Она помогла Тюре отстегнуть ремень. Малыш смеялся, предвкушая встречу с друзьями. Он казался милым и мягким, но вообще-то он – торнадо. Последний раз, когда Йонни вышел из себя из-за какой-то его проделки и Ханна спросила, что его так разозлило, Йонни в отчаянии ответил: «Потому что это наш ЧЕТВЕРТЫЙ ребенок, а я до сих пор не научился держать себя в руках!!!» Как же Ханна тогда смеялась, а потом она поцеловала его и сказала: «Дорогой, в тот день, когда ты решишь, что ты хороший отец, ты будешь ужасным отцом». От одной только мысли об этом Йонни злился. Да что это вообще такое? Он был не готов к Тюре, он думал, что отстрелялся, он до сих пор говорил, что надо было окрестить этого ребенка Сюрпризом. Когда он рассказал об этом на работе Бенгту, Бенгт просто улыбнулся, как может улыбаться отец взрослых детей, и ответил, чтобы Йонни не беспокоился: до тех пор, пока его дети живы-здоровы, пока на них более или менее чистая одежда, он хороший отец. Это легче сказать, чем почувствовать.

– Точно? Я могу зайти с вами ненадолго… – продолжал он, но Тесс перебила его:

– Точно, точно! Поезжай! Тебе уже сигналят сзади!

– Да плевать я хотел, пусть хоть обсигналятся…

– А МНЕ не плевать, папа! Это неприлично!

Она вытащила Тюре с заднего сиденья, закрыла дверь, сунула голову в водительское окно и поцеловала папу в щеку.

– Ты не можешь быть с нами каждую секунду нашей жизни. Все будет хорошо. Здесь их тренер и куча других взрослых. Поезжай, и будь осторожен в лесу!

– За меня не волнуйся! – уязвленно ответил он.

Тесс передразнила его и его жесты:

– За меня не волнуууйся!

– Я… так не говорил, – проворчал он.

– Просто будь осторожен, папа, окей? Ты нужен Брюсу Спрингстину живым, чтобы его хоть КТО-НИБУДЬ слушал.

Йонни рассмеялся. Больше всего совесть мучила его из-за Тесс, он никогда не чувствовал себя достойным своих детей, а тем более – своей дочери. Он не мог помочь ей с уроками, уже когда ей было девять, а теперь она училась в гимназии и мечтала изучать право в университете, – для него это вообще другой мир. Поэтому, когда она рассказывала о городах, куда хочет поехать учиться, он защищался самыми глупыми чувствами: почему она хочет уехать? Чем ей Хед не годится? Неужели ей так плохо жилось в детстве, что она только и думает, как бы свалить отсюда? А что, если она выберет не тот университет? Вдруг в этом будет его вина? А если бы у нее были другие родители? Больше похожие на нее? Добилась бы она большего? Пошла бы дальше? Стала счастливее? А Тобиас, Тед или Тюре? Не слишком ли он на них кричал? Или, наоборот, кричал слишком мало? Сделал ли он все, что мог?

– Поезжай, папа, – прошептала Тесс.

Йонни взял себя в руки.

– Я заберу вас, как только освобожусь. Пригляди за Тобиасом, чтобы он, ну знаешь, вел себя не слишком, как… я.

Дочь улыбнулась и пообещала, что будет приглядывать. Ему было плевать, что машины сзади сигналят, он ждал на парковке, пока все его дети не исчезли в ледовом дворце. Его бесило, что они взрослеют. Как же его это бесило.

* * *

Простая, мучительная правда для всех подростков заключается в том, что их жизнь редко зависит от того, что они делают, что действительно имеет значение – это то, что они почти делают.

Когда Амат вышел из дома, на земле лежал снег. Была почти зима, почти темно, и он уже тысячу раз почти позвонил Цаккель. Он почти совладал с голосами в своей голове. Он прошел из Низины почти до самого ледового дворца, но остановился в какой-то сотне метров от парковки. Там было полно детей, родители привезли их на тренировку, они выпрыгивали из машин, кричали, шумели и махали своим друзьям. Многих Амат знал: когда он еще играл в основной команде, он видел с площадки через плексиглас, как они орали от счастья всякий раз, стоило ему пробить по воротам. Он знал, что многие из них, гоняя шайбу на улице возле дома, все еще притворялись, как будто они – это он, потому что помнили его на взлете, как суперзвезду и кумира. Что же теперь? Если он сегодня выйдет на лед и потерпит поражение, если они увидят, что он потерял форму и уже не летает, как раньше, кем он будет для них теперь? Всего лишь еще одним, кто кем-то почти стал, почти выиграл серию прошлой весной, почти попал в НХЛ. Он почти позвонил Бубу. Он почти пересек парковку. Он почти вошел внутрь и попросил Цаккель допустить его в команду. Абсолютное большинство подростков не знает, что вся жизнь определяется этим маленьким словом, но всю дорогу домой оно стучало у Амата в ушах. «Почти, почти, почти». Он мечтал только об уединении, но голоса в голове теперь никогда не утихнут: «Тебя переоценили. Ты пустышка. Все знают об этом. Иди домой и нажрись. Тогда тебе не придется все это выслушивать. Не нужно будет пытаться. Не нужно будет терпеть неудачу. Терпеть боль».

Дома в глубине шкафа он нашел последнюю бутылку, непочатую. Он пошел в лес, не побежал, а пошел, сел на полянке с видом на ледовый дворец, держа бутылку на коленях. Все, что потом случится в его жизни, будет зависеть от того, как он поступит: почти откроет ее или почти нет.

38

Радикализация

Пакеты со вторсырьем гремели, когда Ана подняла их, хотя она и попыталась проложить все это тетрапаком, но чтобы звукоизолировать следы ее отца, молока требовалось слишком много, ей столько ни за что не выпить, даже если часть выливать в раковину. Она открыла дверь и вышла в сад, по дороге шагала Мая с гитарой на плече – девочки увидели друг друга одновременно. Что Мае больше всего нравилось в Ане, так это что она никогда не здоровалась.

