проктор уже в курсе разрыва. В дальнейшем ей не потребуются посредники, она сама будет договариваться о контрактах и получать гонорары.
Вечером, по возвращении в отель, Мундо первым делом осмотрел комнату, которую прежде делил с Румальдо.
— Он вывез все свои вещи, — испуганно и весело сообщил он.
— Я боялась, избавиться от него будет труднее, — с облегчением выдохнула Чикита. — Он, конечно, мерзавец, но семейная гордость ему не изменила.
Но ей пришлось сию же минуту взять свои слова назад: Рустика заметила, что шкатулка с драгоценностями тоже пропала.
— Бандит с большой дороги, вот кто он такой! — заключила служанка и в утешение сеньорите припомнила старинную поговорку: — Меньше народу — больше свободы.
Как сложилась дальнейшая судьба Румальдо? Несколько недель он обретался у Хоуп Бут, но та вскоре его выгнала. Она к нему привязалась, да и любовник он хоть куда, но его присутствие могло отпугнуть ее покровителей, а этого допускать никак нельзя. После этого Румальдо исчез. Куда? Чикита так и не удосужилась узнать. Опыт научил ее выкидывать людей из жизни и стирать всякое воспоминание о них. «Все равно как с гнилым зубом», — решила она.
Первые дни сентября оказались такими насыщенными, что за двумя ежедневными шоу, визитами поклонников и встречами с Криниганом Чикита совсем забыла про амулет и гибель книготорговца. Лишь иногда она на секунду задумывалась, чувствовала словно бы тревожный укол в живот и не могла взять в толк, почему детективы больше ее не допрашивали.
И вот однажды вечером после первого выступления детектив Свитблад явился прямо в гримерную. Он рухнул на стул и мрачно уставился на Чикиту.
— Вы, поди, ничего не знаете, — сказал он. — Или как? Мы сбили чертову прессу со следа, и до завтрашнего утра новость не напечатают, но, может, у вас свои источники.
— О чем вы? — разволновалась Чикита. — Говорите уже, ради всего святого!
— О том, что стряслось с Клаппом, — процедил Свитблад. — Проклятие! Он был славный малый. Фараон и брюзга, но человек порядочный. Собирался жениться на вашей землячке, слыхали?
— Да, на Марии Перес, — ответила Чикита.
— Вы что, ее знаете? — спросил Свитблад и подался вперед.
— Нет, сержант просил для нее автограф. — Чикита вышла из терпения. — Так вы мне скажете наконец, что случилось?
Клапп два дня не появлялся в участке. Коллеги знали, что он расследует дело об убийстве еврея-книжника, и не придали значения его отсутствию. Но на третий день пришла невеста Клаппа, которой также ничего не было известно о его местонахождении, и в участке заволновались. Сержанта искали повсюду, но он как сквозь землю провалился.
— Видели сегодня парад чистоты? — вдруг спросил Свитблад.
Чикита кивнула, удивляясь, какое отношение это имеет к пропаже Клаппа. Да, утром она видела парад из окна. Криниган предупредил, что такое не стоит пропускать. Джордж Уоринг, директор Департамента уборки улиц города Нью-Йорка, захотел, чтобы его подчиненные в новехонькой белой форме прошлись маршем по всему Манхэттену. Зрелище вышло выдающееся: больше двадцати оркестров и две тысячи человек с метлами и швабрами, в безупречном порядке толкающих тележки с чистящими средствами, готовых дать бой грязи. Отличный, по мнению многих, способ воздать честь труду дворников и мусорщиков, столь же важному, сколь неоцененному. Но при чем тут, черт побери, Клапп?[68]
— Перед самым началом парада один мусорщик заметил, что в его тележке что-то лежит. Он откинул крышку, обнаружил человеческую ногу, поделился потрясением с коллегами, они тоже проверили свои тележки, и то тут, то там стали появляться части расчлененного тела. Парад чуть не сорвался, но, к счастью, представители этой профессии ко всякому привычны, и их так легко не запугаешь. Когда полицейские собрали эту зловещую головоломку, оказалось, что труп принадлежит бедняге Клаппу.
Чикита закрыла лицо руками.
— По всей видимости, его разрубили топором. Но это еще не все зверства, — продолжал Свитблад, — язык его был утыкан булавками, — и, помолчав, добавил: — В точности как у Якоба Розмберка.
— Булавок было тринадцать? — предположила Чикита. Детектив медленно кивнул.
— Перед исчезновением Клапп сообщил мне, что значительно продвинулся в расследовании. Я, само собой, знал, что вы ходили в «Пальму Деворы» не за книгами, а показать Розмберку знаки на талисмане. Клапп был уверен, что похищение талисмана и убийство Розмберка — дело одних рук, и дал мне понять, что вот-вот обнаружит виновных. Множество странных (он так и сказал, странных) людей интересовалось русским амулетом, но большего он мне не открыл. Мы договорились встретиться на следующий день и обговорить ход дела. Но он так и не появился.
