Мужчина нагло хозяйничал в картотеке: вытаскивал с полки стеллажа карточки пациентов, разглядывал и ставил их на место.

– Что это вы тут делаете? – осведомилась Варвара Ивановна и приблизилась к нарушителю.

– Минуточку… – проговорил он озабоченно. – Ага, вот она, Ванина карточка…

– Что значит – минуточку? – процедила Варвара. – Кто вас уполнома… уполномочивал здесь хозяйничать? Немедленно покиньте помещение! И карточку поставьте на место!

– Я сказал – минуточку! – Мужчина повернулся к ней и пристально посмотрел.

От его взгляда Варваре стало страшно, по-настоящему страшно.

Прежде она боялась только двух вещей: пауков и начальства. Страх пауков был у нее врожденный, бессознательный, начальства же она боялась вполне осознанно и рационально.

Но этот взгляд напугал Варвару гораздо сильнее.

Она просто похолодела и затряслась, как будто в теплом помещении регистратуры температура упала до минус тридцати градусов. И привиделось вдруг Варваре Ивановне, что идет она зимней ночью по огромному заснеженному полю, мороз крепчает и начинается сильная метель. И нет в округе на ближайшие двадцать километров ни одного дома, да что там – сарая с прохудившейся крышей и то нет. И негде спрятаться от ветра и снега. И силы ее слабеют, и вот уже опускается она на снег, и через несколько минут заметает ее с головой. И знает Варвара Ивановна, что сейчас заснет и не проснется никогда и найдут ее тело не скоро. А может быть, и совсем не найдут, потому что никто не ходит здесь ни зимой ни летом. Разве что через несколько лет пастух, гоняя свое стадо, наткнется на выбеленные солнцем ее кости.

– Что… что такое… – пролепетала она и открыла рот, чтобы закричать.

Но странный мужчина поднес палец к губам и вполголоса сказал:

– Не надо!

Варвара Ивановна послушно закрыла рот и вжалась спиной в стеллаж с карточками, а мужчина подошел к ней вплотную и вдруг приложил к лицу ватный тампон, смоченный какой-то остро и неприятно пахнущей жидкостью. Варвара вдохнула – и тут же в глазах у нее потемнело и она сползла на пол.

Очнулась она от доносящегося откуда-то издалека раздраженного голоса:

– Безобразие! Сколько можно ждать? Я буду жаловаться!

Варвара Ивановна встряхнула головой, открыла глаза и удивленно огляделась. Она лежала на полу между стеллажами. Тут же, совсем рядом, валялись несколько растрепанных карточек и серый катышек свалявшейся пыли.

«Надо сказать начальнице, что Анна Федоровна плохо подметает», – привычно подумала Варвара.

Анна Федоровна была уборщица, и у Варвары с ней были постоянные трения.

«А вообще, почему я оказалась на полу, и что я здесь делаю?» – проступила в ее голове следующая мысль.

– Мне, наконец, выдадут карточку? – снова донесся до нее раздраженный голос.

И тут Варвара Ивановна вспомнила, что пошла за карточкой для женщины в малиновом вязаном берете, но потом с ней случилось что-то крайне неприятное и унизительное. И к этому был как-то причастен невзрачный мужчина в мятой поношенной кепочке и старомодных очках с толстыми стеклами… или без очков? Здесь ее воспоминания путались, и что конкретно с ней произошло, Варвара Ивановна не могла вспомнить.

– Безобразие! – снова раздался голос. – Вы что там, уснули?

– Минуточку… – пробормотала Варвара Ивановна, поднялась, держась за стеллаж, собрала рассыпанные карточки и с одной из них вернулась к окошечку.

Дожидавшаяся ее дама от возмущения сравнялась цветом со своим беретом, а протянув руку за карточкой, стала еще краснее и заверещала как резаная:

– Что вы мне даете?!

– Как – что? Карточку! – раздраженно ответила Варвара.

– Какую карточку? Посмотрите, что вы мне всучили!

Варвара Ивановна всмотрелась в надпись на обложке карточки и с удивлением прочитала: «Журнал учета обработки помещения регистратуры средствами для уничтожения крыс и бытовых насекомых».


Ашурбанипал ходил по просторным покоям, как ходит пленный лев по клетке в царском зверинце. Но сейчас в нем с трудом можно было узнать ассирийского царя. Еще недавно могучий, полный сил и воли, он казался старым и больным. Лицо его было бледно, выкрашенная хной борода висела клочьями, темные глаза потухли, вместо воли и силы в них светилось отчаяние. Царь заламывал руки, как брошенная женщина, и восклицал полным скорби голосом:
– Богам и людям, живым и мертвым делал я только добро! Богатые жертвы приносил я в храмы великих богов – Ашшура и Эа, Иштар и Шамаша, Энлиля и Дамкины. И вавилонского бога Бэла-Мардука не забывал я почтить своими дарами. Строил я новые города, копал новые каналы, чтобы подданные мои не знали нужды и голода. Почему же боги покинули меня? Почему они наслали на мою душу болезнь, и горе, и сердечную скорбь? Почему не прекращается смута в стране Аккад? Почему те, кого я приближал к себе, те, кого осыпал своими милостями, ополчились на меня? Почему те, кто приносил мне клятвы верности, изменили своему слову? В горе и печали провожу я свои дни, и смерть моя не за горами! Боги, за что мне это? Я чту вас, как положено благочестивому мужу, – не оставьте же и вы меня в этот страшный час! Да увижу я свет надежды! Да вернется ко мне счастье!
– Доколе ты будешь стенать и плакать, владыка? – обратился к нему Шамш-уд-Карам, последний из военачальников, сохранивший верность своему царю. – Вытри свои слезы, заглуши свои стоны, надень боевые доспехи и возьми в руки меч своих отцов! Вражеские полчища приближаются к столице – но Ниневия окружена мощными стенами, воины твои сильны и многочисленны, в кладовых твоих обильные запасы. Мы выстоим перед любым врагом, соберем силы и сокрушим нечестивых! Боги не оставят нас своей милостью!
– Я слышу твои слова, – ответил ему Ашурбанипал. – И благодарен тебе за верность, но чувствую, что боги отвернулись от нас. Слишком долго солнце светило на нашем небосклоне, слишком долго наше оружие было победоносным. Боги капризны, как женщины, сердце их переменчиво, они не хотят долго даровать счастье одному…
– Боги любят победителей! – оборвал его жалобы военачальник. – Будь таким, как прежде! Будь великим царем, победителем воинов, завоевателем стран! Возьми в руки меч, выйди к своему войску, пусть солдаты увидят своего прежнего владыку!
– Ты прав, мой верный Шамш-уд-Карам! – Ашурбанипал хлопнул в ладоши, и тут же вбежали два черных невольника, послушно вытянулись у дверей.
– Принесите мне боевые доспехи, – приказал им царь. – Принесите мне меч моего отца! Умастите мою бороду благовониями, облачите меня, как подобает облачаться великому царю перед великим сражением!
Через час на дворцовый балкон вышел прежний Ашурбанипал – могучий воин и великий государь.
Площадь перед дворцом была заполнена солдатами. Меченосцы и копейщики, лучники и пращники стояли под ослепительным солнцем полдня, ожидая, что скажет им царь.
Ашурбанипал обвел свою армию властным взглядом и проговорил могучим, зычным голосом:
– Верные мои солдаты! Вы шли под моими знаменами в далекие страны – и эти страны покорно ложились к нашим ногам. Все были покорны нам, все платили дань: Элам и Сирия, Урарту и Манну, Ликия и Халдея. Все страны, все народы трепетали перед мощью ассирийского оружия. Даже гордый египетский фараон склонял перед нами голову, просил нашей помощи, нашего снисхождения. Увы, времена изменились. Те, кто платил нам дань, посмели поднять на нас руку. Те, кто клялся нам в верности, изменили своему слову. – Царь перевел дыхание, и голос его снова взлетел над площадью: – Но мы не отступим, мы вернем себе былую славу! Изменники горько пожалеют о своем вероломстве, мятежники сложат перед нами свое оружие! Боги наших отцов вернут нам свое расположение! Боги любят сильных – а мы сильны! Боги любят верных – а мы верны им, верны священным заветам наших отцов! Я – Ашурбанипал, царь ваш, верну прежнюю славу Ассирии!
– Слава царю! – крикнул рослый копейщик, и сотни голосов подхватили за ним:
– Слава царю!
– Теперь, славные мои воины, разойдитесь по стенам великой Ниневии, займите места на ее башнях и бастионах. Скоро враг появится под ее стенами, но мы будем готовы. Пусть каждый лучник держит свой лук натянутым, пусть каждый пращник приготовит камни и снаряды для своей пращи, пусть каждый копейщик и меченосец будет настороже! Пусть глаза ваши будут зоркими, а руки могучими! Враг не сломит нашу силу, не ворвется на улицы великой Ниневии!
И снова по площади пронеслись дружные крики:
– Слава царю, слава великому Ашурбанипалу!
Командиры отрядов выкрикивали отрывистые команды, и воины один за другим покидали площадь.
– Ты сказал хорошую речь, повелитель! – почтительно проговорил Шамш-уд-Карам, выходя из тени. – Твои солдаты услышали ее и преисполнились веры в победу. И я услышал твою речь, услышал прежнего великого царя.
– Хорошо бы, чтобы боги тоже услышали мои слова, – ответил Ашурбанипал и ушел с балкона.