– Помоги! – просто фыркнула она и протянула Мае один мешок, как будто они не виделись несколько часов, а не месяцы.

Они пошли в сторону сортировочных баков.

– Я скучала, – улыбнувшись, сказала Мая.

– Что у тебя на ногах? Ты что, на бал собралась? – ответила Ана.

– На себя посмотри. Ты что, бомж?

Ана приподняла брови:

– Я всегда так одевалась. Это ты стала воображалой.

– Воображалой? Только потому, что не выгляжу как статист в фильме о зомби?

– Ты выглядишь так, как будто красилась в разгар землетрясения!

Они засмеялись. Господи, как же они смеялись. Две минуты, и все снова стало как всегда. Те же подколы, тот же смех, те же татуировки на руках: гитары и ружья. Музыкант и охотник. Никогда еще две девочки, столь непохожие друг на друга, не были так похожи. Они говорили одновременно, с синхронностью, свойственной сестрам, когда ни одной не нужно замолкать, чтобы услышать, что говорит другая. И только открыв пакет, который всучила ей Ана, и увидев бутылки, Мая потеряла дар речи.

– Сегодня он трезвый, потому что завтра похороны, но поминки-то он не пропустит, – сказала Ана, потому что Мая была единственным человеком, перед которым ей никогда не нужно было извиняться.

Мая серьезно кивнула и начала запихивать бутылки в отверстие бака. Накануне похорон люди ходят трезвые «из уважения», но как только Рамону предадут земле, они ужрутся в хлам по той же самой причине.

– Я думала, он взял себя в руки, – тихо сказала она.

– На какое-то время, да. Но потом я выиграла соревнования, позвонила домой и рассказала ему, а он ведь знает только один способ отпраздновать радостное событие, – ответила Ана так, как будто это она была виновата.

– Я очень сочувствую тебе… я… – начала было Мая, но Ана только вздохнула:

– Прекрати. Что есть, то есть. Давай о чем-то другом поговорим?

Она стала жестче, подумала Мая. Или просто выросла. Начала закрывать все двери и окна в свои чувства, потому что так поступают взрослые, – только дети в состоянии жить на сквозняке эмоций.

– Прости, что не звонила чаще. Много всего было в школе, но мне надо было приезжать почаще. Я…

– Ты же приехала, – констатировала Ана.

– Да, но ты понимаешь, о чем я.

Ана засмеялась Мае прямо в лицо и вдруг кинулась ей на шею.

– Я тебе обожаю, тупая ослица! Не знаю ни одного другого человека, который бы просил прощения за то, что находится здесь, находясь здесь! Серьезно? Как будто ты можешь быть больше здесь, чем когда ты ЗДЕСЬ?

Мая так крепко обняла свою лучшую подругу, что стало больно в груди.

– Я так по тебе скучаю!

– Да ты же меня обнимаешь, дубина!

– Да заткнись ты!

И как только люди вообще справляются, думала Мая, как можно жить без Аны? Как это у них получается? Они шли по дороге рука об руку. Тут и там лежали поваленные деревья: как легко ветру разбить наши иллюзии, будто мы тут главные.

– Интересно, во что обойдется все это восстановить? – размышляла вслух Мая.

– Мне кажется, ты путаешь меня с твоими новыми друзьями, которые типа профессора экономики и не знаю что еще, – с улыбкой ответила Ана.

Мая тоже улыбнулась, но уголки рта саднило.

– Тут еще не так все плохо. Ты видела, что делается в Хеде?

Лицо Аны посерьезнело.

– Да. Я была там утром. И слышала, как отец говорил с охотниками. Ледовый дворец там вообще типа унесло, поэтому теперь все их команды будут тренироваться на нашей площадке. Народ просто на стенку лезет. Отец говорит, все будет только хуже.

Мая заметила, что она сказала «на нашей площадке». Это тоже было новое в Ане, после смерти Видара она стала сильнее ненавидеть Хед.

– Сегодня утром я видела папу с Теему… – сообщила Мая, просто чтобы посмотреть на реакцию подруги.

– Обсуждали, наверное, похороны Рамоны, – ответила Ана и равнодушно пожала плечами.

– Ага, – сказала Мая, как будто уговаривая себя.

Она не знала, как продолжить разговор, потому что, уехав отсюда, потеряла право судить Ану. Поговорить о Видаре Ане было не с кем, и она иногда говорила с парнями из Группировки, так как они понимали, через что ей пришлось пройти. Сейчас они ездят на ее соревнования, стоят на трибуне в своих черных куртках, пока Мая так занята собственной новой жизнью.

– Вполне возможно, Теему хотел еще обсудить с твоим папой всякие слухи про клубы. Отец говорит, его приятели-охотники твердят, что коммуна хочет закрыть «Хед» и оставить только «Бьорнстад».

– Чего?

– Ну как, у них в «Хеде» типа нет спонсоров, нет денег, коммуна их под ручки поддерживает. А теперь еще и ледовый дворец перестраивать на деньги налогоплательщиков? Вот еще. Лучше уж оставить только один клуб!

Мая такое уже слышала – это были слова отца Аны и других мужчин. Но не могла ничего возразить, ведь это уже не ее город.

– Не так давно у «Бьорнстада» не было спонсоров… – заметила она тихо.

– Ну да. Но прошлое – это прошлое, а сейчас – это сейчас, – сказала Ана и снова пожала плечами.

– Ага, – отозвалась Мая, и Ана вдруг виновато посмотрела на нее и, чтобы не затевать ссору, сказала:

– Ты будешь таскать эту гитару для красоты или уже сыграешь мне что-нибудь?

