— Ты забыл, я не верующий, да и не крещеный…
— Свят, Свят, Свят! Господи помилуй!.. Пошли от сюда! Пусть полиция разбирается…
— Сначала дело доделаем…
— Какое дело? Ты что ослеп? Здесь человека, мало того, что убили, так еще и разделали, как барана и засолили! Господи, помилуй!
— Нам назад ехать два часа, скоро свечереет, поедут полицейские сюда только с утра к светлу. У нас есть ночь, и мы совсем рядом от того места, куда ехали. Демянский бор и ушедшая под землю церковь… — ты обещал…
— Обещал, да вот… Хренов язычник! Что б тебя!
— Ставка удваивается!
— Да хоть утраивается! В тебе человеческое есть, что-нибудь?! И не смотри на меня так, будто кусок ада заглотил, я даже дыму изо рта не удивлюсь… — Больше не произнося ни слова, Олег выскочил из погреба и направился к машине, за ним устремился Роман, бормоча под нос: «Хорошо бы детский!».
Подойдя к «Газели», ее хозяин достал мешок, содержащий Распятие и ракетницу. Первое заткнул за ремень, стягивающий разгрузочный жилет, зарядил ракетницу и, не думая, выстрели в воздух.
— Что ты сделал?
— Помощь вызвал! Теперь садись, доедем до исчезнувшего храма, а там, как пойдет… — Только он повернулся спиной, Смысловский набросился на него сзади, запрыгнув, как на лошадь с визгом и какими-то не понятными ругательствами. Без особых усилий стряхнув наездника, даже не поняв всерьез это было сделано или нет, подвергшийся нападению, прижал ногой горло упавшего, схватил за нижнюю губу, чем совершено обездвижил, и глядя в черные, ставшие совершенно не проницаемее глаза, прокричал:
— Тварь! Завалю, нечисть! Че…, в себя поверил…, думаешь твои «бабки» условия могут диктовать?! Таких, как ты, гадье, здесь сотни сгинули! Че ты о себе возомнил? Ну говори че ты сюда приперся?!
— Мама, мама… — я же говорил, только ради нее… Я испугался, что не смогу сделать то, что мама просит, а она умирает… — Немного успокоившись потому, что желание матери и для него было бы не обсуждаемым для исполнения, каким бы странным не показалось, он отпустил лежащего, присел рядом на корточки:
— Зачем твоей мамаше это дерьмо нужно?!
— Я не могу у нее спросить…
— Что это значит?
— Я…, я ее боюсь…
— Тааак…, новый поворот…
— Я с детства не перечу и все делаю, как она велит…
— Ну положим, это правильно — родителей слушать. …А чего бояться то?… — Испуг, блеснувший в глазах лукавящего гробовщика, заставил несколько смутиться мужчину:
— Че бояться, спрашиваю?…
— Она папу в могилу свела, и сказала, что если я слушаться не буду, то и меня накажет…
— Это как это «свела»…
— Прокляла, когда он ей изменил…
— А! Байки это все… Хотя, проклятие — это, конечно…, особенно материнское, страшное дело…
Ладно…, ты не серчай, если что… Но еще раз такое позволишь, приложусь так, что мало не покажется. Усек?…
— Да…, ты меня прости, что-то на меня нашло, наверное, место такое…
— То ли еще будет!..
Через пару минут они, проехав развилку, повернули направо и через сто — сто пятьдесят метров оказались в небольшом, но уютном сосновом бору, окруженном лиственным лесом. В самом центре виднелись небольшие, почти сравнявшиеся с уровнем земли холмики, а совсем посередине зияла, казавшаяся глубокой, яма, из которой, если присмотреться, исходил пучок света, ярче солнечного.
— Ну вот это место. Вот здесь храм был, под стенами, говорят, были могилы…, кажись вон… — они и стались… — Роман Викторович направился было к яме, Олег остановил, предупреждением:
— Тыыы…, это…, не спеши… молитовку почитай, если умеешь, хотя… В общем…, не знаю когда, тут у каждого по своему — если душа человеческая темная, то увидишь развалину храма души своей, а если сердцем чист, то…, в общем увидишь то, что у тебя в душе…, тут, как бы тебе…, неверующему объяснить… Нууу, чем ближе подходишь к этому «колодцу», а подходить с каждым шагом будет все труднее, потому что благодать этого освященного места обрезает в человеке с каждым шагом, все больше плотского, оставляя духовную его составляющую. У кого душа чиста, тот и сил полон и до конце дойдет, а дойдя ощутит то же, что она после кончины человека, уже в мире духов… А это я тебе доложу…, правда врать не буду — сам не пробовал — страшновато, только два шага от черты сделал, но и через это уже многое понял… Так такому вся подноготная души его открывается в ее первых переживаниях от обрушивших на нее в первые мгновения появления в том мире. Сейчас ведь ни ты, ни я не понимаем, что нас видят в том мире такими, какими мы есть, потому врем, самообманываем, грешим, прочее, а там ведь уже сразу страшная зависимость от каждого греха в отчаяние приводит… Если дойдешь, осознаешь кого ты к себе притягиваешь, чей ты раб… — ведь, кого призываешь, тот и приходит, и приходящему уступаешь и волю свою и душу, тот и выбор за тебя делает, к тому и по кончине своей по имеющимся привычкам и сами вновь притянемся, с тем и осудимся, причем сами своими же пороками, как магнитом и притянемся… эх! Что уж и говорить — идеальных людей нет, но случаются в нашем сознании иногда идеальные облики!
— Ну что бы что-то почувствовать… Ну вот, как ты говоришь, нужно же, какой-то, ну я не знаю, отклик, что ли услышать…
— Эх… Все тебе материализм подавай — так ты ничего вообще не почувствуешь! А я вот, что тебе скажу… Вера твоя, если бы была, хоть с «горчичное зерно», сразу бы увеличилась до очевидного знания… Ну ты попробуй…, и вот что, сам знаю — слышал, как только молитовку петь начинаешь, так сразу услышишь песнопения — говорят церковь то эта ушла под землю с певчими, вот и тянут до сих пор с каждым, кто к Богу сюда приходит…
— Уууу…, понятно… Ну…
— Да не спеши ты… Хошь верь, хошь не верь … Но как увидишь это, берегись! Если предстанет перед тобой гибельное, то мера зла в тебе дополнится в течении суток — двое, а дальше, того… фьють — к Ангелам, как бабушка моя говорила, Царствие ей Небесное…
— А если храм увижу?…
— Не знаю, рассказывали о двух людях, признавшихся, что видели…
— Значит, есть такие…
— Один в монахи ушел и настоятелем монастыря стал…
— А второй?
— А второй — никто не знает. Только прежде, чем исчезнуть, все свое добро раздал соседям, взял на что-то у батюшки отца Иоанна благословение и уехал…
— А поп что говорит по этому поводу?
— Не любишь ты, я вижу церковь то… Так не говорит ничего батюшка, только крестится и улыбается…, я вот не рискну больше проверять свою душу — знаю, что грешен…
— Так что ж и никто не рискует, может сюда никто и не приезжает?
— Приезжают, еще как приезжают… Даже байка такая ходит…, что люди сюда, как к Христу приходят…, помнишь притча Евангельскую…, ну там…, когда фарисеи привели к Нему блудницу, мол, нам велено Законом таких камнями побивать, что мол, Ты скажешь, то сделать с ней — искушали Господа…
— А он чего?