Большой и могучий город Ниневия. Мощные стены окружают ее двойным рядом, высокие зубцы башен возвышаются над ними. А еще с трех сторон вокруг этих стен вырыты глубокие рвы, с четвертой же стороны протекает полноводная река Хуцур.
Вавилонский царь Навуходоносор выехал на обширную равнину во главе своего войска и увидел впереди стены Ниневии. Рядом с ним на белом коне гарцевал его союзник, мидийский царь Киаксар. Царей окружала свита придворных и военачальников, позади двигались вавилонские и мидийские войска. Восточнее, поднимая над равниной облака пыли, мчались нескончаемой вереницей скифские всадники.
– Вот она, Ниневия, город крови, логово львов! – проговорил Навуходоносор, приподнимаясь в стременах. – Нелегко нам будет одолеть эти стены, нелегко будет сломать шею гордого ассирийского льва! Но сделать это нужно: пока стоит Ниневия, ни Вавилон, ни Мидия не будут свободны.
– Ты говоришь правду, царь! – отвечал ему мидийский повелитель. – Нелегко будет одолеть эти стены, но за ними нас ждет огромная добыча. Несметные сокровища собрали ассирийские цари в своем городе – и все это достанется нам…
– Не забывай о скифах! – поморщился Навуходоносор. – Эти варвары, как всегда, потребуют себе самое лучшее.
– Но ты знаешь, царь, варвары хороши тем, что их легко обмануть. Варвары любят все яркое и блестящее, и им неведома поговорка: не все то золото, что блестит…
– Подожди, царь! – отвечал мидянину Навуходоносор. – Мы с тобой делим шкуру неубитого льва. Прежде мы должны подумать о том, как нам сокрушить логово этого льва, Ниневию.
Вавилонский царь повернулся к своим военачальникам и проговорил:
– Вы видите перед собой средоточие зла, столицу ассирийцев. Вы видите ее стены, ее укрепления. Как нам следует поступить, чтобы сокрушить Ниневию?
– Я считаю, – начал первым старый халдейский генерал Адад-ишкун, – я считаю, что нам следует сосредоточить наши силы и нанести главный удар на северо-восточной части укреплений. Эта часть Ниневии соседствует с холмами, и стены там наиболее уязвимы.
– Я слышу тебя, – сдержанно кивнул Навуходоносор. – Есть ли у кого-то другие предложения?
– Дозволь сказать и мне, государь! – проговорил старец, с трудом державшийся в седле.
Навуходоносор почтительно поклонился ему:
– Говори, Энну-Иддин! Ты – святой человек, твоими устами говорит сам господин наш, Бэл-Мардук – поэтому мы все слушаем тебя, как слушали бы самого бога!
– Я всего лишь старый жрец, – отвечал царю Энну-Иддин. – Но мне случалось бывать в Ниневии. Высокие стены окружают ее, сильные воины сторожат ее ворота. Ниневия – логово львов, могучий колосс, кажется, что его трудно сокрушить. Но у этого колосса глиняные ноги…
– О чем ты говоришь, мудрый старец? – спросил Навуходоносор, поскольку жрец замолчал, о чем-то думая. – Что ты называешь глиняными ногами Ниневии?
– Высокие стены окружают Ниневию, – повторил старец. – Мало этого: с трех сторон выкопаны глубокие рвы. Но с четвертой стороны протекает полноводная река Хуцур. Ассирийцы считают ее неприступной, и с этой стороны стены не так высоки, и обороняют их не так надежно. Хуцур – полноводная река… весной, когда тают льды в северных горах, но сейчас ее воды стоят не так высоко. Если мы подойдем к городу с юго-востока и захватим плотины, мы сможем отвести воды Хуцура в каналы и рвы, русло реки обнажится, и мы сможем по нему ворваться в город. Только прежде нужно начать штурм с другой стороны, с северо-востока, как и предлагал тебе опытный в боях Адад-ишкун. Ассирийцы будут отбивать этот штурм и не заметят наших приготовлений.
– Ты, как всегда, поражаешь меня своей мудростью, Энну-Иддин! И правда, твоими устами говорит сам господин наш Бэл-Мардук! Твой план хорош, и именно так мы поступим! Ты, Адад-ишкун, возьми полк халдейских меченосцев и начни штурм северо-восточных укреплений. Бар-лахун с отрядом лучников и копейщиков захватит плотины – там не должно быть большого гарнизона. Возьми с собой сильных нубийских рабов – пусть они под твоим присмотром перекроют плотины и отведут воды Хуцура. А большая часть наших войск и войска наших союзников будут наготове, и как только русло реки обнажится – они пойдут по речному дну и ворвутся в Ниневию.