И они пошли в дом, в Анину комнату, и там Мая сыграла для своей лучшей подруги и ее собак так, как будто все было как прежде. Потом они лежали рядом на Аниной кровати, смотрели в потолок, и Ана спросила Маю, о чем она думает, и та не придумала ничего другого, кроме как сказать правду:

– В школе нам рассказывали про религиозные секты. Про радикализацию. То же самое, что с террористами. «Катиться по наклонной», ну ты знаешь. Никто изначально не ведет себя как чокнутый, никто не рождается чудовищем, они просто сперва делают один маленький шажок, потом еще один. Радикализация состоит в том, что все ненормальное постепенно становится нормой, все становятся чуть более опасными, понемногу. Вот так типа и в этом городе – все думают, что сражаются за правое дело. Все думают, что… защищаются.

Ана долго лежала молча и смотрела в потолок. Потом взяла Маину руку и, не поворачиваясь к подруге, прошептала:

– Ну и что мы можем с этим поделать, если это везде так?

– Я не знаю.

– Значит, не думай об этом.

– У тебя лучше получается не думать, чем у меня.

– Это потому, что я такая дико умная, что уже давно обо всем подумала.

– Ну конечно! Конечно! Как же иначе!

Ана захихикала:

– Мне нравятся твои новые песни, бродяга.

Мая хихикнула в ответ:

– Спасибо, бомжиха.

Они так и уснули, лежа рядом, спина к спине, как всегда, и ни одной из них уже давно не спалось так хорошо.

39

Шальные пули

В бьорнстадском автосервисе тем утром никого не было, поэтому его хозяин пил кофе и читал газету в гараже чуть дольше обычного. Его прозвали Хряком, потому что много-много лет назад он играл в хоккей, как бешеный кабан, но когда он что-то чинил, его здоровенные ручищи неожиданно становились ловкими и справлялись с любыми мелочами. Поэтому народ привозил сюда не только машины, сюда тащили все: снегоходы и газонокосилки, кофеварки и даже самогонные аппараты. Последние два года, после смерти его жены, люди стали приходить чаще – так они показывали, что беспокоятся о человеке, который не очень-то любил слушать, что ему нужна чужая забота.

Его сын, Бубу, был в ледовом дворце. Он работал помощником тренера основной команды, и иногда отцу приходилось довольно глубоко залезть под капот, чтобы со стороны не было видно, что он так много думает о том, как гордилась бы сыном мать. Младшие сестры Бубу тоже, как смогли, справились с горем, они снова смеялись и уже не задавали столько вопросов. Сегодня они играли дома с друзьями.

Теему знал об этом, он слишком уважал Хряка, чтобы явиться к нему на глазах у детей: они имеют право верить, что их отец никак не связан с такими людьми, как он.

– У тебя что, отпуск? – крикнул он из сада.

Хряк поднял голову. Они пожали руки. Хряку было за сорок, он никогда не входил в Группировку Теему, но и дружбы с ним не стыдился. Когда у него умерла жена, первым, конечно, пришел и предложил свою помощь друг детства Петер, но сразу за ним пришли парни в черных куртках. Они починили Хряку крышу, перекрасили дом, а когда Хряк зашивался с детьми, приходили в течение нескольких недель и посменно дежурили в гараже. Такое не забывается. Он улыбнулся Теему и кивнул на полупустую парковку:

– Здесь никто не чинит машины за неделю до лосиной охоты. У половины потом прострелена крыша, потому что они нажираются и гоняют по лесным дорогам, забыв, что держат в руках ружье…

Теему засмеялся:

– В этих лесах гибнет больше птиц от шальных пуль, чем лосей от прицельной стрельбы.

Хряк тоже захохотал. Местные охотники любили травить такие шутки друг с другом, но ни за что не потерпели бы их от других. Ни Хряк, ни Теему никогда не пошли бы в лес с человеком, который не умеет обращаться с собственным ружьем. Охотник должен слепо доверять не только тому, кто идет с ним рядом, но в первую очередь тому, кто идет у него за спиной.

– Кофе будешь?

– Давай.

Они пили кофе. Болтали понемногу о снегоходах и хоккее. Две чашки спустя Хряк наконец спросил:

– Так. И что же тебе нужно?

Видно было, что Теему почти стыдно, но только почти.

– У меня к тебе одна просьба. Можешь не делать, если не хочешь…

– Это твои приятели меня просят или ты?

– Я.

– Тогда ты сам знаешь, что я не откажу.

Теему благодарно кивнул. Потом указал на один из немногочисленных автомобилей, стоявших на улице:

– Можешь дать мне эту машину?

40

Угрозы

Лев снимал маленький домик неподалеку от высокого забора автосвалки. Люди, которые на него работали, жили в вагончиках внутри ограждения. Он был их начальником, поэтому не мог быть их другом, – эта небольшая дистанция требовалась им, чтобы выплескивать свое недовольство за его спиной. Лев предлагал непростую работу, и соглашались на нее тоже люди непростые.

– Лев! ЛЕВ! – крикнул один из работников, выйдя из-за ограды.

Он постучал в дверь дома, Лев раздраженно открыл:

– Да?

– Какой-то хрен в костюме приехал! Похож на легавого! – сказал работник на одном из многих языков, которыми худо-бедно владел Лев.

Он выглянул за дверь: у въезда на автосвалку действительно стоял человек в костюме. Вид у него был перепуганный.

– Это не легавый, – пробормотал Лев и сходил за курткой.

Мужчина в костюме нервно ждал его, но Лев, запирая дом, явно не торопился.

– Да? – сказал он, подойдя лишь совсем близко.

– Э… я… кажется, здесь должна быть моя машина? Я оставлял ее в автосервисе в Бьорнстаде, а когда позвонил утром узнать, можно ли забрать ее, мне сказали, что кто-то ее уже забрал и просил передать, что она… здесь.

Лев настороженно огляделся.

– «Кто-то» забрал твою машину и привез сюда?

– Да, да, так мне сказали.

– Кто?

– Механик в автосервисе.

– В Бьорнстаде?

– Да.

Лев не спускал взгляда с человека в костюме.

– Что за машина?

– Черная… – кашлянув, вымолвил человек в костюме.

Лев сухо кивнул.

– Окей. Идем поищем, да? – сказал он, приглашая мужчину пройти за забор.