— Вот те раз? Неужто не знаешь?! Ну да ладно. Известно, чего: говорит, мол, если нет греха на вас самих, бросайте, а кто самый безгрешный, так и бросай первый.
— И что?
— Да ничего… Совесть каждого обличила, и все разошлись. Вот сюда, как к своей совести люди добрые приезжают и молятся. Молитовку прочитают и шажок делают, молитовку прочитают, услышат певчих то хор, и шажок делают… Только вот никто к самому краю и не подходит… Все перед ними открывается еще на середине пути. Так и видят они, что грешны, страстны, и немощны духом, а дальше в Царствие Божие заглянуть бояться, оно и понятно — не каждому дано! Среди пророков Божиих и то единицы… А увидев то, что дано, едут восвояси, причем прямиков в храм каяться… Слезно раскаиваются, и батюшка знает почему…, потому, как святое это место, потому разная нечисть и пытается запугать, дабы людей православных от него отвадить… Ничего разгребем — Господь управит!.. Ну че решился, Викторович? Я потому и ждать никого не стал — одному это делать нужно. Так что я отойду, а ты, как я говорил: молитовку и шаг вперед, молитовку и шаг вперед, да смотри не спеши и осторожничай, Бог торопливых не любит!
— А если певчих не услышу?
— Не знаю, хе…, может души у тебя уже и нет, прости Господи… Не знаю, если не услышишь, может быть и не увидишь ничего… Хотя поговаривают, что таким ад предстает в своем перевернутом очень прельщающем виде, потому он и стремятся в день-два там оказаться… Не приведи Господи!..
Не сказать, что Олег был человеком полностью воцерковленным, скорее верил по инерции, как большинство, считающих себя сегодня православными. Молитвы знал, читал, бывал в церкви на службах, регулярно четыре — пять раз в год исповедовался и причащался, но вот постоянных памяти страха Божия и душевного стремления к Создателю не имел, считая, что за доброе случившееся по милости Божией достаточно поблагодарить, а на попущенное Им не обижаться, принимая, как должные испытания или искушения. Он был уверен, что Господь не наказывает, а попускает спасительной пользы ради, а доброе мы должны делать, не ради накопления заслуг перед Создателем, а по обязанности, хот это и было слишком мудрено, а суета и сложности этого мира, захватывающие его постоянно, отрывали от храма чаще, нежели он сам притягивался.
В общем, читатель имеет перед собой обыкновенного прихожанина сельского прихода, уверенного, что Бог есть, наученный этому предками, отточенный на сколько возможно священством, но поступающего таким образом, будто жить предстоит вечно, и всегда будет возможность покаяться…, всегда, но не сейчас.
Олег не любил мистики, хотя и был кое-чему очевидцем, старался все объяснить разумом, но в глубине его жило это, сформировавшееся еще в детские годы ощущения постоянного чуда, как это случается обыкновенно у добрых и отзывчивых людей. Заметим, что чудеса и мистика — разные вещи, ибо первое можно характеризовать, как проявления превышающегося наши знания милосердия Божиего, а второе — человеческая приверженность к суевериям, часто губительная и к Богу отношения не имеющая.
А какой сельский житель способен полностью отвергнуть суеверие? Здесь своя специфика, имеющая в своей основе, каким-либо образом материализованные пути защиты Господа своих чад. Будь то подкова на двери, причем прибитая особым образом, крестики, нарисованные мелом на балке над входом в скотный двор, шерстяные ниточки с заговорами, связки чеснока, осиновые колья, да что угодно — все перешедшее от предков, воспринятое не столько верой, сколько доверим родительским, отработанное до автоматизма.
Протоиерей Иоанн не раз говаривал в проповедях, что главное — это молитва, то есть обращения к Богу, по человечеству нашему речь к нему, исходящая из самых глубин сердца, проникающая сквозь неявную границу между миром материальным и миром духов, принимаемая Предвечным Богом и не остающаяся никогда без ответа, если действительно почтальоном выступает наша к нему любовь и преданность. А вот, чтобы услышать Его нужно читать Священное Писание, ибо там Говорит нам Сам Бог! Это и есть диалог, выстраиваемый между Богом и человеком, по милости Первого и Единственного в Своем Триединстве.
Олег все время помнил эти слова, но оказывался способен только посылать в небытие свои реплики, в основном просьбы, хотя и благодарить не забывал, но вот до «Нового Завета» руки его не доходили, и Слово Божие оставалось для него скрыто.
Именно в такие минуты, как сейчас, он начинал жалеть и ругать себя, за свою леность, обещал все исправить, прибегал к настойчивому чтению про себя «Иисусовой молитвы», но быстро сбивался, поскольку любопытство быстро перенаправляло его разум в другую сторону.
Оставив Романа одного, он отправился к развилке, быстро соорудил, по уговору, существовавшему между местными охотниками, путешественниками, «отшельниками», и прочими любителями пошататься по лесу и таким местам, несколько указателей, в виде стрелок из веток с вырезанными на них обозначениями в виде слов, без гласных букв, как в ветхие времена выглядели письмена на церковнославянском языке, и поставил их на местах, где они будут более заметны.
По его предположению, скорее всего, первыми должны будут появиться «отшельники» — эти умели очень быстро передвигаться, были легки на подъем и вообще не понимали, как можно не прийти на помощь к человеку, которому она требуется. Олег и сам часто подлетал в место взмывания ракеты, и ни разу еще не было, что бы давший сигнал не получил помощь.
«Час — полтора еще есть, а значит, Смысловский успеет понять то ли это место, которое он, по его словам, ищет по завету своей мамаши. Если нет, то можно будет пройти и с «отшельником» в Демянский бор. Скорее всего, подтянутся либо Никодим, либо Прохор, а эти большие любители похохмить в таких местах. В иной раз из них и слова не вытянешь и ни одного лишнего движения не увидишь, а там их распирало» — рассуждать ему надоело, дело он сделал, а потому решил пойти посмотреть, как там гробовщик…
Роман, как только ушел его дотошный проводник, начавший порядком его бесить, хотел было направиться к котловану провала церкви. Место — это его пугало, но никак человека, а как существо, потерявшее душу, ставшего противником Богу, а теперь служившего своему сюзерену, перейдя на сторону зла, видя в этом и честь, и правду. Чем ближе он подходил, тем больше им овладевало сомнение в необходимости делать следующий шаг.
Молитв он не знал, поэтому не пел, а значит и певчих не слышал. Неожиданно для себя он начал вспоминать момент за моментом, начиная с самого раннего детства. Эти кадры все надрывнее и навязчивее терзали изнутри какую-то его часть, но он ничего не чувствовал, будто кто-то пытался разбудить трупп, бесполезно его толкая. Совесть этого человека совершенно отсутствовала, то есть, как еще говорят — была потеряна, мы добавим: была потеряна связь с ней. Но с каждым шагом, что-то происходило, естество его переворачивалось, цепляясь за привычные навыки зла, которые оказывались совершенно бессильны.
Вот так он отдаленно и вдруг почувствовал, что именно так будет действовать его душа, лишившаяся плоти — она будет искать привычное, но от света бежать, от чистоты отталкиваясь. Тут же неожиданно он начал вспоминать хорошие качества матери, свои добры порывы, чью-то помощь, что смущало и даже злило. Он не хотел принимать этого, но был вынужден. Его демон, отделенный вместе с плотью, молчал, хотя и казалось, что кто-то держит его, не позволяя дальше делать ни шагу.