Ашурбанипал следил за ходом сражения с самой высокой башни.
Он видел, как вавилоняне подтаскивают к стене тараны, как они ритмично бьют в стену окованными медью бревнами. Сверху атакующих поливали горячей смолой, обстреливали из луков и пращей. Вавилоняне падали, но на их место приходили другие, прикрываясь щитами и плетенными из тростника циновками.
Ассирийцы сделали вылазку, чтобы уничтожить вражеские стенобитные орудия, – но как только отряд меченосцев вышел из ворот, на него налетела скифская конница, таившаяся в глубоком овраге, и меченосцам пришлось отступить, понеся большие потери.
Скоро в стене возник большой пролом, и в него тут же хлынули вражеские солдаты.
Но сразу за проломом на них обрушилась ассирийская пехота. Здесь, в узком пространстве за стенами, непобедимая скифская конница не могла развернуться, и ассирийцы отбили атаку, и тут же тысячи рабов принялись заделывать пролом.
– Атака отбита! Они не смогут прорваться здесь, государь! – проговорил, поднявшись на башню, верный Шамш-уд-Карам. – У нас хватит людей, чтобы остановить их.
Военачальник был покрыт пылью и кровью и тяжело дышал.
– Ты сказал, что они не смогут пробиться здесь? – спросил Ашурбанипал. – Значит, где-то в другом месте смогут? Скажи, верный друг, что тебя беспокоит?
– Меня беспокоит, что я вижу под стенами слишком мало врагов, – ответил воин.
– Странно! Обычно мы беспокоимся, когда врагов слишком много…
– Ты не понял меня, государь. Навуходоносор привел с собой вавилонское войско, и мидян Киаксара, и скифов. Это должна быть огромная армия, но я ее не вижу. Я боюсь, что вавилоняне задумали какую-то хитрость.
– Может быть, остальные просто выжидают? – предположил Ашурбанипал.
– Посмотри, царь! – воскликнул вдруг Шамш-уд-Карам. – Посмотри на реку!
Ашурбанипал отвел взгляд от пролома в стене и взглянул на Хуцур. Река на глазах мелела, словно какой-то великан выпил ее воду.
– Хуцур мелеет, как он не мелел даже в самую сильную засуху… – беспокойно проговорил военачальник и вдруг схватился за голову: – Что происходит? Я знал, что вавилоняне что-то задумали! Они захватили плотины и отвели воды реки! Скорее, к речным воротам!
Он бросился прочь с башни, даже не испросив разрешения царя, вскочил на коня, на ходу раздавая приказы, и поскакал по узким городским улицам туда, где река Хуцур входила за городские стены.
Но было уже поздно.
Ашурбанипал, к которому вернулась было надежда, в ужасе смотрел, как по обнажившемуся дну реки в город мчатся непобедимая скифская конница и закованные в медь отряды мидян. Защитники речных ворот продержались недолго, и скоро на улицах Ниневии началась кровавая вакханалия.
Ашурбанипал, царь Ассирии, недавно еще владыка мира, понял, что часы его сочтены, жизнь его кончена, он обречен.
Ему оставалось только одно: умереть достойно, не дать варваром надругаться над ним и его близкими.
Он вошел в просторные покои, где недавно принимал царей и послов отдаленных стран, взял алебастровый сосуд с драгоценным душистым маслом и вылил это масло на парчовые занавеси и обивку трона. Затем снял со стены пылающий факел и поднес его к промасленной парче.
Ткань вспыхнула, пламя перекинулось с нее на кипарисовые стропила, и вскоре церемониальные покои пылали.
Ашурбанипал воззвал к богам и бросился в огонь.
Скоро весь царский дворец был охвачен пламенем. Но и на улицах Ниневии творился настоящий ад. Скифы и мидяне убивали всех подряд – мужчин и женщин, стариков и детей. Улицы были завалены трупами, в канавах вместо воды текла кровь. Вырвалась наружу ненависть, веками копившаяся против надменных ассирийцев, властителей мира, и их логова Ниневии.
На плоской крыше неподалеку от речных ворот стоял худой, изможденный старик в изодранном, покрытом пылью рубище – пленный иудей, много лет назад пригнанный в Ниневию вместе с тысячами своих соотечественников.
– Горе городу кровей! – говорил он, наблюдая за кровавой расправой. – Весь он полон гнусного обмана и преступлений, грабежа и разбоя! Жестокое хлопанье бича и скрип колес, ржание коня и грохот стремительно мчащейся колесницы. Несется конница, ярко сверкает меч… тысячи убитых, и грудами лежат трупы на твоих улицах. Всюду трупы, о трупы спотыкаются ноги идущих. Это наступила расплата за многие блудодеяния твои, Ниневия, красивая лицом распутница, искусная в волшбе и чародействе. Блудодейством своим поражала ты народы, волшебством своим покупала племена, но вот он наступил, день расплаты!
И еще один человек наблюдал за побоищем с холма неподалеку от городских стен – Навуходоносор, царь Вавилона.
Он стоял в окружении своих военачальников, которые рвались вперед, как почуявшие кровь гончие.
– Подождите, – говорил им царь, – пусть всю кровавую работу сделают за нас варвары – скифы и мидяне. Для них ассирийцы – старые враги, ненавистное племя, Ниневия – вражеский город, жителей которого следует безжалостно истребить. Для нас же ассирийцы – братья: мы говорим на одном языке, молимся одним богам. Если мы примем участие в резне, боги могут разгневаться. Нет, мы немного выждем, а когда резня утихнет, мы войдем в город и возьмем свою часть добычи.