– Нет… нет, ничего страшного, я могу прийти позже, я… – задыхаясь, выговорил человек в костюме, но Лев не отступался:

– Пошли. Не бойся. Мы не убийцы и не воры, хотя ты наверняка слышал про нас обратное, да?

Попасть на свалку можно было только через один вход, забор был высокий, с камерами наблюдения, внутри пахло гарью. Лев протопал по свежевыпавшему снегу, мужчина в костюме семенил за ним. Им повстречался здоровый мужик с густой бородой и в тоненькой футболке, Лев вполголоса дал ему инструкции на языке, который «хрен в костюме» не смог опознать. Мужик исчез в вагончике, и Лев повел посетителя дальше в обход дальнего конца свалки. Она была больше, чем могло показаться со стороны, тем не менее посетитель в костюме увидел лишь малую часть того, что действительно скрывалось внутри.

– Нашел? – спросил Лев, когда они дошли до конца забора, миновав ряды покореженных машин и груды неопознаваемого металлолома.

Мужчина испуганно покачал головой. Глаза Льва сузились, шея напряглась. Из вагончика снова вышел мужик в футболке.

– Здесь кто-то был ночью? Сигнализация не срабатывала? – спросил его Лев.

Мужик в футболке мрачно покачал головой. Лев обернулся к человеку в костюме:

– Какая твоя работа?

– Простите?

– Кем работаешь?

Мужчина громко сглотнул.

– У меня похоронное бюро в Бьорнстаде.

Лев подошел ближе.

– Расскажи, что он сказал, да? Тот, кто тебе звонил. Он сказал, чтобы ты забрал свою машину здесь?

Вздрагивая на каждом слоге и мотая головой, мужчина ответил:

– Нет, нет, нет, он назвал… ваше имя. Он сказал: «Она стоит у Льва».

Лев уже тронулся с места.

– Жди здесь, да?

Мужчина в костюме подчинился. Лев вышел со свалки, дошел до дома, дверь была распахнута, хотя Лев не сомневался, что запер ее, уходя. На кухонном столе стоял пустой пивной стакан из бара «Шкура», рядом лежали ключи от машины. Лев выглянул в окно на маленький сад позади дома, часть досок забора отсутствовала: здесь, должно быть, побывало много людей и работали они невероятно быстро. Так ему давали понять, что они – повсюду, что они достанут тебя где угодно и когда захотят. Это была нешуточная угроза. Теему шутить не любил.



В саду у Льва был припаркован катафалк.

41

Драка

Потом мы, конечно, услышим сотню версий того, что случилось, – все разные, смотря кого спрашивать, и большинство воспоминаний будет не о том, что произошло, а о том, какие у кого были ощущения от этого. А ощущения были такие, будто все конфликты, пережитые двумя городами за пятьдесят лет, вспыхнули разом. Поэтому поди разберись, что из этого планировалось, что стало местью, а что случайностью. В итоге все в этой истории так крепко переплелось, что достаточно было потянуть за тончайшую ниточку на одном ее конце, чтобы с другого конца разошлись швы на наших ранах. Однако кто бы эту историю ни рассказывал, кто какую бы сторону ни занимал, все сходились в одном: перемирию между Бьорнстадом и Хедом – если оно когда-то и существовало – сегодня определенно наступил конец.

Когда Тесс и ее братья входили в ледовый дворец, в дверях была давка, изнутри доносились недовольные возгласы. В глубине души Тесс это предвидела. Но скажи она об этом отцу, тот настоял бы и вошел с ней, и тогда хаоса уж точно было бы не избежать. Поэтому Тесс решила, что справится сама. И зря.

Она потащила братьев к раздевалкам. Детская команда «Бьорнстада» только что закончила тренироваться и уходила с площадки, хедская детская команда готовилась выйти на лед. Родители обеих команд дергали своих детей: одни совали экипировку, другие выхватывали. Тесс с братьями пришлось прокладывать себе путь локтями – не потому, что народ чего-то ждал и выстроился в очередь, а потому, что именно сегодня множество людей одновременно решили обозначить границы своей территории. И проблема, как всегда, была не столько в детях, сколько в родителях – те стояли, сбившись в кучки, со своими термосами и корзинками, делая вид, будто не понимают, что мешают хедским игрокам, хотя, очевидно, всё прекрасно понимали. «Как можно так себя вести по отношению к детям, когда у тебя у самого дети?» – подумала Тесс, но тут кто-то что-то закричал, кто-то кинул что-то в голову Тюре, и тот заплакал. В следующий миг несколько игроков из «Хеда» начали что-то скандировать, а бьорнстадские родители истерично заголосили.

– Тюре, что случилось? Что СЛУЧИЛОСЬ? – закричала Тесс сквозь весь этот шум и уцепилась за Тобиаса и Теда, чтобы не потерять их в толпе.

Толчея вдруг усилилась, родители все больше свирепели, Тюре перепугался насмерть. Тесс попыталась взять его на руки, но не смогла, так как держала две сумки, его и свою, взрослые натыкались на нее, и, почувствовав, как подгибаются ноги, она закричала – за каких-то две секунды ее охватила настоящая паника. Но вдруг среди всего этого скопления тел откуда ни возьмись появилась огромная, как лопата для уборки снега, рука и вытащила ее, Тюре и сумки на поверхность.

– Идем! – сказал обладатель руки, молодой человек с веселой круглой физиономией, и потащил за собой Тесс с мальчиками и всех детей в красной форме, которых вылавливал по дороге.

Раздвигая толпы родителей, как шторы на окне, он провел детей в раздевалку. Тесс задыхалась от усталости и бешенства. Она посмотрела на молодого человека и отметила два обстоятельства: 1. Перед ней великан. 2. На великане зеленый спортивный костюм.

– С вами все в порядке? – спросила Тесс братьев.

Мальчики кивнули. Тюре был напуган, Тобиас злился, а Тед восхищенно глазел на великана.

– Я тебя знаю! Ты Бубу – да?