Страх овладел им, он понял, что именно сейчас решает свою участь, и что, сделав все еще один шаг, увидит и услышит не песнь херувимскую, а вопли ада. Ему мерещились то гноища с пепелищем, то устланное совершенно белым, переливающимся янтарным блеском, песком дно, он не увидел ни храма и обрадовался этого и поймал себя на мысли, что жаждет видеть демона, о котором всегда говорить «мать», осознал нечаянно воочию, что будет, когда он предстанет пред Богом на Страшном Суде: «Я не смогу приблизиться к Нему, мне будет удобнее вдали от Него, я сам выберу себе свою участь, вот как сейчас… Моя нечистота не пустит меня даже приблизиться, и я сам отдалюсь, выбрав ад. Я даже думать об этом не смогу. Нет, я не хочу делать следующий шаг, знаю, что нужно, но не могу себя пересилить. Если я его сделаю, то потеряю тот смысл, что руководит мною сейчас. Мне нужно отказаться о моего сюзерена, чтобы попробовать вернуть душу, тогда придется покаяться, но тогда я ослушаюсь «голоса», тогда я не смогу быть с мамой, тогда…, тогда я не получу того, чего страстно желаю. Нет! я хочу возвращение тех восхитительных ночей, того обладания ее телом — мне обещано это! Что я видел хорошего от добра, да и есть ли оно?! Я люблю разврат! Я люблю, все, что во тьме лежит — в этом наслаждение, а что даст мне Бог со своим милосердием и любовью?! Он не вернет мне мать прежней, Он не допустить такого страстного порока, а зачем мне другое? Я не знаю другого, я люблю свой эгоизм, мне дорога моя гордыня и хочу только то, что хочу я! Где моя плоть, я узрел, что мне нужно. Пусть это неправда, но я сделал все, что мог!».
Но вперед нужно было идти — эта потребность исходила, от куда-то из давно забытого, из тех чувств, что когда-то мелькали в его детстве. Доброе было в его жизни, очень давно и ничем не отметилось, многократно затмилось жаждой исполнений желаний, тягой к наслаждениям низменным, животным, далеко уже неестественным.
Он остановился, поднялся на носочки, не в состоянии двинуться вперед и на чуть. Взгляд его уперся в тоненькую серповидную полосочку толи песка, толи бликующую от попадавшего на неё света, трясину, начавшую странно вздуваться. Его затошнило, комок из самого низа живота пропихивался по внутренностям, пока не застрял посреди шеи, перекрыв дыхание. Смысловский задыхался, начал синеть, судороги, начиная с паха, охватывали постепенно все тело, но он смотрел, надеясь, увидеть то, что надувает эту консистенцию, прорвется и освободит его.
Наконец пузырь лопнул, выхлестнув из себя густую кровь, быстро приближающуюся к верху колодца, комок в горле все нарастал, все усложняя дыхание, сил двинуться так же не было, а бурая жижа загубленных им жизней, тем временем, все же перелившись через край, достигла Смысловского, быстро захватывая его своим приливом, причем касаясь части тела, она, как бы возвращая плоть к душе, материализовала целостность триединства человека. Секунда-другая и она достигла рта, в этот момент, комок вдруг вместо того, чтобы вырваться наружу стал опускаться. Как бы создавая вакуум, засасывающий кровь внутрь него. Он чувствовал горячую густую жидкость, которой поступать было больше некуда. Все более раздувающееся давлением прибывающей жидкостью на низ живота, тело, вот-вот должно было разорваться. Продвигаясь по всем возможным каналам, чужая кровь, проникающая внутрь всего организма, пытаясь прорваться наружу, снаружи же она поглотила его с головой, подхватила и понесла потоком, пока он не попал шеей между двух суков, снова ощутив удушье!
Промелькнула мысль, что если комок прорвет живот, у него выпадут внутренности и он кончит, как Иуда Искариот. Поток усилился, раздвоение сука все больше давило на горло, начались судороги, обрушившие его душу в темноту небытия, страха и ужаса — полное ощущения сделанного им выбора — ада, хотя сознание еще не полностью покинуло.
Как только он удавился, чрево плоти его разверзлось, освободив дорогу кишкам, вывалившимся наружу, но сук держали его надежно. Он еще не издох, но сквозь пелену уходящей жизни, виде, как кровь очень быстро формировалась в тела, загубленных им людей, именно таким видевших его, показывавших на него пальцами, Кому-то толи жаловавшихся, толи свидетельствовавших, и этот Кто-то отвечал им:
«Он останется во веки веков на одном суку с тем, кто предал Меня! Они сами выбрали свою вечную участь. Аминь!»…
Издали Олег понял, что Смысловский, будто выжимаемый, как простыня, чьими-то могучими руками, то скручивается, то сгибается, то встряхивается, то сбиваемый с ног, встает: «Так люди не ведут себя сами по себе!». Он хотел подойти помочь, но какая-то сила остановила его, мужчина кричал, но бесполезно — его не слышали. Так продолжалось какое-то время, но, если бы он захотел понять какое, низа что не смог. Очень быстро времена года менялись на этом маленьком пространстве, небольшой сосновый бор преображался то в пустыню, то в глубины морские, то в заросли тростника, то кишели червями, пока вдруг не пробил мощный луч солнца, все восстановивший и успокоивший. Удерживающая сила исчезла, проводник смог подойти к обессилено упавшему Роману, взять его под мышки и оттащить в сторону машины…
Как раз в это время появился «отшельник», при виде гробовщика он сразу все понял, наложил на себя крестное знамение и сказал вслух странное:
— Брось его пока здесь и не касайся, сам молись, молись неистово, иначе погибнешь вместе с ним…
— Почему?… — Олег аккуратно облокотил спиной Смысловского об удобно расположенный пень, пощупал пульс, сдвинул вверх веко, чтобы посмотреть на зрачок.
— Не видишь, что ль?
— Да вижу… Только, что это? Почему погибнет? И почему я?
— Потому что это место, где сходятся два мира: наш и духов… НО сюда приходят только после посещения Демянского бора…
— Ну я…, да я забыл…, но ведь здесь и сейчас не может решиться участь!
— Она и не решается, она уже решена для него… Ни один дух не знает будущего, но они насквозь видят каждого сейчас! Для души свои и чужие закрыты о человека закрыты, не проницаемы, а для них все, как на ладони, вот они и отражают нашу сущность… и еще, здесь то место, где ни один дух не может лгать — они все ангелы, одни падшие, другие — Ангелы Света…
— Но я даже не подходил!
— Это так…, именно поэтому, они тебе ничего не сказали и не показали, но они поняли, что ты связан с этим, а он обречен…
— Как ты это понимаешь?
— Кто увидит Ангелов, а не сатану и одну участь с ним, улыбается и выглядит оживающим, а не таким… Он увидел себя и то, к чему стремится. Самое худое, что познав это здесь, никто не в состоянии стать другим. После этого за душу подошедшего к этому колодцу идет битва, человек словно помечен, но на все воля Божия. Именно поэтому рабы дьявола покидают этот мир очень быстро — его душу забирают свои. А рабы Божии со светом в душе, начинают жизнь праведную. Другими словами, если обычному православному сложно перейти полностью на сторону Бога, как в народе говорят: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», потому и грешим, то после заглядывания в это «песчаное зеркало», человек лишается всех сомнений, потому что видел то, что его ждет, понимает, что так будет вечно, он видел глазами души, ее прекрасное будущее, убеждается в мизерности и короткости этого мира, осознает только один путь к спасению, все остальное пропадает и теряет свою значимость.
— От куда ты все это знаешь?