Когда вавилонские отряды вошли в город, резня на улицах Ниневии уже сама собой утихала, как утихает буря, насытившись разрушениями. Скифы и мидяне утолили жажду крови, утолили давнюю ненависть к ассирийцам и вспомнили, что куда важнее завладеть своей частью несметных сокровищ ассирийской столицы. И теперь бородатые степные кочевники и гордые мидийские воины ходили по улицам огромного города, отыскивая богатые дома, обшаривали их в поисках золота и серебра. Если им удавалось застать хозяев дома – их подвергали страшным мучениям, чтобы выпытать, где спрятаны деньги.
Не найдя сокровищ, варвары от злости поджигали дома – и вскоре в разных концах Ниневии полыхали пожары. Со всех сторон доносились вопли раненых и искалеченных ассирийцев, из дыма и пламени выскакивали косматые скифы, похожие на демонов ада.
Навуходоносор ехал по уцелевшим улицам во главе отряда отборной конницы. Он направлялся к царскому дворцу, ибо знал, что именно там находятся главные сокровища Ашурбанипала.
Однако, когда они выехали на дворцовую площадь, величественное здание уже догорало.
– Это не страшно, – проговорил один из приближенных вавилонского царя. – Я знаю, где Ашурбанипал хранил свою казну: в подвалах западного крыла.
– Отправляйся туда с доверенными людьми, – приказал ему Навуходоносор. – Возьми человек пятьдесят, с конями. Вынесите столько золота, сколько сможете. Но только смотрите – не попадитесь по дороге скифам или мидянам, наши доблестные союзники не должны знать, что мы их опередили.
– Слушаю и повинуюсь, повелитель! – вельможа низко поклонился. – Мы вывезем золото в кувшинах из-под вина, никто ничего не заподозрит.
Отобранные воины отправились за сокровищами, а Навуходоносор с оставшимся отрядом отправился к воротам Иштар.
Там, на расчищенной от обломков и трупов площади, его уже ждали мидийский царь Киаксар и главные вожди скифов.
– Приветствую вас, мои друзья! – воскликнул Навуходоносор, подъезжая к союзникам. – Великую победу одержали мы сегодня! Наши потомки навсегда запомнят этот день, день, когда была сокрушена Ниневия, город зла, город крови! Много лет ассирийцы притесняли и грабили все племена и народы, и вот сегодня они получили воздаяние за все свои злые дела!
– Вы, вавилоняне, как всегда, пришли последними! – раздраженно проговорил мидийский царь.
– Тем самым вам досталась самая большая честь! – возразил Навуходоносор. – Кроме того, не забывайте, что это мы придумали отвести воды реки и ворваться в город по ее руслу. В противном случае осада города затянулась бы на долгие дни, может быть, даже на месяцы. А еще вы первыми вошли в город и вам досталась большая часть сокровищ…
– Добыча не так велика, как мы рассчитывали, – вступил в разговор один из скифских вождей.
– Так ищите лучше, – вавилонский царь пожал плечами. – Мы завтра же уйдем из Ниневии, а вы можете перерыть ее по камешку. Здесь должны быть несметные сокровища. Ассирийцы хитры, они хорошо спрятали свое золото.
– Мы его найдем! – проговорил скиф. – Но кстати о сокровищах: мы договаривались, что в благодарность за помощь ты отдашь нам священный камень, кровь бога. Пришло время выполнить это обещание.
– Я никогда не отказываюсь от своих обещаний, дорогой друг! – Навуходоносор поспешил успокоить скифа. – Но ты же понимаешь, что я не взял с собой святыню. Я не хотел подвергать ее опасностям военного похода. Она хранится в Вавилоне, в его главном святилище – Эсагиле. Приглашаю вас, великие вожди скифского племени, в свой город. Там я устрою для вас великий пир, достойный вашей доблести, и передам вам священный камень, Звезду Вавилона.
– Мы приедем, как только завершим здесь свои дела. Жди нас не позднее полнолуния.


С утра позвонила Света Скворцова и сказала, что все в порядке, главный редактор подписал договор на перевод. Те две главы, что Юля послала на пробу, очень всех устроили: хороший перевод, видно, что человек старается, душу вкладывает. И она, Светлана, под эту марку выпросила у главного аванс побольше и даже сумела протолкнуть его в бухгалтерии, так что скоро деньги придут.

– Света, ты гений! – со слезами в голосе воскликнула Юля. – Не знаю, как тебя благодарить!

– Это ты у нас гений, – хмыкнула Света. – Главный очень уж тебя нахваливал.

– Вообще, как у вас там обстановка? – спросила Юля так, для разговора.

Выяснилось, что обстановка нормальная: директор занят своими проблемами, на работе бывает редко, и всем заправляет главный, а он мужик вполне вменяемый. Директор же похоронил жену (кстати, из сотрудников на похороны никто не ходил кроме главного и теток из бухгалтерии), а после его начали осаждать женины родственники. Понаехали из провинции, выгребли все Александрины цацки и вещи забрали все, включая белье и чулки. Заявили права на ее машину и еще на что-то.

Все это директор рассказал главному за рюмкой коньяка. Кстати, раньше он этим делом не злоупотреблял, но теперь, сказал, совсем достали его эти родственнички. Хорошо хоть квартира до свадьбы была куплена, а то и жилья бы его лишили. Вообще, по наблюдениям сотрудников, директор стал меньше похож на козла и больше на человека.

– А что насчет наезда на Александру? – заикнулась Юлия.

– Никого не нашли. Никто эту машину толком не видел, номера не запомнил, как их найти-то? – вздохнула Света.

Юлия промолчала. Она-то знала, кто насмерть задавил Александру. Разумеется, те самые люди Ледокола, как выяснил Иван. Убили Александру, чтобы не болтала попусту, не называла имени любовника Ирины. Но что толку сообщать об этом в полицию? Кто Юле поверит? Да и не хотела она вмешиваться, пускай Иван сам разбирается с любовником своей жены.

На этой здравой мысли она повесила трубку и переключилась на собственные проблемы.

– Ежик, идем на лечебную физкультуру к Анечке! У нас праздник, скоро денег заплатят!

К Анечке Ежик был согласен – она веселая, музыку включает, на детей никогда не кричит.

Когда они ушли, Иван с удивлением прислушался к себе. Казалось бы, его положение хуже некуда: ни жилья, ни работы, ни денег, да еще висит, как дамоклов меч, обвинение в убийстве. Откуда же какая-то неопределенная, смутная радость в душе? Откуда это чувство, что в его жизни случилось что-то хорошее?

Ну, ясно – он с волнением ждет, когда вернется домой Юля с мальчиком! Он осознал вдруг, что привязался к этой несчастной, измотанной, но удивительно мужественной девушке и ее больному, но такому славному ребенку. У Ивана было такое чувство, будто у него наконец появилась семья. Странно, с Ириной он ничего подобного не испытывал. Он ее, конечно, любил, но не было между ними такой внутренней теплоты…

Додумать эту мысль Иван не успел, потому что в квартиру позвонили.

Он бросился к двери, подумав, что вернулась Юля с мальчиком – забыли что-то или вообще решили не ходить, но тут же сообразил, что у Юли есть ключи.

Неужели его все же вычислила полиция? Да не может быть, эти орали бы на лестнице, в дверь колотили.

Осторожно, стараясь не шуметь, Иван подошел к двери и посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стоял невзрачный пожилой человек самого безобидного вида – сутулый, бледный, в дешевых очках с толстыми стеклами. В руке у него был блокнот с какими-то вложенными в него квитанциями, который незнакомец уныло разглядывал, видимо, проверял адрес.

Сверившись с блокнотом, он еще раз позвонил.

Иван убедился, что на площадке кроме этого безобидного старика никого нет, и спросил:

– Вы к кому?

– Я из Энергонадзора, – ответил тот. – Показания счетчиков сверяю. Откройте мне, пожалуйста.

Иван не спешил открывать, и старичок жалобно вздохнул:

– Мне еще тридцать адресов обойти надо, и везде так – кто не открывает, а кого вообще нет дома… откройте, а то еще раз приходить придется…

Решив, что от этого старика никакой беды не будет, Иван открыл дверь. Тот вошел, снова вздохнул:

– Вот спасибо! С утра по лестницам хожу… у вас хоть лифт есть, уже легче… где у вас счетчик?