— А что же вам надо от меня? — Чикита заняла оборонительную позицию. — Судя по вашим словам, Розмберка и Клаппа прикончили одни и те же преступники, но клянусь вам, я понятия не имею, кто бы это мог быть.
— Я вам верю, — успокоил ее Свитблад. — Но вдруг вы знаете или подозреваете, за что их убили. Я задам вам вопрос, мисс Сенда. Вы не обязаны отвечать, но, если надумаете ответить, — прошу начистоту. Розмберк открыл вам значение иероглифов?
— Нет! Честное слово, нет! Он только сказал, что знаки, возможно, относятся к Geheimsprache der kleinen Leute, тайному языку, на котором люди очень маленького роста якобы переговаривались между собой много веков назад. Но это только гипотеза. Он собирался с кем-то еще посоветоваться или что-то прочесть. Я даже не приняла это всерьез — он сам сказал, что никто точно не знает, был ли такой язык на самом деле или это легенда…
— Так что же вы не сказали всего этого Клаппу? — ополчился на нее детектив. — Знай он об этом — может, был бы сейчас жив.
— Я думала, это неважно, — пролепетала Чикита. — Какая-то нелепость, бред — Geheimsprache der kleinen Leute!
— Боюсь, Розмберк с кем-то говорил о вашем амулете, и за это его убили. Не исключено, чтобы избежать дальнейшего распространения сведений. — Свитблад вдохновенно принялся строить версию. — Потом те же типы проникли в отель и украли амулет. А когда они узнали, что Клапп усмотрел связь между двумя преступлениями и близок к разгадке, решили убрать и его.
— Но кто способен на такую дикость? И зачем это все? Разве этот талисман стоит того, чтобы ради него убивать людей?
— Не удивлюсь, если виновники похожи на вас — то есть это люди очень маленького роста. В последней нашей беседе Клапп упомянул о существовании тайного общества карликов или чего-то в этом роде. Вам известно, кому принадлежал талисман до вас? Не связан ли с каким-нибудь братством или сектой? Розмберк ничего такого не говорил?
— Нет, нет! — испуганно воскликнула Чикита, которой становилось все больше не по себе. — Амулет мне подарил великий князь из династии Романовых. Я ношу его всю жизнь. К чему вы клоните?
— К истине. И не успокоюсь, пока не доберусь до нее. Я в долгу перед Клаппом. И некоторым образом перед его невестой Марией Перес. Я видел ее в морге. Она безутешна.
— Неудивительно! — с жаром сказала Чикита. — Ее суженого искрошили в фарш, а из языка сделали подушечку для булавок. Другая бы вообще лишилась рассудка.
Свитблад пропустил это замечание мимо ушей.
— Надеюсь, ради вашего же блага, что на сей раз вы ничего не утаили, — сказал он. — Не хотел бы, чтобы с вами случилось несчастье.
— Если бы мне хотели навредить, навредили бы в ночь похищения, — ответила Чикита и поднесла руку к горлу. — К тому же теперь талисман не у меня.
— Не у вас. Но теперь вам известно многое, чего в ту ночь вы не знали, и остерегайтесь болтать — а то как бы и вам не утыкали язычок булавками! — пробурчал детектив. Чикита не нашлась что ответить. Свитблад поднялся на ноги. — Отдыхайте, — сказал он и посмотрел на часы. — Вам скоро снова на сцену.
— Вы не останетесь на выступление? — сама не зная почему, задала Чикита глупый вопрос.
— Я бы с радостью, но не могу. У меня назначена встреча кое с кем по этому делу.
Состоялась ли эта встреча? И поведал ли собеседник Свитбладу нечто важное? Чиките не суждено было узнать. Через несколько дней Мундо показал ей номер «Джорнал» с краткой заметкой о гибели детектива Джеймса Свитблада. Он шел мимо стройки, и ему на голову свалилась стальная балка. Эспиридиона Сенда не вполне разделяла мнение газетчика о «несчастном случае», но послала венок на похороны и анонимно пожертвовала некоторую сумму денег вдове и сиротам покойного.
— К чему такая щедрость? — проворчал Криниган в постели. — Я понимаю — если бы он еще вернул амулет.
Чикита чуть не попросила его выяснить, осматривали ли при вскрытии язык Свитблада, но вовремя прикусила свой собственный.
[Глава XIV]
Хоть режь меня, но эта глава у меня совершенно выветрилась из головы. Если память не изменяет, Чикита еще только раз упоминала о похищении амулета и смерти детективов — мол, больше она не получала известий об этих двух событиях. А вот другое отчетливо помню: письмо, которое Эстрада Пальма и прочие члены Кубинской хунты прислали ей после премьеры во «Дворце удовольствий». Оно было написано со всем уважением, но от похвал авторы воздерживались, скорее, давали понять, что разочарованы спектаклем. Даже просили внести изменения. К примеру, им не понравилось, что Проктор ошибочно поставил Масео во главе кубинских войск, в то время как в действительности главнокомандующим был Максимо Гомес.