— Я монах в миру — таково мое послушание. Это ведь не простой уголок земли. Здесь всегда были люди, когда «хранители», когда «братья»…, до революции здесь недалеко на озере Велье был монастырь, его разорили большевики, а братию расстреляли, мы вот только и остались. Там проверяли и готовили избранных Божиих, как раз для таких послушаний, есть сейчас только один, такой же, как я…
— Это какой?
— Не надо знать все…
— Постой! Ты хочешь сказать, что тебе и Никодиму… это ж было лет сто назад..
— Что не похож на сто тридцати летнего…
— Да ну…, тебе лееет…, ну семьдесят, да неее… шестьдесят пять от силы…
— Чудны дела твои Господи! Раньше люди дольше жили… А тут и источник есть, вот к нему раз в год прикладываемся — так и живем… Сам же заметил, сколько здесь долгожителей — с тем источником многие воды смешиваются… Ты после сегодняшнего дня тоже изменишься… Пить хочешь?
— Уф… Да уж, наговорил ты…, аж в горле пересохло… — Старец Прохор протянул глиняную флягу и внимательно наблюдал, как Олег отхлебывал, почему-то морщась:
— Что так?
— Так лед же!
— Не лед, а свежесть… — Отпив мужчина хотел напоить Романа, но «отшельник» осторожно забрал емкость, бережно закупорил и спрятал в рюкзаке.
— Ему не нужно, да и не поможет, его дни сочтены: день-два от силы, да и, кажется, недоброе он затеял — присматривай за ним… А ты, что звал то?
— Так я ж на стрёмках то…
— Стрем одно, а дело другое… Ну?
— Да волк там в избе…
— Двуногий?
— Ну типа… и как попал в дом не понятно.
— Понятно… Еще что?
— Тушонка в погребе там… свежая.
— И все?
— Нет… не все — кажется из человека…
— Хм… Тут семья Волковых жила с месяц, больше не выдержали — святые места, бесам тут не место, потому и взбесились совсем. Мальчики девочек постоянно насиловали, а потом одну из них убили…
— И ты ничего не сделал?!
— Господь не велел — так хоть та, что убили спасется…
— Не понять этого мне!
— Вот и я сто лет назад многого не понимал… Сейчас Никодимушко появится, я тогда в город отправлюсь, а он тебе подмигнет — вы ж чего-то замыслили? Да…, у него ж собачка…, собак то не боится твой этот?
— Да вот нужно этого чудика в Демянский бор отвести. Да вроде бы нет… Да че собака — собака, она и есть собака…
— Ну и славно. В бору то ничего не случиться, хотя и жутковатое место — добрым душам там ничего не угрожает, вот злые…, ну вот и проверишь. Правильно то было бы людям сначала туда, а уж потом к «песчаному зеркалу» то… Ну, смотри, кажись оклемался, бери его, сажай в машину, поедем, на развилке Никодимушку подождем. А бор то уже недалече…
ДЕМЯНСКИЙ БОР
Олег, стоял с открытым ртом, совершено не отслеживая разговор двух «отшельников». Смысловский, пытаясь спрятаться за него, стараясь избегать даже взгляда огромной собаки:
— «Михей», что-то ты не равнодушен к ним… — Никодим, отвязывая мешок от спины пса, объяснял Прохору, что и кому в городе передать из него. «Михей» сидел смирно, с совершенно безучастным выражением морды, которая больше напоминала львиную, чем собачью. Собравшись, Олег выдохнул и, решившись произнести хотя бы слово, процедил:
— Дядь Никодим, это что ж за порода, ведь медведь меньше?
— А кто его знает… Мне щеночком перепал лет сорок назад…
— Хе Хе… Столько собаки не живут!
— А это не собака — это брат мой во Христе. Я ему водички из колодца, от куда сам раз в год пью, даю. Может быть, потому такой и вымахал…
— Да он больше лошади в холке.
— Лошадь при его виде на задницу садится… Я не малОй, а он и того выше, почитай локтей шесть с половиной…
— Не знаю сколько там локтей, ааа… Ты метр восемьдесят, не меньше, а он и тебя выше, что будет, если на задние лапы встанет?
— А ты не заставляй и не проси…, и не встанет…
— А почему «Михей»?
— Так в честь Архангела Михаила…
— «Михей»?
— Ну не Петр же… Ну сам посмотри, ни дать, ни взять «Михей»…
— Ну и че с ним делать?… Он же пополам перекусит и не заметит…
— Он мало ест, тебя на месяц ему хватит… Хе, хе, хе… Не дрефь… Да и он щас постится…
— Чего?
— Пост у него сейчас, говорю…
— Животные не постятся!
— А я тебе еще раз говорю — брат он мне во Христе!.. Ты вот такие вот лапы, когда-нибудь видел?… — «Михей» поднял переднюю лапу и аккуратно коснулся груди Олега, чуть было не упавшего. Мохнатая «ступня» заняла половину груди мужчины, попробовавшего снять ее в попытке поздороваться.
— Ничего себе, а погладить можно…
— А чего ж нельзя, вам познакомиться в любом случае нужно…
— Дядь Никодим, я ж от мужиков слышал и сам видел вот о таких здоровенных следах, только вот когда рядом человеческие были, а когда не были…
— Так мы вместе не всегда ходим, бывает и порознь. У «Михея» то же свои дела есть…
— Это ж какие?
— А ты сам и поинтересуйся…
— Ну ты скажешь тоже…
— Да кто его знает, откуда он взялся, куда ходит, почему так долго живет — Богу так угодно… Мне ведь тоже… Я вона Прохора всего на пять весен младше, а кто из людей, окромя ветхозаветных, по столько лет землице то надоедал. А и конца края, рОдный мой, не видно.
— Никодимушка, ну пошел я, ты уж им подмог-ни…, я б и сам, да обещался быть к ночи в Демяне…
— Бог тебе помогай!..
— Во славу Божию!..
Прохор исчез, будто растворившись в траве, Роман Викторович так еще и не пришедший в себя, прильнув к Олегу, прошептал:
— Я с этим не хочу…, не могу… — Никодим услышав, улыбнулся, и не сдержавшись проиронизировал:
— Ты мил человек, дрожь то из пяток выгони, «Михей» доброго человека еще ни одного не тронул. Вот ежели бес в тебе, так он его из тебя вырвет… В Бога то веруешь?!
— Не верует он, дядь…, ну так у каждого ж своя дорога то к храму…
— И то верно…, ты не молчи… Предупрежу тебя…
— Роман меня зовут…
— Роман…, так вот…, предупреждаю: в бору том ты увидишь конец своих желаний и жуть своих страстей — так мне старец, Царствие ему Небесное говорил, еще когда только, по слухам, поступал в монастырь. Кого тогда выбирали, вот как нас с Прошей, того, прежде всего, сюда вели — с этого начинали. Многих опосля этого паломничества, даже монашествовать не оставляли. А старец тот и не интересовался даже ничем, просто в глаза смотре… — с минуту смотрел, и либо улыбался, либо головой качал и крестился. Так что, если в себе беса чуешь, то подумай прежде… Понимаешь?
— Викторович, че молчишь? У нас принято на вопросы отвечать, а то ведь понять ни так могут… — Смысловский совсем не хотел никуда идти, но сила внутри него давно переборола его собственную. Дрожь «из пяток» выгнать он мог, поскольку совсем не владел сейчас собой, особенно после пережитого.
Воля его, подчиненная древнему змию злобы, толкала на что угодно, ибо чувствовала приближение давно ожидаемой жертвы.