Иван показал на металлический шкафчик и открыл его. Старик записал на листок цифры, поставил пометку и, повернувшись к Ивану, протянул ему свой блокнот и шариковую ручку:

– Спасибо, теперь распишитесь вот здесь!

Иван нашел графу, где стояла галочка, наклонился к блокноту, чтобы поставить свой автограф… и тут произошло что-то совершенно непонятное.

Безобидный старик, вместо того чтобы отдать ручку, необыкновенно быстро шагнул Ивану навстречу, поднес ручку к его шее и ткнул за ухом. Иван почувствовал легкий укол. Он хотел возмутиться, оттолкнуть странного старика и даже начал понимать, что с ним случилось непоправимое, как его вдруг охватило странное безразличие, апатия, сонливость. Веки стали тяжелыми, словно налились свинцом, и Иван начал сползать по стене.

В следующую секунду его глаза закрылись, и он уже не видел, как невзрачный пожилой человек удивительно преобразился. Он стал выглядеть значительно моложе, а движения его сделались быстрыми и точными. С неожиданной силой он подхватил огромного Ивана, взвалил себе на плечо и, быстро протащив по коридору, свалил на пол посреди кухни.

Затем он отправился в комнату Ивана, надел тонкие резиновые перчатки и быстро, профессионально обыскал помещение. Впрочем, это было нетрудно: вещей у Ивана практически не было, так что странный человек очень скоро нашел то, что его интересовало, – паспорт Ивана. Затем достал из кармана жестяную коробку из-под чая, положил паспорт в эту коробку и убрал в прикроватную тумбочку. По его прикидкам, в этой жестяной коробке паспорт не должен был сгореть при взрыве и пожаре.

Закончив с этим, «старичок» снова отправился на кухню, убедился, что Иван крепко спит, и немного поколдовал с газовой плитой. Вскоре через испорченный вентиль с негромким шипением потекла невидимая струя. В кухне резко и неприятно запахло газом. Киллер задержал дыхание и вернулся в прихожую. Здесь он огляделся, вывернул лампочку из висевшего над дверью бра, вместо нее ввернул другую, специально им подготовленную. Теперь, когда кто-нибудь вернется домой и включит свет в прихожей, – произойдет короткое замыкание и взорвется кухонный газ, который к тому времени заполнит квартиру.

При этом взрыве погибнут и Иван, и эта самая мать-одиночка. Но паспорт Ивана уцелеет, и его найдет полиция, которая приедет на место взрыва. То-то они обрадуются, обнаружив человека, которого давно разыскивают по обвинению в убийстве!

А то, что погибнет женщина, – это хорошо: не будет лишнего свидетеля, который мог бы запутать дело своими показаниями. Да и все равно ее нужно было убрать – слишком много знает, крутится вокруг, мешает…

Киллер еще раз огляделся, убедился, что все подготовлено в лучшем виде, протер шкафчик со счетчиком и дверную ручку и вышел из квартиры. На лестничной площадке снял резиновые перчатки и покинул дом неторопливой, чуть прихрамывающей походкой, соответствующей его возрасту и внешнему виду – сутулый пенсионер, замотанный безденежной и унылой жизнью.

Выйдя на улицу, киллер свернул в переулок, куда выходили окна Юлиной квартиры, подошел к подъезду шестиэтажного жилого дома и принялся нажимать одну за другой несколько кнопок домофона. Наконец ему ответил заспанный мужской голос:

– Чего надо?

– Откройте дверь. Я заказное письмо принес.

– Какое еще письмо? – недовольно проворчал мужчина. – Ничего не знаю!

– Ну ладно, тогда я его обратно отнесу, сами придете получать. Только учтите, мы сегодня до трех работаем, а завтра у нас нерабочий день…

– Хорошо устроились! А кому хоть письмо?

– Адрес ваш указан, а фамилия неразборчивая. То ли Шумилов, то ли Томилин…

– Может быть, Корнилов?

– Вот-вот, точно, Корнилов! Вы дверь откройте, я в ящик письмо брошу, а то вам придется самому идти, а мы сегодня только до трех…

– Ладно, ладно, я это уже слышал! Заходи!

Раздался щелчок, и дверь открылась.

Киллер проскользнул в подъезд, поднялся на лифте на верхний этаж и потом прошел по лестнице еще один марш. Там располагалось окно, из которого хорошо просматривались окна Юлиной квартиры. Сел на подоконник и приготовился к ожиданию.

В его профессии ожидание было самым частым времяпрепровождением, и он умел ждать, как никто другой. Впрочем, по его прикидкам, ожидание не должно было особенно затянуться.



Иван пошевелился и застонал.

Снотворное, которым свалил его киллер, обычного человека отключает на три-четыре часа, но действие всякого химического вещества на человеческий организм зависит от размеров и веса этого организма, а также от его способности сопротивляться внешним воздействиям. По всем этим параметрам Иван был гораздо выше среднего. Он весил больше ста килограммов, а способность его бороться со всякими вредными воздействиями была просто уникальной. К примеру, он почти не пил, но когда обстоятельства сложились так, что ему пришлось пить на пару с бригадиром сибирских лесорубов, чтобы подписать с ним договор, Иван принял на грудь полтора литра водки и не только остался жив, но на следующее утро вышел на работу.

Поэтому и сейчас он пришел в себя не через три часа, а всего через сорок минут после ухода киллера.

Иван смутно помнил, что предшествовало потере сознания. Ему было плохо, как после той исторической пьянки. Голова трещала, тошнило, и казалось, что в помещении пахнет какой-то гадостью.

Он встал, пошатываясь, напился прямо из чайника тепловатой воды. Запах становился все сильнее и сильнее, и до него наконец дошло, что пахнет газом. Попробовал открыть окно, но раму заклинило, удалось распахнуть только форточку. Высунув в нее голову, он отдышался, задержал дыхание и вернулся к плите. Краны были закрыты, но газ с шипением бежал из трубы. Иван перекрыл общий вентиль и вышел в прихожую. Тут до него дошло, что скоро вернется Юля с мальчиком. Их нужно встретить и предупредить, чтобы не входили в квартиру…

Он рванулся в ванную и сунул голову под холодную воду. Постоял так пять минут, и в голове малость прояснилось. Он вспомнил, как сам впустил в квартиру безобидного старичка и тот ловко ткнул его шприцем, замаскированным под шариковую ручку. А потом, видимо, перетащил на кухню и открыл газ.

Стало быть, теперь люди Ледокола изменили тактику. Они решили убить его, подстроив несчастный случай. Потому что полиции его подставлять опасно – все-таки Иван многое успел выяснить и молчать не станет, все расскажет про обман Бориса. А Ледоколу сейчас подводить Бориса под подозрение никак нельзя, на кону огромные деньги, так что если сделка сорвется – мало ему не покажется. Но Борька, Борька… неужели он виноват в смерти Ирины?

Ладно, сейчас нужно думать, как унести отсюда ноги. И Юлю с мальчиком спасти.