Великан гордо покраснел, решив, что слава о его хоккейных достижениях докатилась аж до самого Хеда.

– Ага…

– Ты знаешь Амата, да? Он здесь? У вас тренировка? – перебил его Тед, подпрыгивая на месте от возбуждения.

Великан так смутился, что Тесс стало его жаль. Взглянув на нее, он сказал:

– Нет, точнее, не уверен, Амат вряд ли сегодня придет. К тому же основная команда теперь тренируется в другое время, сегодня у нас сбор только поздно вечером…

– А можно остаться посмотреть? – спросил Тед.

– Ты что, рехнулся? – воскликнул Тобиас. – Остаться СЕГОДНЯ, чтобы смотреть тренировку «БЬОРНСТАДА»?

Тесс виновато посмотрела на Бубу:

– Спасибо за помощь. И от моих братьев тоже, просто они глуповаты и не умеют выразить свою благодарность. Ты… ты нас спас.

Великан так быстро и так густо покраснел, что вынужден был опуститься на колени перед Тюре, лишь бы снова не встретиться взглядом с Тесс. Ему казалось, его лицо вот-вот воспламенится.

– Все в порядке? – спросил он малыша. – Не обращай внимания на этих идиотов, я их всех вышвырну отсюда, окей? Не все в Бьорнстаде такие, клянусь, в этом ледовом дворце полно добрых людей, которые о тебе позаботятся, так что не бойся, хорошо?

– А идиоты пусть катятся в жопу! – ответил Тюре, и они с Бубу сделали хлопнулись ладонями.

– ТЮРЕ! – рявкнула Тесс, и Бубу расхохотался.

Он встал и, бегло взглянув на нее, сказал:

– У меня в семье тоже есть младшие дети.

– Это заметно, – сказала Тесс с восхищением и одновременно с сочувствием.

Бубу растерянно почесал подбородок. Он был на три года старше Тесс, но чувствовал себя младше; он никогда не видел таких глаз, как у нее, Тесс смотрела на него так, что было не понять, то ли она его сейчас отругает, то ли засмеется. Бубу открыл рот, но голос его дрогнул:

– Если… в общем, если Амат появится, я познакомлю его с твоим братом. А если тебе или ВАМ что-нибудь понадобится, то просто свистните, я всегда тут, вернее, я, может быть, буду в кафетерии, но меня… меня… – заикаясь, выговорил он.

– Тебя… легко найти? Потому что ты пять метров в вышину и семь в ширину? – подколол его Тобиас, за что удостоился от сестры пинка по лодыжке.

– Спасибо еще раз! – сказала Тесс. – Правда, спасибо!

Бубу улыбнулся и кивнул, глядя в пол.

– Мне очень стыдно за этих придурков. Но мы не все… такие, – заверил он.

– Мы тоже, – ответила она.

Оба чувствовали, что это неправда.

В ледовом дворце по-прежнему было много народу, но за несколько часов все успокоились: сперва дети, потом родители. Площадку разделили между командами одного возраста: Тед со своими тренировался на одной половине, мальчики из Бьорнстада на другой. Потом была очередь Тюре и семилеток и, наконец, Тобиаса и пятнадцатилетних ребят. После хоккеистов лед заняли фигуристы. Выходя на лед, Тесс велела Тобиасу:

– Отведи Теда и Тюре в раздевалку, и не вздумайте лезть в драку! После моей тренировки сразу едем домой!

Через две минуты после этого Бубу стоял в кафетерии и расплачивался за мороженое, когда кто-то прибежал туда и заорал:

– Бубу, там драка, полная жесть! Это та чокнутая девчонка начала!

Все произошло так быстро.

О том, что случилось в тот день, расскажут много разных историй, но ни одна из них не будет полностью правдивой. Например, в Бьорнстаде многие предпочтут опустить такую деталь, что, когда сестра и трое братьев вошли в ледовый дворец, кто-то бросил в голову Тюре крышку от бутылки, а кто-то крикнул вслед Тесс: «ХЕДСКАЯ ШЛЮХА». Тесс схватила Тюре, чтобы его не затоптали, и попыталась схватить Тобиаса, чтобы он не полез в драку, с трудом поймала обоих, но это не помогло, поскольку в коридоре было полно подростков из Хеда. Кто-то из них начал громко скандировать кричалку, и скоро ее подхватили все. Когда эта история прозвучит в Хеде, рассказчики подозрительно часто будут опускать одну подробность, а именно: что это была та самая кричалка «Бьорнстад – насильники!», которую скандировали фанаты «Хеда» два года назад, когда всплыла правда о Кевине и ненависть между болельщиками клубов достигла своего апогея.

Многие в Хеде «забудут» упомянуть и о том, что в коридоре у раздевалок под фотографией Рамоны стояли зажженные свечи и что через пару часов после того, как на входе произошло первое столкновение, один мальчик из Хеда пнул свечу ногой. А многие бьорнстадцы, в свою очередь, опустят ту часть истории, где мать мальчика из бьорнстадской команды схватила семнадцатилетнюю тренершу фигуристок из Хеда, когда та выводила своих девочек на лед, так как, по убеждению бьорнстадской мамаши, сейчас было не их время. Нашла кого хватать, засмеются в Хеде. Ведь это Тесс, дочь Ханны и Йонни. Фитилек у нее, может, и подлиннее, чем у братьев, но пороха на том конце столько, что мало не покажется. В Бьорнстаде заохают и скажут, что эта самая Тесс толкнула бьорнстадскую мамашу. А в Хеде скажут, что мамаша схватила ее первой и что Тесс просто вырвалась, а мамаша потеряла равновесие и шлепнулась на пятую точку. В Бьорнстаде будут утверждать, что в то же самое время пятнадцатилетний брат Тесс Тобиас выскочил из раздевалки и опрокинул все свечи под портретом Рамоны. В Хеде скажут, что он просто услышал, что на его сестру напали, выбежал защитить ее и не заметил свечей.