Но хуже всего, по их мнению, было то, что роль героя отводилась Дяде Сэму. Будто кубинцы не способны сами победить испанскую армию, и лишь вмешательство янки принесет им свободу. Плачевная мысль, оказывающая скверное влияние на революцию! Кубинская хунта стремится, чтобы Соединенные Штаты признали право кубинцев на независимость, а не посылали свои войска на чужую войну. В конце письма Чикиту просили проявить себя истиной патриоткой и изменить водевиль так, чтобы кубинцы в нем побеждали без чьей-либо помощи.
Это, естественно, привело ее в бешенство. Она швырнула письмо в мусорную корзину и не подумала отвечать. «Ну почему, почему люди так близоруки и от всего воротят нос? — воззвала она к Рустике и Сехисмундо. — Они ведь придираются к мелочам, но пропускают главное: после каждого выступления зрители аплодируют до упаду и требуют свободы многострадальной Кубе». Кого волнует, что кубинцы побеждают при помощи Дяди Сэма, если публика вываливает из театра, горя желанием поддержать независимость Кубы?
Точно утверждать не могу, но сдается мне, посмотреть на Чикиту во «Дворец удовольствий» стекались в основном голубые. Ну, ты понял, — извращенцы. Это я к тому, что в пору моего пребывания в Фар-Рокавей я имел возможность убедиться: содомитов к ней тянуло как магнитом.
Сразу скажу: я ничегошеньки против педиков не имею. Когда я работал корректором в «Боэмии», у меня было много таких коллег, и мы никогда не ссорились. Иногда они, конечно, устраивали драмы и, так сказать, распушали перышки, но мне-то что? Есть пословица: «Всякий волен сделать из своей задницы барабан и искать, кто на нем лучше сыграет». Никто не имеет права лезть в личную жизнь людей. Жаль, не все с этим согласны. Был у меня дядя (не из Тампы, другой), так у того прямо была аллергия на голубых. Терпеть их не мог. Когда мы были маленькие, вечно советовал нам с двоюродными братьями: «Никого не допускайте до своей жопы, потому как, может статься, вы с одного раза к этому пристраститесь, и вся жизнь под откос пойдет». Странный совет, если вдуматься. По счастью, до сегодняшнего дня я ни разу не хотел даже потрогать другого мужика и в моем-то возрасте уже вряд ли захочу. Но кабы такое пришло мне в голову, в Фар-Рокавей это было бы проще простого, потому что Чикита дважды в месяц устраивала приемы, и девяносто девять процентов тех, кто туда ходил, хромали на голубую ногу.
На этих «салонах», как она их величала, Чикита рассказывала про свои лучшие деньки, про страны, где она побывала, и про знаменитостей, среди которых ей довелось вращаться. Скажем, она всегда упоминала, что в Лондоне подружилась с писателем Уолтером Де Ла Маром и уговаривала его написать роман с главной героиней-лилипуткой. Якобы несколько лет спустя Де Ла Мар прислал ей роман, но она не смогла одолеть и первых десяти страниц, до того занудной оказалась книга. Голубые делали такие лица, будто были прекрасно знакомы с творчеством Уолтера Де Ла Мара, хотя, могу побожиться, ни один из них и слыхом о нем не слыхивал. Как и я. Это уж потом в Гаване мне попалась его книга про лилипутку. Неплохая, кстати, книга.
«Мальчики», все как один тощенькие, белобрысые и бледные, с цветками в петлицах и яркими платками на шеях, завороженно слушали Чикиту, отвешивали ей комплименты и смеялись ее остротам. Она, конечно, не желала признаваться, но в глубине души тосковала по зрителям. В такие вечера она на глазах молодела, приходила в страшное возбуждение и, не замечая осуждающих взглядов Рустики, принималась доставать из сундуков шелковые и кашемировые платья, накидки из куницы, горностаевые боа и зеленые муфты из обезьяньего меха, атласные туфельки, расшитые полудрагоценными камнями, страусовый веер Лилли Леман-Калиш и целые пачки фотографий и газетных вырезок.
Под конец, после долгих упрашиваний, она а капелла исполняла какую-нибудь из своих любимых вещиц, почти всегда «Голубку», а «мальчики» хлопали и улюлюкали. Чикита утверждала, будто это она сделала «Голубку» столь популярной в Штатах. Но это неправда. Еще до ее водевиля во «Дворце удовольствий» эту хабанеру в Нью-Йорке пела Прекрасная Отеро. И вот поди ж ты — я вспомнил! Как раз в этой главе Чикита рассказывала, как познакомилась с Прекрасной Отеро. Но об этом потом, а то ты еще запутаешься.