Многих несознательных и увлеченных искусительным соблазном язычества приводил этот демон к разным жертвенникам, но мало кто из них был понастоящему охвачен им, а потому и не следовал вражьим для человека наставления до конца. Современные вообще мало во что верят, хотя и одному и тому же часто поклоняются, но все больше к дьяволу приводят тщеславие, гордыня, мамона, прочее, что ими поражается, только одержимые идут до конца.
Все больше с его точки зрения баловством занимались эти тщедушные человечишки, не то, что в ветхие времена, а здешние то и совсем слабы — то кошку, то птицу, какую принесут в жертву, один даже кровью барана окропил оросил жертвенник, а потом сжег его. Душу то этот язычник губил весьма успешно, других увлекал, даже записал на видео и выложил в сети интернета, потом гордился и тщеславился. Сюжет собрал многих последователей, но все это мелке дела, не чета прежним, а услады хотелось, утопающей в ужасе, крови, чистоте жертвы, ее непорочности и невинности.
Были и такие, которые подталкивали детей к смерти, придумывая разные комбинации ходов, даже доходили до использования современных средств — интернета, но ни одного среди них не было, которые именно ему бы принесли жертву и именно так, как в прежние времена. Удивительные эти люди, все, что они делали, творили ради своих гордыни и эгоизма. Они очень быстро склонялись во тьму, потакая злому началу, но размножали его ради своего удовольствия, никому не посвящая, никому не кланяясь, никого не ублажая. В ветхие времена, получая злую силу, платили во сто крат, зная кому обязаны, кому за что и зачем жертвуют.
Теперь же зло и его силы настолько вживаются в людей, что они мнят себя то богами, то самим сатаной. Злому воинствующему духу и это очень приятно, и гниющий запах такой гибнущей души его ублажает, но собственный эгоизм бесов требует подчинение себе, ибо нужна заслуга личная, а эти же сами находят возможность стать злыми и страстными. Конечно, человек не способен сам, собственными своими волей и разумом прийти к подобному — как бы он ни был испорчен генетически, образ Божий в каждом, как и сопутствующее этому желание Создателя спасти свое творение, Его бесконечная любовь и милосердие не допускает самоуправства индивида в сторону зла, но духовная слабость современного гомо сапиенс с такой молниеносной быстротой впускает в него злобных духов злобы, что кажется, будто происходит самочинье в самоопределение, без помощи кого-либо.
Современный человек так же стремиться ко злу, как и к своей смерти! Причем он не нуждается в сильных искушениях, поддаваясь только помыслам о них, и не уступает тяжким и болезненным испытаниям, что были прежде, но живя в комфорте и удобстве, изнеженный, готов сдаваться под нажимом опасений об изменении своего положения к худшему. Кажется, что сегодняшние люди е дожидаясь искушения воинствующего духа злобы, сами ищут пороки, которые с готовностью принимаю, так и злым силам скоро работы не останется…
Нет зла, но есть злые люди, выбирающие эту сторону, подчас только ради удобства своего существования. Знай: они, что этот контракт дает им мизер удовольствий во вспышке своего краткого существования в обмен на вечное отчаяние, попросили бы у Бога самую скорбную участь с самыми страшными муками, дабы в бесконечном будущем воздалось сторицей…
Собака произвела мощное впечатление на Романа, еще большее, граничащее с испугом, несла в себе неизбежность посетить этот загадочный и многообещающий бор не в предполагаемом составе, а с еще двумя попутчиками, одного из которых он просто боялся, второму, изо всех старался не открыть свою сущность и служение темным силам, что, как он уже понял, вряд ли получится, ведь этот странный, «ветхий» годами и умудренный опытом человек и назначен Проведением более ста лет назад для охранения этих мест, возможно последнего оплота истинной веры и мест, где человек может увидеть себя настоящим сейчас, а свою душу после кончины.
Он видел, чувствовал всем трясущимся нутром, что «страж» видит его насквозь, а его пес, чует его нутро, да и не зря появились они здесь, а теперь этот вопрос, явно заданный в виде «лакмусовой бумажки», которая обязательно проявит его приверженность злу. Отставив всю свою индивидуальность, уничижив всю свою волю, Смысловский призвал своего сюзерена действовать в нем, ибо знал, что тот есть отец лжи. Восторг вызвали в его почерневшем сердце слова, вложенные духом злобы в его уста:
— Да как не понять, кем же нужно быть, чтобы не желать узнать доподлинно глубину своего падения и вин пред Господом. Моя вера так низка и слаба, что и назвать то ее верой язык не поворачивается, а все от того, что оттолкнуться мне не от чего — сколько не пытаюсь смотреть внутрь себя, кроме бахвальства и оправдания ничего больше не вижу. Думаю, что матушка моя именно поэтому настойчиво требует моего посещения этих мест. Слаб я, чтобы самому умудриться взглянуть внутрь себя и увидеть настоящего раба Божиего Романа. Ну теперь с вашей помощью, Никодим, извините, не знаю отечества…
— Мы все Божии, и других нет…
— Ну да, ну да… Вот, значит, с вашей помощью и хотел бы вернуть себя Богу… — Олег даже забыл о собаке, так сильно поразившей его своими размерами, слова его подопечного, настолько были различным со всем, что представлял из себя гробовщик, что лишь холодный пот, пробивший его, каким-то зловещем предчувствием, напомнил о том, что он не спит, но точно бодрствует.
«Отшельник», внимательно послушав, сделал вид, будто впечатлился услышанному, повернулся к своей собаке, которую постоянно называл «братом во Христе», тибетский мастифф — пес был представителем именно этой породы, причем из самых больших ее представителей, развернулся всем своим огромным корпусом навстречу его взгляду, от чего оба утвердились схожестью своих впечатлений по отношению к этому, только что говорившему, человеку. Хозяин подытожил:
— Господь знает каждого, каждого и судить будет… Мы же никого не судим — Господь управит!.. Ну что, двинули… Да… Можете не запоминать дороги, все одно она туда всегда разная, посмотрим, какой окажется сегодня…
Путь лежал через большой и высокий холм, который на машине пришлось объезжать, «отшельник» же, дабы не создавать проблем своему мохнатому попутчику, двинулся пешком, через вершину. Для своего невероятного возраста человек довольно легко преодолел подъем, несмотря на поклажу в пару десятков килограмм. То же можно было сказать и его собаке, несшей на себе две сумки, прикрепленные по бокам, по аналогии с походными конными рюкзаками.
Задержавшись на вершине, не отдыхая, Никодим встал на колени, обратив свое лицо на восток, наложил на себя крестное знаменье и прочитал молитовку. Встав, он полюбовался с минуту на проявившийся сразу невдалеке из тумана светящийся ореол Демянского бора, и держась за бок мощного ошейника «Михея», пустился бегом вместе с ним вниз, добравшись одновременно ко входу в урочище с Олегом и Смысловским.
Перед продолжением пути никто никаких инструкций не давал, хотя об одном старец предупредил:
— Прежде, чем, что-то предпринять или куда-то отойти, скажите остальным. Каждый из нас должен знать, где находятся остальные. В это месте много разных необъяснимых явлений, так сказать природных, но и чудного не счесть. Ну, с Именем Божиим двинем…
Они шли заливным лугом, совсем недавно освободившимся от воды, еще не успевшем высохнуть полностью, но начавшим уже плотно зарастать зеленью, сквозь прошлогоднюю пожухлость. То и дело из-под ног вспархивала разная крылатая живность, прячущаяся в бежево-зеленом ковре. Неожиданно, переставшим общаться между собой людям открылись многоголосые звуки луга, журчание, от куда ни возьмись, будто вытекающей из середины его, небольшой, но быстрой речки, берегом которой они уже шли. Запахи завладели их обонянием, не вызывая ни одной неприятной эмоции. Город мгновенно проиграл на весах духовности, гармонии и настоящности жизни, растворяясь в гимне Создателю, воспеваемому всем живым.