Иван надел куртку и ботинки и вспомнил, что нужно взять документы. Паспорт он с трудом нашел в тумбочке в жестяной коробке из-под чая. Оставшиеся деньги лежали него в кармане, больше никаких вещей не было. Уже открыв дверь, он сообразил, что Юля с ребенком сюда больше не вернется. Про эту квартиру люди Ледокола знают, оставаться здесь опасно. Иван прошел в их комнату, пошарил в ящике стола и выгреб все документы – паспорт, свидетельство о рождении, кучу каких-то бумаг с печатями. Прихватил еще в сумку Юлин компьютер – он ей нужен для работы.

Все еще пошатываясь, как пьяный, он вышел на улицу, вспомнил что Юля с сыном ушли в оздоровительный центр на лечебную гимнастику, и пошел к нему. Через пятнадцать минут он был уже на месте, но, так их и не встретив, растерянно переминался перед входом.

– А ты что тут ошиваешься? А ну, проходи мимо! – прикрикнул на него бдительный охранник.

Иван хотел было возмутиться, но тут случайно увидел свое отражение в стеклянной двери центра. Здоровенный детина с опухшим лицом, растрепанной шевелюрой, кое-как одетый, наверняка прилично поддавший – охранника вполне можно понять…

Пригладив волосы и застегнувшись, он вежливо обратился к охраннику:

– Извини, друг, у меня тут жена с ребенком, я их встретить хотел…

Назвав Юлю женой, Иван почувствовал удивительное волнение, как будто эти слова были или могли стать правдой. Казалось бы, сейчас не время думать о таких вещах, но вот, поди ж ты… Усилием воли он отогнал эти мысли.

– Ты бы сперва проспался… – недовольно проворчал охранник, но тут же смягчился, почувствовав волнение Ивана, и спросил: – Жена, говоришь? А как она выглядит?

– Худенькая такая… и мальчик у нее плохо ходит… Ежик его зовут…

– Так они ушли уже. Точно, ушли.

– Давно? – испуганно переспросил Иван.

– Да уж минут двадцать назад…

Иван развернулся и бегом бросился обратно, мысленно повторяя: «Только бы успеть, только бы успеть! Как я мог с ними разминуться?»

Он сам не заметил, как добежал до Юлиного дома. До него оставалось не больше ста метров. Иван приближался с той стороны, откуда не был виден подъезд, но зато были видны окна квартиры.

И в тот самый момент, когда он поднял глаза к окнам, эти окна вылетели наружу ослепительным пылающим пузырем и посыпались на асфальт тысячами сверкающих осколков. А в следующую секунду прогремел взрыв.



Киллер ждал взрыва – и тем не менее тот прогремел неожиданно. На секунду киллер даже оглох: он смотрел, как вырывается из окон пламя, как падают на тротуар осколки оконного стекла, но ничего не слышал. Потом слух вернулся, он услышал испуганные крики людей, звон стекла, гудение пламени. Чуть позже к этим звукам присоединился вой сирен «Скорой» и пожарных.

Мужчина неторопливо слез с подоконника, неторопливо спустился по лестнице, вышел на улицу и обошел дом, оказавшись перед подъездом. Там уже стояли машины пожарных и «Скорой помощи», толпились зеваки. Киллер легко смешался с этой толпой. Со своей неприметной внешностью он ничуть не выделялся, он вообще умел быть незаметным и не вызывать никаких подозрений.

– Что случилось? – спросил он толстого краснолицего дядьку из тех, кто всегда все знает.

– Теракт, – ответил тот убежденно. – Бомбу взорвали в квартире.

– И жертвы есть?

– Человек десять!

– Мужчина, что вы такое говорите! – резко оборвала его сухопарая женщина лет пятидесяти. – Какие десять! Зачем вы нагнетаете панику? Одна женщина погибла, вон ее выносят!

Действительно, из подъезда вышли санитары с носилками. Киллер не стал проталкиваться к носилкам, не желая привлекать к себе внимание, а развернулся и не торопясь пошел прочь.

Дело сделано.

Женщина убита взрывом. Ивана Чумакова, по-видимому, пока не нашли – в глубине квартиры еще хозяйничал огонь, с ним боролись пожарные. Одно только немного смущало – никто не говорил, что вместе с женщиной погиб ребенок. Но это не принципиально, может, его потом найдут.



Юля вышла из оздоровительного центра, с трудом усадила Ежика в коляску и двинулась к дому. Ежик капризничал, он хотел идти ногами: либо за ручку, либо толкая коляску. Юля представила, как они будут тащиться по улице, запруженной торопящимися к станции метро раздраженными, усталыми после рабочего дня людьми, как все будут натыкаться на них, кто-то чертыхнется, кто-то обругает, кто-то толкнет и не извинится… Как Ежик будет плакать, когда она не выдержит и силой усадит его в коляску, и обязательно найдется какая-нибудь тетка, которая будет смотреть осуждающе – дескать, вот мамаша, обижает больного ребеночка… Нет, сегодня вынести такое она не в состоянии.

– Ежик, мы торопимся, дома походишь, – с тоской сказала она, а потом добавила в озарении: – Зато по дороге купим мороженое.

Ежик прикинул варианты и согласился. И тут прямо рядом с ними остановился автобус.

Идти было не так далеко, но почему бы не проехать остановку, раз уж дверь так гостеприимно раскрылась? Почему бы не сэкономить немного времени и сил?

Парень спортивного вида помог ей внести коляску внутрь, автобус тронулся.

Проехав одну остановку, она выкатила коляску на тротуар. Теперь до дома оставалось всего метров сто, и вдруг перед коляской, словно из-под земли, возникла нелепая и странная фигура. Это была бомжиха в потертой шубе из искусственного меха и бесформенной вязаной шапочке.

Юля попыталась объехать ее, но бомжиха снова перегородила дорогу коляске, быстро огляделась по сторонам и отчетливо проговорила:

– Не ходи домой!

– Что? – раздраженно переспросила Юля. – Да пропусти же меня! Дай пройти!

– Не ходи домой! – повторила бомжиха.

И тут Юля вспомнила и эту бомжиху, и этот тихий, странный голос, совершенно не гармонирующий с нелепой внешностью побирушки. Когда она убегала от двух уголовников, эта бомжиха подсказала код дверного замка. Юля хотела ей что-то сказать, что-то у нее спросить, но когда подняла глаза, той и след простыл.

Она пожала плечами, покатила было коляску вперед… но тут же в голове снова прозвучал тихий, приглушенный голос: «Не ходи домой!»

И ноги Юли словно налились свинцом.

Что же это такое? Не сходит ли она с ума? Вот он, дом! Всего несколько шагов… но ноги не идут, сердце колотится, во рту пересохло от волнения…

– Мама, мамочка! – подал голос Ежик. – Я хочу мороженого! Пожалуйста, ты обещала!