Когда Чикита заканчивала петь, гости от нее отвлекались. Они всегда притаскивали с собой модные пластинки и заводили граммофон на полную громкость. В ту пору был бешено популярен Лу Голд и его оркестр, и все пели и танцевали под фокстрот «You’re the Cream in My Coffee»[69]. Иногда они втягивали и Чикиту, но обычно она благодушно наблюдала за ними из кресла. И меня поначалу тоже завлекали в свои игрища. Строили мне глазки и кокетничали, словно я Джон Гилберт или Дуглас Фэрбенкс-младший, но я никогда не поддавался и в конце концов им наскучил.
А вот Рустику чуть ли не удар хватал всякий раз, как начинались танцы. Она скрепя сердце плелась в кухню и выносила подносы с канапе, со сластями и огромные кружки этого пойла, которое американцы почитают за кофе. «Мальчики», числом обыкновенно шесть или семь, иногда больше, набрасывались на еду и в мгновение ока сметали все дочиста. Я задавался вопросом: что их так манит в Фар-Рокавей? Общество Чикиты или возможность набить животы? Голодные были годы, чего уж там.
На «салонах» присутствовал и один господин по фамилии Колтай, старый-престарый. Он здорово выделялся из всего этого сборища. Вел себя сдержанно, не размахивал руками, будто дирижер, не клал жеманно ногу на ногу, а когда остальные начинали спорить, кто красивее — Рамон Новарро или покойный Валентино, — оставлял свое мнение при себе. Поэтому я решил, что господин Колтай не голубой. Тогда я еще считал, что они непременно манерные. Но со временем понял, как сильно ошибался: зачастую самые мужиковатые мужики оказываются теми еще пидорами. Так что, если поразмыслить, старикан вполне мог быть таким же, как «мальчики».
Ну, неважно. В общем, этот господин родился в Будапеште, жил в Квинсе, на голубого не смахивал (по крайней мере, на мой взгляд) и был крупным специалистом по лилипутам. Такое у него было хобби, даже пристрастие. Колтай мог часами рассказывать про карликов, про их странности и подробности жизни, поскольку многих из них знавал лично. С младых ногтей он занялся этой темой и стал истинным знатоком. Однажды какой-то захудалый род-айлендский журнал напечатал его статью (называлась, кажется, «Самые знаменитые лилипуты в мире»), и он везде носил с собой вырезку и при каждом удобном случае всем показывал. Я тоже прочел, мне понравилось, и я перепечатал ее на память. Чиките там был уделен крайне восторженный фрагмент. Копия валяется где-то там в коробках, так что не буду лишний раз надоедать тебе пересказом.
Помню, я советовал ему расширить статью и сделать из нее брошюру. «Да, вы правы, в ближайшее время так и поступлю», — сказал он, но без особой охоты. Скорее всего, так ничего и не опубликовал, унес знания в могилу.
На вечерах, пока наша голубизна жевала, глотала, хохотала и танцевала, мы с сеньором Колтаем устраивались в уголке и беседовали. То есть говорил больше он, а я только изредка задавал вопросы. Тема никогда не менялась, потому что Колтай был ходячей энциклопедией, состоявшей из одной-единственной статьи. Благодаря ему я уйму всего узнал про лилипутов.
Сколько лет ему было — страшно представить, если он своими глазами видел выступления Чарльза Страттона, легендарного Генерала Тома Большого Пальца. И не в пору заката, когда тот растолстел, облысел и даже подрос на несколько дюймов. Нет, он застал его еще очаровательным юношей, которого сама королева Виктория принимала в Букингемском дворце. От Колтая я узнал, что в начале карьеры Том Большой Палец побывал в Гаване и однажды вечером проехал по бульвару Прадо в экипаже, запряженном карликовыми пони[70].
Еще он с большим уважением, даже с восторгом отзывался о Лусии Сарате, трагически погибшей мексиканке. Она ехала на поезде через Скалистые горы, случилась какая-то поломка, а тут еще и снежная буря — словом, поезд застрял. Ударил такой мороз, что несчастная Лусия скончалась от переохлаждения. Паулину Мустерс он также очень любил и всегда называл «голландской мушкой с кружевными крыльями и в рубиновой короне». У него имелась целая коллекция портретов разных лилипутов, я сам видел. Но сильнее всего Колтай гордился тем, что ему довелось присутствовать на бракосочетании Тома Большого Пальца. Я раз двадцать слышал от него эту историю.