Говорят, историю пишут победители, но в этой истории победителей нет.



Узнав, что творится внизу, из кафетерия прибежал Бубу, очистил коридор от машущих руками подростков и попытался, насколько возможно, раскидать зеленых и красных в разные стороны, хотя сильнее всего он беспокоился не за них. После самого первого столкновения в ледовом дворце кто-то сделал несколько телефонных звонков, и вскоре на короткой стороне трибуны собралась горстка чернокурточников. Приехали только самые молодые ребята из Группировки, мальчики на побегушках, но Бубу знал: те, что постарше и поопаснее, тоже недалеко – на расстоянии одной эсэмэски. Бубу опасался, что если сюда нагрянет еще и Теему со своими парнями, то тут камня на камне не останется.

– Пойдем, лучше уйти отсюда, – торопливо сказал он Тесс, и она увидела по его глазам, что он боится не за себя.

– Тоббе! Тед! Тюре! – крикнула она братьям и потащила их за собой через весь ледовый дворец на парковку, одновременно строча сообщение отцу: «Тренировка закончилась раньше. Можешь забрать нас прямо сейчас?»

Она понимала, что про драку лучше не писать, – однажды она уже допустила такую оплошность, когда ей было двенадцать и ее позвали на день рождения. Тогда Йонни приехал в компании еще шестерых пожарных и с таким видом, как будто готов был прибить любого, кто только посмотрит на нее. Тяжело дыша, Тесс повернулась к Бубу – вид у него был смущенный, как будто это он во всем виноват. Тесс чуть не рассмеялась.

– Здорово ты… всех разнял, – сказала она. – И никого при этом не ударил.

– Я не очень хорошо дерусь. Я просто здоровый, и все, – застенчиво улыбнувшись, ответил Бубу.

– Это здорово. Мне не нравятся люди, которые хорошо дерутся, – сказала она.

Бубу не знал, куда деть глаза, поэтому чуть не крутанулся вокруг своей оси, чтобы не встретиться с Тесс взглядом. Заметив Тобиаса, у которого под глазом темнел здоровенный фингал, он протянул ему свое мороженое, чтобы тот приложил его к больному месту. Это многое говорило о Бубу: человек, сумевший остановить драку, не уронив мороженое. И более того: человек, отдавший свое мороженое младшему брату Тесс, – мороженое, которое обожает больше всего на свете.

– Как глаз? – спросил он.

– Нормально, – в бешенстве пробормотал Тобиас.

– А кулаки? – спросил Бубу с легкой улыбкой, моментально слетевшей с лица, как только он поймал свирепый взгляд Тесс.

– Адски болят, – слабо улыбнулся Тобиас.

– Я говорила тебе не лезть в драку! – прошипела Тесс.

– Это ТЫ полезла в драку, а я прибежал тебя спасать! – огрызнулся Тобиас.

Тед стоял молча, глядя на вход в ледовый дворец. Все хедские вышли на парковку. В дверях собрались одетые в зеленое подростки, они кричали: «ХЕДСКИЕ ШЛЮХИ!» – и другие, еще более грубые слова. Видно было, что они с радостью накинулись бы на Тобиаса и довели до конца начатое, но только не в присутствии Бубу.

– Лучше тебе вернуться, – сказала Тесс, завидев микроавтобус: Йонни ехал так, как будто только что его угнал.

– Точно? Я могу… – начал Бубу.

– Поверь: я боюсь не того, что будет с нами, когда приедет папа, а того, что он устроит в ледовом дворце, если мы немедленно не увезем его отсюда, – ответила Тесс.

Она была права. Если бы не ее талант убеждения и испуганные взгляды Тюре, то отец, схватив первый попавшийся предмет, расправился бы с каждым, кто поднял руку на его детей. Йонни был втрое тяжелее Тесс, но дочери все же удалось сдержать его. Она отчетливо прочла в его глазах то, что случается с некоторыми мужчинами, когда их охватывает ярость, – неспособность разглядеть в других людях людей, и решила поэтому воззвать к единственному его качеству, которое было сильнее агрессии: к инстинкту защитника.

– Папа! ПАПА, ПОСЛУШАЙ!!! Мы должны увезти отсюда всех хедских детей, их надо увезти домой, пока не случилось что-то более страшное, ты меня слышишь? Ты должен позаботиться обо ВСЕХ детях!

Плечи Йонни наконец опустились. Он поглядел на испуганных, растерянных детей в красных спортивных костюмах, стоящих группками на парковке. Рядом собрались и взрослые – тренеры и родители, они были напуганы не меньше, чем дети. Йонни посмотрел на ледовый дворец. Вход в него заслонял бьорнстадский парень лет двадцати, с круглым добрым лицом и таким мощным телосложением, что казалось, он один сдерживает толпу одетых в зеленое идиотов. Йонни взял телефон, обзвонил коллег, и вскоре из леса, одна за другой, показались хедские машины.

Неизвестно еще, чем бы все это закончилось, но Тесс и Йонни, не дав никому из мужчин выскочить из машин и даже подумать о драке, затолкали детей на задние сиденья и заставили водителей уехать обратно. Парковка быстро опустела. Йонни с детьми уезжали последними. Тесс включила Брюса Спрингстина и положила на папину руку свою. В зеркало она видела Бубу, он все так же стоял в дверях, и ни один человек не смог протиснуться мимо него. Но помешать бьорнстадцам сделать несколько звонков не мог даже он.

Всю дорогу до границы между Бьорнстадом и лесом Йонни, Тесс и мальчики молчали. Солнце не успело толком взойти, как сразу снова стало темно, дни становились короче, но несмотря на темноту, в сумерках отчетливо проступили силуэты людей. По обе стороны дороги стояли полтора десятка мужчин в черных куртках, все с закрытыми лицами, кроме Теему. Он заглянул в микроавтобус, когда тот проезжал мимо. Йонни никогда с ним не разговаривал, но, конечно, прекрасно знал, кто это, как знали все в Хеде, – этим человеком пугают детей, когда те идут на дерби. Теперь и Теему знал, кто такой Йонни.