Юля редко покупала ему мороженое в холодное время года: мальчик часто простужался, а при его слабом здоровье это ни к чему. Но раз уж обещала, то нужно купить, а то не оберешься потом криков и слез. Эта просьба дала Юле возможность отложить решение, не идти пока домой…

Неужели она всерьез приняла слова бомжихи?

Ругая себя за глупость, Юля развернула коляску, перешла через улицу и поехала к маленькому круглосуточному магазинчику, в котором продавали самые ходовые продукты, в том числе и мороженое. Ежик долго разглядывал яркие упаковки и, наконец, выбрал сахарную трубочку с черносмородиновым вареньем. Юля расплатилась, выкатила коляску на улицу, подошла к переходу и остановилась, дожидаясь зеленого света.

И вдруг совсем рядом что-то грохнуло, зазвенело, посыпались стекла, на какой-то миг снова наступила тишина, а потом эту тишину разорвали испуганные, возбужденные голоса.

Юля смотрела на свой дом, не понимая, что произошло. Оттуда, где она стояла, были видны подъезд и переулок, куда выходили окна квартиры. И там, в этом переулке, толкались возбужденные люди, показывали на что-то руками. Где-то вдалеке послышались тревожные звуки сирены.

В голове Юли снова прозвучали слова бомжихи: «Не ходи домой!»

Что же происходит? Эта бомжиха второй раз спасла ее?

– Мамочка, – раздался совсем рядом голос Ежика, – что там случилось? Почему все шумят? Почему мы не идем домой?

– А знаешь что, Ежик? – проговорила Юля, разворачивая коляску так, чтобы мальчику не был виден дом с вырывающимися из окон языками пламени, – давай сходим в кафе… посидим, выпьем чаю…

– С пирожным? – недоверчиво переспросил Ежик.

– С пирожным!

– Ур-ра! – Ежик подпрыгнул в коляске.

Юля машинально отметила, что он стал гораздо активнее и бодрее в последние дни. И на занятиях его хвалили. И дома он ходит по коридору, почти не опираясь на перила, сделанные Иваном.

Иван! Юля как вкопанная встала на месте. Когда они уходили, Иван оставался в квартире, сказал, что будет их ждать, обещал по хозяйству кое-что сделать. Что же случилось? Неужели Иван… Отчего взорвалось в квартире? Утечка газа? Не может быть, Иван почувствовал бы запах, проверил бы, он же не старуха в маразме. Неужели его нашли люди этого, как его… Ледокола? Но как они его вычислили? Неужели Юля привела их за собой в квартиру? Неужели Иван погиб при взрыве?

Осознав эту мысль, Юля почувствовала, как в сердце заползает боль. Боль утраты. Она и сама не знала, что успела так привязаться к этому человеку. И Ежик… что она теперь скажет Ежику?

– Мама, что с тобой? – Сын смотрел круглыми, темными от страха глазами. – Тебе плохо?

– Ничего, милый, – чужими непослушными губами выговорила Юлия. – Пойдем в кафе…

* * *

Тамара Степановна слушала сына, и с каждым его словом в душе у нее закипало глухое раздражение, как закипает суп под плотно закрытой крышкой.

– Какого черта ты сдала эту комнату? – бубнил Алексей, расхаживая перед матерью, словно зверь в клетке. – Ну вот что тебе вечно неймется? Что ты во все вмешиваешься?

– А тебе-то что? – огрызнулась женщина. – Моя квартира, что хочу, то и делаю!

– Что?! – вызверился на нее сын. – А то, что мне жить негде! И квартира, между прочим, наполовину моя!

– Ты же жил у этой своей… Верки…

– Лерки! – раздраженно поправил Алексей. – Была Лерка, да сплыла! Я поехал в ту квартиру, а там какой-то козел поселился, говорит, ты ему сдала комнату! В дверь меня не впустил!

– Ну и сдала! – перебила сына Тамара Степановна. – Имею полное право!

– Но зачем?

– А затем, чтобы твоей бывшей жизнь раем не казалась! Затем, чтобы ей насолить! Нашла какого-то алкаша и уголовника и вселила туда – пускай твоей Юльке нервы помотает!

Тамара Степановна вспомнила того жуткого типа, которому сдала комнату, и невольно улыбнулась – до чего же она умная и находчивая женщина! Вся жизнь ее была подчинена одной цели: выжить из квартиры бывшую невестку. Пускай катится в свою дыру, откуда она родом, а то ишь, вздумала – ей с больным ребенком, видите ли, площадь полагается! Не получалось у Тамары Степановны пока, но она женщина упорная, своего добьется. И ведь все сама, все сама, сыночка тоже бог послал охламона – ни ума, ни характера, работы приличной – и то найти не может! Да еще ей все время перечит, нет бы, мать поддержать.

– Алкаша и уголовника? – насмешливо переспросил Алексей. – Просчиталась ты, матушка! Не умеешь ты в людях разбираться!

– Это я не умею? – Тамара Степановна снова стала закипать. – Да видел бы ты его!

– Видел! Еще как видел! Этот твой «алкаш и уголовник» нашел с Юлькой общий язык. Они с ней живут душа в душу, он ей чуть ли не ремонт в квартире сделал! Так что ты ей только лучше сделала, сама в дом мужика привела!

– Что?! – у Тамары Степановны потемнело в глазах. Неужели и правда она ошиблась с тем алкашом? Неужели сама, своими руками помогла ненавистной невестке?

– Так что теперь, матушка, как хочешь, а придется тебе потесниться, – продолжал Алексей мстительным голосом. – Мне жить больше негде, так что я к тебе переселяюсь!

Тамара Степановна раздраженно махнула рукой – пусть переселяется! Долго все равно не выдержит, у нее, Тамары, характер такой, что она, как Баба-яга, всегда против. И чтобы все по ее было. Где уж Алешке ее перебороть! Так что сбежит он от нее через месяц, больше никак не продержится.

Ее сейчас гораздо больше мучило то, что зараза Юлька опять выкрутилась! Нет, она этого так не оставит! Она должна сейчас же ехать на ту квартиру, своими глазами убедиться, что там происходит, и навести порядок – так, как она это понимает!

Не слушая больше сына, Тамара Степановна быстро собралась, оделась и отправилась в путь.

До дома, в котором обитала Юлия с новым жильцом, она добралась меньше чем за час и перед самым подъездом едва не налетела на какую-то бомжиху – потертая шуба из искусственного меха, бесформенная шапочка, обругала ее мимоходом и влетела в подъезд.

Поднявшись на лифте, подошла к двери квартиры.

Звонить не стала – незачем предупреждать заразу! Внезапность появления Тамара Степановна справедливо считала залогом успеха, поэтому открыла дверь своими ключами.

В прихожей было темно и как-то неприятно пахло.

«Развела грязищу!» – подумала Тамара, дополнительно накручивая себя перед тем, как начать скандал.

Она протянула руку к выключателю, нажала кнопку…

И тут что-то вспыхнуло, полыхнуло, затем страшно прогрохотало, и свет померк перед глазами Тамары Степановны.