Свадьба Генерала Большого Пальца и Лавинии Уоррен стала событием в масштабе всей страны. В предстоящие дни газеты даже стали печатать меньше сводок о Гражданской войне, чтобы читатели не упустили ни одной подробности свадьбы. Невесте исполнился двадцать один год, а росту в ней было тридцать два дюйма; жених обгонял ее на четыре года и два дюйма. Юный Колтай из кожи вон вылез, но добыл приглашения на церемонию в церкви и праздничный банкет, устроенный Барнумом в отеле «Метрополитен»[71]. В дешевом, но отглаженном и накрахмаленном костюмчике он смешался с толпой миллионеров, сенаторов, генералов и дипломатов. Жениха и невесту поставили на крышку рояля, и оттуда они принимали поздравления. Но лишь немногие гости (и в их числе, разумеется, Колтай) знали, что женихом на этой свадьбе Чарльз Страттон оказался едва ли не случайно.
Том Большой Палец с первого взгляда безумно влюбился в Лавинию Уоррен (та прибыла из родного массачусетского селения поработать несколько недель у Барнума в Американском музее). Роль Купидона разделили между собой Анна Свон, великанша шведского происхождения из Новой Шотландии, и Мадам Клофуллия, бородатая женщина, уроженка Швейцарии.
«Ты должен познакомиться с мисс Уоррен! Она твоего размера, тебе понравится», — сказала великанша. «К тому же тебе самая пора жениться», — поддакнула бородатая. Поначалу лилипут воспротивился: он знать не желает никакую там девицу. «Да я перецеловал больше женщин, чем любой парень моего возраста, включая королев Англии, Франции, Бельгии и Испании, — похвастал он и презрительно добавил:
— Она, наверное, толстая уродина, и ей лет под сорок».
Великанша заметила, что Лавиния отличается редкостной красотой и ей едва сравнялся двадцать один, а Клофуллия рассказала, что по профессии она учительница, и, хотя ученики бывают намного выше ее, она вполне с ними управляется и пользуется их уважением.
Том Большой Палец не хотел признавать, но на самом деле он мечтал жениться. Ведь, несмотря на свой рост и тоненький голосок, он был мужчиной в расцвете сил, каждое утро брился и имел те же нужды, что любой другой. Жена требовалась срочно. Поэтому с виду равнодушный Том при первой возможности отправился взглянуть на мисс Уоррен и убедился: Анна Свон и Мадам Клофуллия сказали чистую правду.
Но мало кто знал, что у Лавинии уже был поклонник. Когда Генерал Большой Палец отправился в контору к Барнуму просить, чтобы тот представил их немедленно, импресарио рассказал, что еще один лилипут из его труппы, Коммодор Натт, также влюблен в Лавинию и вот уже несколько дней за ней ухаживает, так что преимущество на его стороне. Более того, он просил Барнума помочь с покупкой кольца, поскольку в самом скором времени собирается признаться в любви. Однако Барнум, полагая, что большим обязан Генералу Большому Пальцу — самому высокооплачиваемому из его «чудес природы», — чем Натту, обещал Тому всяческую поддержку.
По счастью, поддержка не потребовалась. Как только Лавиния увидела Чарльза, она думать забыла про Коммодора Натта. Том Большой Палец был более опытным, более светским… и, да простится мне дурномыслие, более обеспеченным мужчиной. Так что она моментально переключилась на него. Натт бешено ревновал и хотел даже вызвать соперника на дуэль. Дело запахло жареным, и Барнуму пришлось вмешаться.
«Послушай, дружище, — сказал он Натту. — Эту битву ты проиграл. Мисс Уоррен выйдет замуж за Чарли. Она испытывает к тебе глубокое почтение, но ты слишком юн, а ей в мужья нужен зрелый мужчина. Но не вешай нос, у меня отличная новость: у Лавинии есть младшая сестра, зовут Минни. На пару дюймов пониже. Невеста хоть куда».
Барнум добился невозможного: Натт стал посаженым отцом на свадьбе. Убедить его было проще простого: ему сказали, что Минни будет посаженой матерью. Жаль только, Минни он совсем не понравился, и романа не получилось. Бедняга Натт умер холостяком.
«Таких лилипутов больше не делают, — вечно вздыхал Колтай, рассказывая свои истории. — Теперь все как по одной мерке вырезаны. Какие-то мини-люди, и не только из-за малого роста, но и ввиду отсутствия индивидуальности. Теперь уж не встретишь благородства, как у Лавинии, стати Тома Большого Пальца, нежности Минни, остроумия Коммодора Натта». Он показывал пальцем на Чикиту и говорил: «Все, все представители золотого века перемерли. Только она одна у нас и осталась. Нам несказанно повезло, что она еще с нами».
Колтай без устали твердил, что Чикита была звездой первой величины. Но иногда он наклонялся ко мне (что мне страшно не нравилось, поскольку дыхание у него было зловонное) и нашептывал про ее недостатки. Она, дескать, ветреная и самовлюбленная. Не умеет прощать. Никогда не ценила дружбу. Однажды он заметил, что самая большая ошибка Чикиты состояла в том, что она не смогла вовремя покинуть сцену. «Я видел ее дебют у Проктора и следил за ее карьерой до самого конца и могу сказать: надо было ей распрощаться с театром до того, как она утратила молодость и красоту, — почти неслышно произнес он. Огляделся и продолжал: — На последние выступления было горько смотреть. Перебор с гримом, платье не по возрасту, не говоря уже о жутком черном парике. Зачем было так пыжиться? Денег у нее хватало. Нет чтобы уйти с достоинством».