Бор окаймлялся густо растущими высокими деревьями, входить в него оказалось возможным только по руслу реки, будто специально помелевшей и расширившийся в этом месте. Как только люди вошли в воду, вода, обтекавшая их сапоги, словно смывая с них грязь, показала следы смываемого. Самым густым и грязным оказался шлейф от Смысловского, самым чистым и светлым от «Михея». Посмотрев на них, Никодим, покачал головой и произнес себе под нос:
— Господь знает каждого… — Течение уносило следы душ людей и собаки, а впереди их ждала приближающаяся маленькая радуга, перекинутая от берега к берегу, напоминающая металл детектор, подобный, стоящим в аэропортах, в виде металлической рамки. Вода, протекая под семицветьем, отчищалась от смытого с людей и скрывалась за поворотом. Как сквозь ворота, вошли они на берег и здесь же развели костер, поскольку именно так было принято, по словам Никодима:
— Тут нельзя двигаться быстро — к нам должны привыкнуть. Это другой мир. Чем больше мы смиримся и меньше будем суетиться, ем больше нам раскроют и глубже позволят взглянуть внутрь себя. Конечно, многое зависит и от намерений, между прочем, далеко не все доходят до конца, некоторых, увиденное в себе настолько пугает, что они, боясь продолжения, предпочитают не узнавать все, что совершенно напрасно, ибо, если смотреть, то все, тогда только картина будет полной, как и то, что можно и нужно в себе исправить… — Речь его изменилась, стала вполне цивилизованной и современной, что не ускользнуло от попутчиков. Олег, как-то смутился, почувствовав такую перемену, а осознавая неординарность места, не смог освободиться от напряженности, пока не спросил:
— Дядь, а дядь… — Никодим, явно не желая отрываться, внимая чудность бора, только молча повернул голову, Олег продолжил:
— Ты, как-то напрягся, ты городской, что ли — говоришь, как-то?…
— Хм… Я, Олежек, княжеских кровей…, пажеский корпус окончил, многих интересных особ знал, Его Величество Императора Николая Александровича не раз видел, с Великими князьями знался… — давно это было…
— Да че-то совсем давненько! Ты что, правда, уже столько живешь?!
— А ты во мне хоть раз до этого кривду видел.
— Прости меня, просто…
— А и молчать лучше…
— И как же ты сюда то…
— Да вот повоевал на фронтах…, а потом после смерти Олега — сына Великого князя Константина Константиновича
[12] — с которым мы дружны были…, в строю наши кони бок о бок стояли…, я дал клятву молиться за душу его. Вот так в монастырь Господь меня и привел…
— Так ты княжич, что ли?
— Именно… Застрели бы меня вместе с остальными послушниками и монахами в скиту, да игумен, прозорливо решил не мешкая, отправить нас на пожизненное послушание, к которому меня и Прошу готовил… Вот этот бор — и стал местом, где мы первую ночь провели… Как наяву все, что в скиту случится по утру с Прохором и видели, и как братия погибла, и как монастырь разорили, и гонения на церковь. Я проснулся еще засветло, голова легкая, чистая, а вокруг, будто Ангелы поют. Пролежав еще с полчаса, наслушался шорохов, звуков, чьего-то присутствия: то крылом кто-то взмахнет, то клювом о дерево постучит, то протопчет буквально над головой, то песню споет на древнем языке, а чудились и лязг оружия в битве, топот копыт, то под землей чьи-то стоны, то стрельба, и крики в ужасе гибели, то просьбы о молитвенной помощи, но только спокойно на душе было, пока не понял, что монашков то точно убивать будут. Вот тут я подскочил, рассказал другу Проше, что видел — он оказывается тоже самое. Не думая, рванули обратно, но успели только к остывшим уже телам, да и вовремя, наверное, приди раньше и нас бы сгубили. А так с крестьянами набожными вместе погребли святых мучеников, Царствия им Небесное, отслужили, что положено и разошлись на исполнение послушание. По сей день и служим.
Мы с ним, с Прошей то и годами могли не видеться…, а встречались…, сколько зла вокруг, да Господь хранил… Мы проходить то места будем, когда, я о них расскажу, что бы жутко не было — тут многое было. Кости слоями человеческие лежат, а иные на поверхности настолько белые, что аж слепят. Тут никогда и не хоронили, и нам запрет игумен на это поставил, не знаю почему. По нашему-то православному в землицу упокоевать нужно. Сказал: «Некуда вам зарывать будет, только костей накопаете — весь бор на них, а вот праздного интереса ради люд туда не пускайте!».
— И это и есть твое послушание?
— Нееет… Это только малая часть… Много здесь чудесного, что-то в тумане спрячешь, что-то под воду, что-то под снег, от чего-то взгляд отведешь путника, или напротив, привлечешь. А бывало, и пугать приходилось особенно настырных, чужих в чащу заводили, чтобы почувствовали и разглядели помимо своих пороков и Господа Бога в своем сердце. В таком страхе обреченности, Господь особенно ощущается, к примеру, как и в болезни тяжкой. Которые Бога призывали, конечно, спасали, а бесовских…, а эти сами конец свой быстро находили, здесь земля их не любит, до поры до времени держит, а потом в раз поглощает. Вот посмотришь со стороны, только стоял, вдруг, облачко тумана сквозь него прошло, всего-то моргнуть успеваешь, и исчез, только рюкзак и остается.
— Да неужели прямо так вот?…
— Еще увидишь. Здесь вот в бору-то падших ангелов нет, если только в самом человеке, и то хоронятся, но по краям соглядатаи сатаны только и ждут, кому предложить свои услуги, только их призовут, так они немедля и прибирают. Но Ангелы Божиих людей хранят! Тут только видится и чувствуется соответственное твоему духовному нутру и сердцу, а у провалившейся церкви, где вы до этого были, свершается акт приверженности: «Здесь только думка, а там уже выбор» — так игумен сказал об этих двух местах, Царствие ему Небесного!.. — Всем своим видом показав, что эта тема исчерпана, Никодим замолчал. Словно почувствовав настроение хозяина, «Михей» поднялся и медленно подошел к нему, отгородив своим могучим телом от остальных людей.
Огромная мохнатая голова опустилась на уровень руки «отшельника», словно положив ее на свой лоб, послышалось легкое урчание. Человек почесал макушку на необъятном черепе и ни слова не говоря, направился в чащу. Пес, встав, направился следом.
Через десять минут оба вернулись с хворостом и дровами, а через пять весело залепетал огонек в умело разведенном костерке.
— Чаек был бы кстати… — Олег все никак не мог «переварить» услышанное от старца и ляпнул первое, что пришло в голову. Никодим вошел в свое привычное молчаливое состояние и молча же вынул из рюкзака холщевые мешочки, передал один, кивком показывая, что именно это нужно заварить.