Когда Йонни въезжал в лес, мужчина, стоявший рядом с Теему, в качестве последнего привета кинул в микроавтобус стеклянную бутылку, которая разбилась о заднюю дверь. Тесс и Тед подскочили на месте, Тюре заплакал, но Тобиас даже бровью не повел.

– А я что говорил? Нас тут все ненавидят! – констатировал он.

А потом откинулся на подголовник и закрыл глаза. Через две минуты он уже храпел. Мама обычно говорила, что это главный талант Тобиаса: засыпать когда угодно и где угодно. Точь-в-точь как отец.

42

Вратари

Фрак говорил по телефону с муниципальными политиками, когда услышал о драке в ледовом дворце. Он сразу поспешил туда, но народ уже разошелся. Хедские уехали домой, конфликт рассосался так же неожиданно, как начался. Несколько отцов из детской команды «Бьорнстада» все еще ошивались в ледовом дворце, рассказывая друг другу, что они сделают, если кто-нибудь из «этих» посмеет сунуться сюда еще раз, – но это была ерунда, чешущие языками мужики большой опасности не представляют. Ближе к началу тренировки основной команды вахтер выставит их за дверь, и они пойдут домой бахвалиться и строить из себя крутых перед тенями и собственными воспоминаниями. Фрак неприкаянно бродил по ледовому дворцу, сам не зная, чего ищет, потом сел на самом верху трибуны, глядя, как тренируется основная команда, и все думал, думал. Круги у него под глазами были похожи на пятна от газировки на замшевой куртке – обычно он умело скрывал свое беспокойство, но сегодня у него это выходило настолько плохо, что вахтер, проникшись сочувствием, поднялся к нему с бумажным стаканчиком по-настоящему плохого кофе и сказал:

– Выше нос, Бэмби! Чего нюни распустил? Будто здесь никто никогда не дрался.

Фрак ослабил галстук, и складки на толстой шее расправились.

– Нет. Нет. Но сейчас все по-другому. На кону стоит большее.

– Ого, тогда выходит, что слухи в кои-то веки не врут? Значит, это плохо скрытая правда? Политики опять хотят объединить клубы?

Фрак даже не пытался ничего отрицать, это было бессмысленно.

– Речь не о том, чтобы объединить клубы, а том, чтобы закрыть один из них. Либо «Хед», либо «Бьорнстад».

– Но нас-то вряд ли закроют? У них ведь даже ледового дворца нет?

– Дворца нет, ты прав. К тому же у нас все спонсоры и команда сильнее, – кивнув, ответил Фрак, но без малейшей уверенности в голосе.

– Но?.. – вставил вахтер.

Фрак застонал:

– Но в деле замешаны политики, а они божий дар от яичницы отличить не смогут! Раньше они ныли, что у нас нет денег, теперь же, когда у нас есть деньги, их смущают «хулиганы». Они боятся, что если нам достанутся все ресурсы Хеда, то между болельщиками начнутся стычки. Поэтому они обратились в рекламное агентство и предложили закрыть ОБА клуба, а вместо этого открыть в Бьорнстаде НОВЫЙ клуб, с другим именем!

Вахтер чуть не поперхнулся своим кофе.

– То есть что же получается… Ни «Хеда», ни «Бьорнстада» не будет? Ничего глупее я в жизни не слыхал!

– И что, как ты думаешь, я им сказал? Я миллион совещаний с этими чурбанами отсидел, чтобы хоть как-то их урезонить и спасти этот клуб; так вот, я ПООБЕЩАЛ им, что никаких стычек больше не будет! И о чем я сегодня узнаю́? Что здесь сегодня творилось черт-те что, а Теему и его гопники стояли в лесу и кидали бутылки в машины с детьми! Что я теперь им скажу, а?

Вахтер долго стоял молча. А потом, рассмеявшись, воскликнул:

– Ты от МЕНЯ, что ли, ждешь ответа?

Нет, конечно. Фрак просто пытался думать, а думать вслух ему порой удавалось лучше, поэтому он приподнял стаканчик с кофе и сказал:

– Это не твоя головная боль. Спасибо за кофе. Он, как всегда, отвратительный. Как там команда?

Вахтер покачал головой из стороны в сторону и пробормотал:

– Без Амата? Цаккель придется подобрать ему хорошую замену, иначе нам только и останется надеяться что на вратаря!

Взглянув на площадку, Фрак подумал, что с ним трудно не согласиться. Если в прошлом сезоне они и могли на кого надеяться, кроме Амата, так это на девятнадцатилетнего парня на воротах. Полгорода даже не знало его имени, поскольку все привыкли называть его «Зазубами». Если бы кличка была ему не по душе, никто бы ее, разумеется, не узнал, но Зазубами, похоже, ничего против нее не имел. Немногословность и талант снискали ему симпатию бьорнстадской публики, а это было немало, учитывая, что он пришел на место Видара, который вырос на стоячей трибуне рядом со своим братом Теему. Да еще Зазубами был из Хеда. Он сменил команду, когда Видар погиб, попав под машину. В «Хеде» тогда его не ценили, теперь же охотно променяли бы на половину основной команды – только бы он вернулся. Ничто не вызывало у Фрака такого злорадства, как этот их промах, – в спорте всегда найдутся самоуверенные мужики, считающие, что могут еще в раннем детстве определить звездное будущее игрока, но хоккей может ввергнуть нас в шок, когда ему заблагорассудится.

– Да, с таким вратарем кто хочешь победит, – согласился Фрак. – Парень – скала!

Вахтер сунул под губу такой здоровенный комок снюса, что непонятно было, как он вообще помещался в коробочке.

– Да, за все эти годы чудиков на воротах было хоть отбавляй, но этот – чемпион. Молчит как рыба, даже когда они выигрывают, как будто и не радуется вовсе. Играет так, будто внутри его одна большая… темнота.

– С лучшими всегда так, – ответил Фрак, как будто даже не удивился.