«Наверное, хотела стать лилипутской Сарой Бернар», — беззаботно отвечал я. Но Колтай в сомнении покачал головой. «Зарубите на носу, молодой человек, — сказал он. — Лилипутке во цвете лет и делать-то ничего не надо, чтобы вызывать восторги, но та, что замазывает морщины и рядится в девичьи тряпки, всегда выглядит жалко».
«Лавиния, вдова Тома Большого Пальца, выступала до глубокой старости», — возразил я. «Это другое дело. Она никогда не кокетничала и не выставляла декольте на сцене. Старела благородно и не пыталась убавить себе возраст. Чикита же едва не сгубила свою славу».
Словом, я убедился, что Колтай, хоть уважал и ценил Чикиту, не был ей слепо предан. Это мне пришлось по нраву — не люблю фанатиков. Чтобы позлить Рустику, я придумал байку: будто бы господин Колтай давно уже скончался и перед нами — ходячий труп. Якобы всякий раз, как он собирается в Фар-Рокавей, родственники извлекают его из склепа, а по возвращении в Квинс закладывают обратно. Она обиженно выпячивала губу, потому что таких шуточек терпеть не могла. Я не раз хотел спросить: не кажется ли и ей тоже, что Чикита слишком мешкала с уходом со сцены? Но боялся, что она расскажет хозяйке, и тогда пиши пропало.
Однажды утром Чикита вдруг перестала диктовать и спросила, о чем это мы с Колтаем шушукаемся на приемах. «О лилипутах, о чем же еще с ним говорить?» — напустив невинный вид, ответил я. «Всему на слово не верь, — предупредила Чикита. — Для своего возраста он довольно ясно мыслит, но некоторых винтиков ему все же не хватает. Возомнил, будто знает меня лучше меня самой, но кое-что в жизни и поведении Эспиридионы Сенды даже ему, самому крупному специалисту по лилипутам в мире, не под силу объяснить. А знаешь почему? Да потому, что мне самой это не под силу!»
Я думал, на этом отступление завершилось и сейчас мы продолжим работу, но она завела: «Внешность обманчива, Кандидо. Всякий волк норовит притвориться овечкой. В следующий раз попроси сеньора Колтая рассказать, как он выпрашивал мои нестираные панталоны, чтобы сделать из них носовой платок. Или умолял меня плевать ему в лицо и хлестать кнутом до крови. Разумеется, я отказалась. Я такие извращения не поощряю. В отличие от некоторых других лилипуток…»
Я долго не понимал, что за сложные отношения связывали их с Колтаем. Чикита при каждом удобном случае поносила его. Но старикану, кажется, нравилось, что на приемах Чикита его в грош не ставит, а если и обращается, то непременно с какой-нибудь колкостью. Думаю, он и впрямь питал нездоровую склонность к тому, чтобы карлики его унижали. Но вот зачем Чикита его приглашала, если так уж презирала? И однажды я додумался. Очень просто: Чикита не могла обойтись без Колтая. Она в нем нуждалась. «Мальчики» любили ее слушать и любоваться шляпками и нарядами, но в глубине души, скорее всего, не принимали ее рассказов за чистую монету. Другое дело — Колтай. Он-то знал, что все это правда. Был самым давним ее поклонником и единственным оставшимся под рукой свидетелем былого величия. Ну, кроме Рустики. Но Рустика, несмотря на безупречную преданность, никогда Чикиту не боготворила. Чикита и Колтай — каждый на свой манер — тосковали по прошлому, по безвозвратно ушедшей эпохе, когда, как бы противоречиво это ни звучало, лилипуты были великими.
Про Прекрасную Отеро расскажу коротенько, все равно она потом появляется в одной главе, которую ураган, к счастью, пощадил. Ты, наверное, и так знаешь, кто это была такая. Красавица-испанка, прославившаяся в Париже танцами, песнями и любовниками. Говорят, танцевала она не так уж прекрасно, да и пела из рук вон, но мужчины все как один мечтали затащить ее в постель и вовсе не затем, чтобы она там щелкала кастаньетами. Каролина Отеро была скорее не артистка, a demi-mondaine[72], то бишь дорогая шлюха. Она ведь не всякому давала, не подумай. Только богачам и тем, кто ей дарил драгоценности, а то и дома.
Во Франции она оттанцевала всего каких-то четыре месяца и отправилась в Соединенные Штаты. Это было в конце 1890 года. Ее импресарио умудрился втюхать ньюйоркцам, будто она суперзвезда и отпрыск аристократического андалузского семейства. На самом деле Каролину звали Агустина, и была она незаконнорожденной дочкой галисийской крестьянки. Но бумага все стерпит, и народ поверил в байки, напечатанные в программках.