Все это время Роман то шел, то сидел в очень напряженном состоянии. Ему не нравилось присутствие странного старика, он по своему испорченному и почти погубленному бездуховностью человечеству, не мог поверить в его байки, мотивация присутствия старца вообще им никак не обосновывалась, и сам он, и его пес вызывали неприязнь и подозрение. Присутствовавший в нем дух постоянно вселял в разум Смысловского опасение, повелевая быть предельно осторожным. Сам же демон, если бы мы могли дать оценку его состоянию в этой местности, чувствовал себя весьма некомфортно на этой, можно сказать, нейтральной территории соединенных без границ двух миров…
Заварив в старый медный чайник травный сбор, Олег, внимательно посмотрел на гробовщика, тот сидел с закрытыми глазами, совершенно застыв, будто боясь пошевелиться. Присмотревшись, он понял, что глаза не закрыты, а зажмурены:
— Викторович, ты че? В глаз что-то попало?… — Не раскрывая век, тот показал рукой в сторону позади спрашивавшего. Повернувшись, проводник, начал шарить по всему окружавшему глазами, пока не напоролся на несколько колышущихся человеческих фигур в отблесках огня от костра.
Ему показалось забавными такие танцы, казалось, что это мужчины разговаривают с женщинами, причем это было очень явно и натурально. Прислушавшись, он различил даже голоса, правда, сразу потерял ощущение присутствия здесь остальных попутчиков. Суть разговоров сводилась к обсуждению людей, сидящих у огня. Олег поймал себя на мысли, быстро оказавшейся верной: это были три пары одних и тех же мужчины и женщины! Но одна пара была верующей в Бога, вторая явно язычники, третьи совершенные атеисты. Хотя они разговаривали одновременно, но он смог понять всех троих. Первые (мужчина, затем женщина):
— Добрые люди…, старец хранит нас, Господь никогда не ошибается, с Ним мы, как за каменной стеной, но зачем он привел с собой тьму?
— Свет мой, он никого не проводил, он только сопровождает. Тьма ищет жертвенник, но здесь ему не место. Раз они здесь, значит, Господу угодно. Не о чем беспокоиться — Господь управит!
— А второй? Тебе он видится, как и мне Божиим?
— Он еще не нашел себя, и Господь с ним, ты же видишь.
— Давай помолимся за всех, и за гибнущую душу особенно…
Вторые (мужчина, затем женщина):
— Надоел этот «венный» Распятому, наших богов не чтит, за бесов почитает…
— Нам с ним не совладать, а вот тот, что с ними, пахнущий падалью, в нем тот, которому мы поклоняемся — скоро будет жертва!..
— То-то порадуется наш князь! Может быть, помочь ему? Этот третий, что смотрит на нас, чем не жертва?
— Он не жертва, он не Богу свечка, ни черту кочерга, в нем нет цены, в виде жертвы… Вот если бы старца!
— Ты права, он — единственная достойная среди них жертва…
— Не думай о них, каждый здесь находит Истину о себе, но для одних она спасительна, а для других губительна — какой половинкой своего сердца желает найти, той и находит: злой — злое, доброй — доброе. Не будет этому одержимому здесь чести, нет здесь того, что он ищет. Эх! Прибавились б они все к нашим костям!
— Нет… Этого не допустят!
— Кто же?
— Ты знаешь…
— Но ведь бывали времена, когда допускали…
— На то была воля Иисуса Назорянина.
— Везде Он… Я не смогла даже вынести и слабого оттенка Его света на сороковой день после своей гибели…
— И не сможешь, и молиться Ему о тебе некому… Будь они все прокляты!
Третья пара (мужчина, затем женщина):
— Как мне надоело в этой клетке! Я не верил ни в Бога, ни в сатану, а эти…
— Ты же знаешь старика — он живет пред очами Божиими, ему все нипочем, и у него только один страх — упокоиться без покаяния…
— Так он и так всегда в покаянии…
— Господь любит его…
— Да, но он ищет замену…
— Как было просто жить, не зная Бога…
— Лучше было прожить сложнее совсем недолго — жизнь искорка…, чем сейчас и теперь всегда вот так в отчаянии: как ты не знал Бога, так и тебя теперь знать не хочет, хотя и видел! Постоянные скорби и жажда не утоляемая!
— Мы хоть не верили, а этот-то «темный», служит «падшему»!
— Хм… Не веря и, мы так же служили! Недалеко мы от него. Но он хоть болен, а мы то здоровы были, а теперь единственная возможность отвлечения от страданий, вот эти вот минуты здесь… Смотри-ка, перепугался-то только один, а этим двоим хоть бы что…
— Старик нас знает и слышит, а вот почему этот на нас так смотрит?…
— Какая разница, на все воля Господа? Был бы слышащий, попросил бы помолиться…
— Ты и помолиться? Хеее… хе хе хе! Может ты и прав — в этом, может быть и облегчение для нас… — ведь все, что нам нужно, что бы кто-то помолился за нас!..
— При жизни нужно было молиться… Если бы не делали другим, чего не хотели себе, может быть и милость нас не обошла стороной и без молитвы…
— Что бы каяться, нужно рассмотреть в себе, в чем именно… А так как ты говоришь, не каждый верующий в Христа поступал…
— Но ведь и мы в скорби сейчас, поскольку уже по грехам своим сами иной участи для себя выбрать не можем!..
Олег не сразу понял, о ком в каких случаях конкретно говорили эти пары. Ясность была только в отношении старца, после чего подозрения пропали во всем, что он рассказывал. Проводнику не понравилось, что кого-то из них называли «тьмой», но очень быстрое прояснение адресности этого обстоятельства, навело его мысли на объяснения такого определения в отношении Смысловского. Он сравнил с собой, вспомнил, что он сам не безгрешен, да и сам Роман сказал, что мать, возможно, направляла его сюда, ради спасения его же души — не сам ли он предположил, мол, что бы увидеть мерзость своей души, и узнать, что и как исправить. Да, настоящие хорошие люди умеют отшвыривать в сторону грязные подозрения, и искать хорошее, даже в очевидных мерзавцев — как вы меряете, так и вам отмерено будет!
Задай себе вопрос, дорогой читатель: «А чтобы изменилось, познай Олег прямо сейчас всю адскую жуткость планов этого человека? Пока ничего не начинает воплощаться, ничего и не считается доказанным, а потому остаётся все равно недосягаемым для сопротивления, поскольку, и представить подобную возможность нормальному человеку сложно…
«Какое же чудное это место! Видится такое и совсем не страшно!» — как только он это подумал, Роман открыл глаза, совсем не по-доброму сверкнувшие, и вперился взглядом в только разговаривавших. Демон, внутри него не мог проникнуть в мысли Олега, но он испытал воспроизведенное давление этих трех речей, очевидно повлиявших на Смысловского. Они и злой дух, и охваченный им человек, видели души, и слышали их разговоры, несколько отличающиеся от предназначенного для Олега тем, что конкретики в ожидаемой его вечной участи было больше и она была страшная своей объективностью.
Но если демон знал об этом, существовал в этом, не имел сомнений ни в одном сказанном слове, в Боге, Страшном Суде, гибели души и надо признаться, был испуган возможностью потерять свое влияние, то человек, лишь немного вздрогнул от ненадолго пришедшего понимания грозящего в вечности, но больше испугался потерять поддержку своего нынешнего сюзерена, поскольку с самой юности привык к ней, наработал навык зависимости от него, а потому уже долго отталкивался именно от этого, загрубил свою восприимчивость к любому добру, противился ему, не понимал, стал чуждым и даже лишним.