– Думаешь? – ответил вахтер.

Фрак следил взглядом за вратарем на льду.

– Петера дома наказывали за пролитое молоко. Беньи не смел никому сказать, что он голубой. Амат – сын уборщицы в спорте для мажоров. Внутри у всех лучших игроков – темнота, поэтому они и становятся лучшими: они думают, она исчезнет, стоит им выиграть побольше матчей…

Интересно, подумал вахтер, кого имел в виду Фрак – игроков или себя самого? Однако вслух ничего не сказал. Интересно, назовет ли он и Кевина в том же ряду? Но снова промолчал. Вместо этого, похлопав Фрака по плечу, произнес:

– Не дрейфь, Бэмби, ты наверняка выкрутишься из этой истории с политиками. Ты же всегда находишь какое-нибудь решение!

Фрак сидел один, чувствуя на своих плечах груз ответственности за все вокруг. Он прекрасно умел изображать уверенность в себе, но сегодня она дала сбой. Борьба за ресурсы в этом лесу никогда не прекращалась, политики уже многие десятилетия поговаривали о том, чтобы закрыть один из клубов, но принять идею о закрытии обоих клубов и открытии вместо них нового было намного труднее. «Разве ты не этого хотел?» – удивленно спросил его сегодня один из политиков, и Фрак едва удержался, чтобы не швырнуть трубку о стену. «Я хотел, чтобы вы закрыли “Хед”, а не нас!» – рявкнул он, на что политик ответил: «А в чем, собственно, проблема? У вас просто будет новый клуб, можешь болеть за него. Вот уж не думал, что ты такой сентиментальный!» Хорошо, что они с Фраком в тот момент говорили по телефону, потому что иначе в стену полетела бы не трубка, а сам политик. Сентиментальный? Да Фрак здесь всю свою жизнь прожил, играл за один и тот же клуб, всю жизнь строил один и тот же город. Если не испытываешь чувств к какому-то конкретному месту на земле, то и живи, твою мать, где угодно. Сентиментальный? Все, чего он достиг в жизни и чем действительно гордился, так или иначе было связано с «Бьорнстад-Хоккеем». Если они сменят название его клуба, они уничтожат его как личность. Он им этого не позволит, он будет драться до последнего, а поскольку времени придумать гениальный план у него не было, он придумал план попроще.

После тренировки он подошел к борту и, дождавшись, когда Зазубами выйдет с площадки, с широченной, во все лицо улыбкой предложил парню подвезти его до Хеда.

– Волнуюсь, как ты до дома доберешься, – заверил он.

Зазубами ничего не сказал, но наверняка сразу понял, что дело не в этом.

43

Братья

Йонни и Ханна всю ночь просидели на кухне, ссорясь так, как могут ссориться только родители маленьких детей: очень яростно, но очень тихо.

Ханна, конечно же, сердилась, что Тобиас полез в драку, но ничуть не меньше ее злило то, что Йонни не разделяет ее эмоций. Йонни злился на Бьорнстад, утверждая, что Тобиас полез в драку, потому что защищался, словно это все оправдывало. Но в глубине души Ханна больше всего, пожалуй, бесилась оттого, что чувствовала его правоту.

Вернувшись из Бьорнстада, Йонни и другие пожарные два часа простояли в гараже, потягивая пиво и заглядывая под капот микроавтобуса. Естественно, они ничего не чинили, но смотрели на двигатель так строго, как будто хотели его урезонить. Ханна охотно бы посмеялась над ними, если бы не слышала, о чем они говорят, – она и раньше была свидетелем таких разговоров. В Хеде шутили, что местную пожарную команду набрали прямо в ледовом дворце, но в этом была только доля шутки, потому что большинство действительно все детство играли вместе и пожарная часть стала для них очередной спортивной раздевалкой. Ссорясь с одним пожарным, ты ссорился со всеми. Ханна нередко подкалывала Йонни, что тот до смерти боится любых перемен: предпочитает есть одну и ту же еду, пить одно и то же пиво, сидеть в одном и том же кресле, на что Йонни ворчал – радуйся, мол, люди, которые не любят перемен, и жен не меняют, – на что Ханна презрительно фыркала: «Давай сходим в “Овин” и посмотрим, кто из нас получит больше предложений?» – и Йонни замолкал. Но правда заключалась в том, что Ханна точно так же не любила перемены, ведь если ничего не нужно менять, значит, все работает. Ей важно доверять своим коллегам в больнице точно так же, как Йонни – своим. Нужно доверять соседям, потому что те присматривают за их детьми, и нужно доверять друзьям детства – кому еще позвонишь, если что-то стряслось? Если они защищают тебя, ты должен защитить их. Ханна не дура, она первой готова была признать, что Йонни, может, и полон предрассудков и ведет себя порой как ретроград и консерватор, но он тоже бывает прав. Иногда он тоже на правильной стороне.

Так что это была самая худшая ссора. Когда обе стороны понимали друг друга.

– Проследи, чтобы твои приятели держали себя в руках и не натворили глупостей… – прошептала Ханна, склонившись над кухонным столом.

Йонни тотчас вспыхнул – Ханна даже опешила.

– Мои приятели? Это мои приятели должны держать себя в руках? Ты знаешь, что, когда началась драка, один из отцов из команды Тоббе позвонил в полицию? И знаешь, что они ему сказали? Они сказали, что не могут никого прислать, если нет пострадавших, что у них нет на это ресурсов! Драку начали взрослые, Ханна. Взрослые! Стоит в лесу появиться одному-единственному браконьеру, как они присылают пятьдесят полицейских с автоматами, а наших ДЕТЕЙ, значит, можно обижать безнаказанно?

Йонни даже кружку с кофе спокойно держать не мог. Ханна всегда говорила, что девяносто процентов друзей его детства полные отморозки и у большинства из них дети тоже играют в хоккей. Если эти отморозки усомнятся в том, что общество способно защитить их детей, то они защитят их сами, и помоги господи тем, кто окажется по другую сторону.