В ту пору в Нью-Йорке жил Хосе Марти, готовил вторую войну за независимость Кубы. Несмотря на шумиху вокруг Отеро и всеобщее восхищение, он отказался идти на ее выступление, потому что у входа в театр «Иден-Мюзе», где она работала, вывесили испанский флаг. Но потом сняли, и Марти попал на шоу. В тот вечер он написал одно из лучших своих стихотворений — «Испанская танцовщица».
Первый американский сезон вышел у Отеро таким успешным, что у Тиффани начали продавать золотые браслеты на лодыжку, точь-в-точь как у нее. Карменсита, до той поры самая известная испанская танцовщица в Штатах, выступала в соседнем театре, но Отеро затмила ее в два счета. Карменсита обладала недюжинным талантом, но вот красотой не отличалась, а ведь всякий знает: люди предпочитают хорошеньких бездарей одаренным дурнушкам.
Через семь лет Прекрасная Отеро подписала еще один американский контракт. Вся усыпанная драгоценностями, она должна была плясать фанданго и качучу в театре Костера и Биэла. Однако на сей раз пресса отозвалась о ней холодно, и все не задалось. Ее называли «сиреной самоубийц», потому что несколько горемык действительно покончили с собой из-за нее, и народу это не понравилось.
Чикита тогда как раз работала у Проктора, и в Нью-Йорке только и пересудов было, что о «кубинской Живой Кукле». Прекрасной Отеро тоже стало любопытно, и кто-то помог им устроить встречу. Некоторые прочили их знакомству дурной исход: якобы кубинка и испанка непременно передерутся. Но лилипутка враз полюбилась Каролине, и, к разочарованию тех, кто надеялся увидеть, как они вцепятся друг дружке в волосы, девушки подружились.
Прекрасная Отеро уговаривала Чикиту как можно скорее приехать во Францию. Тем более что при ее содействии откроются все тамошние двери. В Париже умеют ценить артистов, не то что в Нью-Йорке, где сплошные деньги, а вкуса и утонченности — ни на грош. В припадке великодушия Отеро пообещалась представить Чикиту некоторым своим «друзьям и покровителям», например королю Бельгии Леопольду II, старому сатиру, владевшему Бельгийским Конго, или князю Черногории Николе, еще одной буйной головушке. Она даже могла бы обеспечить ей протекцию императора Германии Вильгельма II. Кайзер — мужчина видный и щедрый, правда, левая рука у него от рождения короче правой, зато все остальное отлично работает. В награду за чуточку ласки любой из них осчастливит Чикиту ценными подарками. Но она должна ставить себя высоко. Отеро быстро ее обучит, она в этом разбирается. Однажды некий господин предложил ей десять тысяч франков за ночь, так она в ответ послала холодную лаконичную записку: «Прекрасная Отеро не берет милостыни». Десять тысяч франков — ее цена за то, чтобы составить кому-то компанию за ужином! А хочешь большего — будь любезен раскошелиться. Чиките вовсе не понравилось, что подруга решила торговать ее честью, но из вежливости поблагодарила за предложение.
Вскоре после этого импресарио испанки решили прервать сезон. Прекрасная Отеро успела до отъезда сходить на шоу Чикиты и на прощание расцеловалась с ней в гримерной. Кто бы мог подумать, что следующая их встреча выльется в ужасную ссору?
Вот и все, что я помню из четырнадцатой главы. Немного, но что поделаешь? Дни выдаются разные. Сегодня память сыграла со мной злую шутку.
Глава XV
Глоксинии и лилии. Роковой Синьор Помпео. Чикита делит свое сердце. Ревность и ссоры. Любовники удаляются. «Концентрация» Мясника Вейлера. Досадный визит к Лилиуокалани, королеве Гавайев. Нежданное послание. Горести Мундо. Мистер Геркулес открывает истинное лицо. Встреча с Лавинией и Примо Магри. Фрэнк Ч. Босток, Король Зверей. Жемчужина.
Чикита никогда не задумывалась над смыслом выражения «время летит», пока не обнаружила, что вот-вот кончится июнь 1897 года. Она уже год жила в Соединенных Штатах, срок контракта с Проктором истекал, а о продлении они пока не договорились. Проктор не хотел ее терять, но считал, что после Нью-Йорка неплохо бы устроить гастроли в других городах.
Чикиту мысль о том, чтобы заделаться этакой цыганкой и кочевать туда-сюда, в те времена не прельщала. Да, она мечтала путешествовать, но не по Штатам. Вот если бы переплыть океан и оказаться в Европе! Но прежде чем рассказать о ее решении, следует упомянуть о событиях, последовавших за прощанием с Прекрасной Отеро и обещанием встретиться в Париже.