Читателю прекрасно известно о разности и непохожести людей, окружающих его настолько, что некоторые их свойства не поддаются ни пониманию и принятию. Есть среди них и такие, вызывающие открытую неприязнь и даже невозможность находиться с ними в одном помещении. Больные или находящиеся в признанной психиатрической норме, крайности наших характеристики могут быть настолько полярны, насколько несовместимы два магнита заряженные «плюсом» и «минусом», отталкивающие друг друга.
Но тут я затронул только человеческих характер, основа же происходящего со Смысловским, как ты понял, дорогой друг, лежит гораздо глубже, и что бы понять это, необходимо принять очевидность существования души, как самостийной, самодостаточной, вечной категории, вместе с сознанием, составляющим частичку общего замысла Бога, Которого та же придется принять и осознать с полной серьезностью, как и падшего ангела, отталкивая его настойчивость и искушения от себя, с его солдатами воинствующих духов злобы, которых ждет в вечности незавидная скорбная участь, которую они очень хотят разделить, с как можно большим числом чад Божиих, склоненных к отказу от своего Создателя…
Видя, что с гробовщиком происходит, что-то неординарное, проводник, постарался отвлечь, а заодно попробовать выяснить, что у него на уме:
— Викторыч, ну че ты снова застыл, будто приведение увидел?… Перекрестись и дело с концом. Прочитай «Отче Наш», знаешь наизусть то? Давай вместе, точно поможет: «Отче Наш иже еси на Небеси, да светится Имя Твое, ад приедет Царствие Твое, да будет воля Твоя…» … — Он не успел продолжить, как соискатель жертвенника подскочил, будто ошпаренный и кинулся, сначала в сторону «трех пар», но испугавшись столкновения с ними, поменяв направление, убежал в другую сторону.
Все это время Никодим сидел, глядя в звездное небо, перебирая простые деревянные самодельные четки, но теперь, посмотрев на опешившего Олега, произнес:
— Толи еще будет… Ты давно его знаешь? Зачем он здесь?
— Да нет…, вот попросил провести… Жертвенник какой-то ищет, что ли… Мама, типа попросила…
— Иии..
— А что иии… Он платит, я работаю…
— Уверен, что хорошее дело делаешь?
— Вот совсем не уверен…
— Иии…
— Ну отказать уже не могу…
— И не отказывай, но и глаз не спускай… От зла убежать нельзя, ему противостоять нужно…, только здесь не столько со злом борись, сколько душу человеческую спасай. Чужую спасешь и твою Господь достойно воспримет… С тобой пока побуду, вместе то легче… И вот что…
— Как скажешь, так и сделаю…
— Ну пока то наблюдай, и всегда молись: «Господи помилуй!»… Ты в бору то был уже…, знаю…
— Был…
— Ну так, сейчас не ради поиска, а ради…, вот взгляни в себя… Ты в колодец то песчаный, вряд ли заглянуть смог… Может быть и не нужно, здесь тебе возможность великая дана будет. А я за вами обоими присмотрю… Сейчас Рома вернется, поднимемся немного от воды — тут зябко будет и влажно уже через пару часов, а там и мошки поменьше, иии… сам увидишь, а что увидишь, мне поведаешь… Не только тебе, но и мне это важно… Здесь-то видел, чего, или все в пустую?
— Видел…
— Иии?…
— Да три пары из мужчины и женщины… Я так понял, что одни наши…, ну в смысле православные, вторые — язычники, стало быть, а третьи — атеисты…
— Ну и к кому ты проникся?
— Ну, наверное, к тем, кто за меня хотел молиться… Они, кстати, и за Романа хотели…
— Это тебе к тому, что бы ты через это понял: что в тебе, то к своему и потянется. Тут всем по-разному видится. Ты поглядывай на них, на кусты эти — они, может и ни на что путное не наведут, а может из твоей головы, что-то вытянут, может, на что-то натолкнут. Они ведь души уже умерших — зачем-то им Господь дал эту возможность, не все ж в месте скорби пребывать до Страшного Суда-то. Все, что видишь здесь, все это в твоей голове, другие того же не видят — у каждого свое. Многое отрывочно, страхи, желания, бойся явлений святых, ангелов, ни приведи Господь Бога во плоти узреть — сразу «Отче наш» читай — это нечистая сила, искушая, в прелесть ввести хочет! Проверить только одним образом можно — если явление исповедует Христа, значит оно от Бога, если нет — гони прочь, призывая Имя Спасителя! Я буду рядом…
Роман вернулся, когда мужчины переносили вещи выше, на самый верх холма. Отсюда видны были и болотце, расположенное чуть поодаль, и русло реки, и редкая березовая рощица, о которой у Олега сохранилось с момента первого посещения, не очень приятное воспоминание — ничего конкретного он не запомнил, только ощущение, чего-то жуткого. И сегодня он смотрел в сторону рощицы с некоторым опасением.
Роман, решив помочь, поднял мешок со снедью, и понес следом. Не доходя до нового лагеря несколько шагов, он заметил, что мужчины смотрят мимо него, что зародило моментально подозрения. Он быстро повернулся, ожидая увидеть что-то в отдалении, но столкнулся с огромной мордой, бесшумно следовавшего за ним след в след, «Михея». Смысловский отшатнулся, оступился и, споткнувшись о камень, упал на спину, успев прикрыться сверху мешком.
Собака, сделав еще два шага, оказалась ровно над ним, поравнявшись своей мордой с его лицом, нос к носу, и глядя в глаза, что даже со стороны выглядело страшно, слегка оскалилась, оголив огромные клыки. Гробовщик не был робкого десятка, но привыкнув поступать только рационально, предпочел выждать, понимая, что пес ничего не сделает без команды человека.
«Михей» аккуратно взял мешок в зубы, поднял, и проследовал дальше, будто ничего и не случилось. Следствием всей этой демонстрации силы было изменение планов Романа, вернувшегося с большим желанием разделаться со всеми попутчиками именно здесь. Он уже понял, что Никодим появился не зря, да и Олег, что-то заподозрил. Демон требовал от него действий, будто хотел просто много зла, совершенного руками поддавшегося ему человека, а не того, что было его на сегодня главой задачей — принесения себе жертвы чистой и безвинной.
Так всегда случается, зло всегда старается урвать, что-то прямо сейчас, лишь бы это что-то погубило душу, а лучше несколько. Случается, так, в виду понимания воинствующим духом злобы, отсутствия у себя возможности видения будущего, благодаря чему он прекрасно знает, что любым планам, как бы они не строились и не продумывались, далеко не всегда предначертано сбыться. Вот и торопится ухватить, хоть что-то, пока есть шанс, ведь человек существо мнительное, не стабильное, сомневающееся, даже такой, как Роман, может вдруг просветиться одним лучом или одной молитвой святого, и тогда, казавшийся таким преданным и совсем погибшим слуга, может стать раскаявшимся рабом Божиим.
Много раз это видел любой из падших ангелов, потому и толкал, хоть на что-то гибельное даже самых верных слуг своих, зная, что обстоятельства в созданном Богом мире всегда выстраиваются так, чтобы спасать души, а не губить их.
— Вставай, мил человек, и не имей сомнений — пес мой только так проверяет человека на доброе и злое в нем. Не серчай на стариков. Эта порода в миру живет лет десять, а мы с ним уже сорок знаемся. По человеческим меркам это лет двести, так что, что у него в голове только Господь знает. Факт — не одному Божиему чаду он ни беды, ни печали не принес.
— Дядь, так это он и заговорит скоро!
— А он и говорит, только не каждый понять может…