Начнем с личной жизни. Патрик Криниган долгое время властвовал над сердцем Чикиты, но потом ему вдруг пришлось удовольствоваться лишь одним ушком предсердия и одним желудочком, поскольку прочие части отбил у него маленький соперник: Синьор Помпео.
Все началось, когда несколько членов труппы «И Пикколини» посетили «Дворец удовольствий». Итальянцы прибыли в конце октября; они уже месяц выступали в театре Пастора на Юнион-сквер, и им все уши прожужжали про Чикиту, вот они и решили на нее взглянуть. Франца Эберта и «Ди Лилипутанер», собиравших аншлаги в «Олимпии» Хаммерстайна, они знали по гастролям в столицах Старого Света и представляли, чего можно от них ожидать.
Чикиту предупредили, что в одной из лож сегодня вечером засели конкуренты. Выйдя на сцену, она сразу краем глаза их нашла. На нее холодно уставились главные артисты труппы: Синьор Пикколломини и его невеста Синьорина Брунелла, близнецы Николай и Андре, Принчипесса Валентина и самый низенький из всех — Синьор Помпео, который мог похвастать, что даже до двадцати семи дюймов не дотягивал. После первой песни артисты Пастора сохраняли невозмутимость. Один Помпео, к изумлению товарищей, вскочил на ноги, бешено захлопал и зычно прокричал: «Брависсимо!»
На следующее утро портье «Хоффман-хауса» принес в номер Чикиты прелестный букет из глоксиний и лилий с карточкой Синьора Помпео. Это был первый из множества подобных букетов и первое романтическое послание от итальянца. Польщенная регулярным прибытием глоксиний и лилий и напором Помпео, который мечтал об аудиенции, Чикита решила пригласить его на чай. Разумеется, за спиной у Кринигана, который ни о чем не догадывался.
Помпео приятно удивил ее взор: у него были жгучие черные глаза, щегольские усики и белоснежные зубы. Он много жестикулировал и часто заливался звонким, живым, заразительным смехом. Одевался как истинный денди, питал слабость к изысканным украшениям, и Чикита сразу поняла: он привык, что дамы тают перед его чарами.
Впервые прибыв к чаю, он принес коробку бельгийских шоколадных конфет и томик размером три на пять дюймов, под названием «Sfortunato cuore»[73], со стихами собственного сочинения. Не заставив себя упрашивать, он кинулся к ногам хозяйки и прочел пару вещиц, уснащая их пылающими взглядами. После чего открылся в своих чувствах. Нет, нет, Чикита не просто ему нравится, поспешил уточнить он. Это более глубокое и всепобеждающее ощущение. Их связывает невидимая нить — разве она не замечает?
— Ты мой идеал, — промолвил он, целуя ей руки. — Я понял это, как только Дядя Сэм отпер сундук, и показалась твоя головка.
Дабы охладить его пыл, Чикита призналась, что состоит в любовной связи с другим господином. «Лилипутом?» — быстро спросил Помпео и, услышав отрицательный ответ, снисходительно улыбнулся. «Я люблю его», — подчеркнула Чикита. Это не испугало итальянца. И что с того? Лично он согласен некоторое время делить ласки своей Пикколетты с другим, невозмутимо заявил Помпео. Он уверен что, как только она узнает его получше (тут его глаза сально блеснули), немедленно бросит своего верзилу.
— Это же как дважды два, — воскликнул он и указал на их общее отражение в большом зеркале. — Бог создал нас друг для друга. Не надо быть гением, чтобы это сообразить.
Чикита встревоженно уставилась на их фигуры в зеркальной глади. А что, если Помпео прав? На третьем свидании она решилась проверить это на практике. Велела Рустике и кузену прогуляться до памятника генералу Уорту и после, поломавшись немного, позволила итальянцу обнять себя за талию и осыпать страстными поцелуями. Эти влажные и горячие поцелуи убедили ее пойти дальше. Ведь она, можно сказать, впервые распробовала, что значит целоваться как следует: прильнув губами к губам, приоткрывая их, чтобы острый настойчивый язык, напоминающий озорную змейку, отыскал ее язык и слился с ним в лобзании. Как непохоже на неуклюжие поцелуи Кринигана с его огромным страшным ртом, словно готовым сожрать ее целиком, и гигантским никчемным языком.
Когда Помпео предложил разоблачиться, она убедилась, что он не преувеличил: они и в самом деле созданы друг для дружки. Она познала сладость настоящего объятия и впервые, не боясь быть раздавленной или задушенной, насладилась весом мужского тела на себе. Одарив ее самыми дерзкими ласками — Помпео не солгал, назвавшись опытным любовником, — он вошел в нее несколько грубо, и это было восхитительно. Живот к животу, они превосходно подладились друг к другу и проделали кучу настоящих акробатических трюков, совершенно немыслимых на свиданиях с ирландцем, где каждую позу и каждое движение приходилось заранее обдумывать, чтобы сделать невозможное возможным.