Иван стоял посреди тротуара, тупо глядя на пылающие окна, на россыпь осколков, покрывающую асфальт, как первый снег, и душу его заполняло глухое, бездонное отчаяние.

Он не успел, не сумел предупредить Юлю, и она погибла. Погибла вместе с мальчиком. Два человека, которые стали для Ивана бесконечно дорогими, погибли по его вине… Он навел убийц на квартиру Юлии, и теперь ни в чем не повинные люди погибли. Да не просто люди, а его близкие.

Теперь ему незачем жить.

Во всяком случае, незачем бороться, незачем прятаться от полиции. Его жизнь утратила всякий смысл.

Иван пошел вперед, не разбирая дороги. Обошел угол дома и оказался перед подъездом. Здесь уже собралась толпа зевак, люди галдели, высказывали самые нелепые предположения. Среди этой толпы он увидел Валентину, разбитную соседку с нижнего этажа, которая при последней их встрече строила ему глазки и прямым текстом зазывала к себе. Она была взбудоражена, глаза горели, грудь вздымалась, когда говорила какой-то сухопарой женщине:

– Это что же выходит? Выходит, это Юлина квартира взорвалась! Ах ты, боже мой! А как же Юлька? А как же мальчик? А как же сосед их? Ах ты, боже мой!

В это время из подъезда вынесли носилки. Иван на целую голову возвышался над толпой, поэтому разглядел покрытое простыней женское тело. И тут в его душе шевельнулась надежда: тело было закрыто только по горло, вокруг лица с кислородной маской рассыпался растрепанный ореол обгоревших волос. Значит, Юля жива? Но где же тогда ребенок?

Валентина же тем временем протолкалась к носилкам и вдруг закричала:

– Так это же не Юля вовсе! Так это же совсем не она! Так это же Тамара Степановна, свекровь ее бывшая!

Иван следом за Валентиной пробился к носилкам.

Теперь он ясно видел, что это не Юля – под простыней громоздилось массивное тело, из-под края простыни свисала толстая рука с набрякшими венами и короткими ярко-красными ногтями, и хотя лицо было закрыто кислородной маской, Иван узнал жабьи черты той тетки, которая сдала ему квартиру.

– А что с ней? – допытывалась любопытная Валентина, теребя за рукав врача «Скорой помощи», который шел рядом с носилками. – А она будет жить?

– Да конечно, будет. – Врач отмахивался от Валентины, как от назойливой мухи. – Она еще легко отделалась. Видно, окно в квартире было неплотно закрыто, поэтому не так сильно рвануло. Ну, оглушило ее маленько, может, сотрясение мозга, полежит недельку-другую и очухается! Организм у нее крепкий!

– Это точно, что крепкий, – вступила в разговор сухопарая соседка. – Откровенно говоря, ее, Тамару-то, никакая холера не возьмет, так что очухается она и будет как новенькая. Полысеет только на время.

В словах женщины слышалось подлинное чувство, но никто из соседей не пристыдил ее, что нехорошо радоваться чужому несчастью, – видно, Юлина свекровь успела многим попортить крови.

– А квартира-то? – не унималась Валентина, которой хотелось получить информацию из первых рук. – Квартира-то как?

– А вот квартира выгорела дотла, – сообщил ей врач. – Считай, голые стены остались…

– А больше там никого не нашли?

– Больше никого… А что? – Врач насторожился. – Там еще кто-то должен был находиться?

– А как же! – закричала Валентина. – Там же жилец ее, которого Тамара привела! Я сама видела, как он шел! Ну, это же надо – такой мужчина пропал!

– Ну, там огонь стеной стоял, так что если только кости остались… – ввернул пробегавший мимо пожарник.

Валентина его уже не слушала – она пробивалась обратно, чтобы поделиться со всеми знакомыми волнующими новостями. И вдруг натолкнулась прямо на Ивана. Она подняла голову и открыла было рот, чтобы заорать, засыпать его вопросами, привлечь внимание, но тут из окна, что было ниже горящей квартиры, высунулся встрепанный мужик и заорал на всю улицу:

– Валька! Чего базаришь? У тебя квартиру заливает на фиг! Пожарные воды не жалеют!

Валентина ахнула и понеслась к подъезду.

Иван тоже пошел прочь.

На душе у него полегчало: Юли с мальчиком не было в квартире, они не пострадали. Даже Юлина свекровь осталась жива, причем благодаря тому, что Иван открыл форточку на кухне и газ уже выветрился.

Но в таком случае где же Юля и малыш? Куда они подевались?



Юлия усадила Ежика за дальний столик, чтобы он не пялился в окна на толпу и дым, на яркие пожарные машины и пожарных в блестящих касках, а сама отошла к стойке. Не глядя ткнула пальцем в пирожное и протянула деньги.

– Принесу! – буркнула появившаяся официантка.

Юля задержалась у окна. У подъезда собралась внушительная толпа, она узнала некоторых соседей. Открылись двери и показались санитары с носилками. Тело было прикрыто простыней, рядом шел врач.

«Иван!» – Юле хотелось закричать, заплакать, завыть в голос.

Иван погиб в горящей квартире, сгорел или задохнулся в дыму – какая разница? Что же теперь будет? Как же они без него?

Сквозь слезы, застилающие глаза, она видела, как к носилкам протолкалась знакомая фигура. Валентина, кто же еще? Вечно в первых рядах. Валька поговорила о чем-то с врачом, затем махнула рукой и пошла в сторону.

– Мама! – крикнул Ежик. – Пирожные принесли!

Юлия почувствовала, что не сможет проглотить ни кусочка. Она села и глотнула чая. Подавившись неожиданно горячим напитком, закашлялась, а когда подняла голову, то увидела, что за окном, не разбирая дороги, бредет кто-то большой, неловко ссутулившись и загребая ногами в огромных ботинках.

– Ваня… Ванечка… – не веря себе, шепотом сказала Юлия, а в следующую секунду сорвалась с места и прилипла к окну. Иван уже миновал кафе, и она застучала в стекло с криками:

– Ваня, Ванечка, мы тут!

– Женщина, вы что хулиганите? – подскочила официантка. – Немедленно прекратите!

Иван никак не мог слышать Юлиных криков, но вдруг остановился, медленно-медленно повернул голову. И широко открыл рот и вылупил глаза, так что Юля невольно засмеялась, до того глупый и забавный у него был вид.

В ту же секунду Иван нагнул голову и бросился на стекло, как бык на корриде набрасывается на тореадора, но в последний момент опомнился и свернул к двери.

Он ворвался в кафе, как вода из прорвавшейся плотины. Юля уже ждала его у входа и, смеясь и плача, повисла на шее.

– Ванечка, – бормотала она, – вернулся… живой…

Официантка застыла столбом у стойки. Иван подхватил Юлю, а она целовала его в нос, в губы – куда придется.

– Дядя Ваня! – послышался крик Ежика.

Он скатился со стула, упав на пол, встал, держась за ножку стола, и сделал неуверенный шаг.

– Дядя Ваня, ты пришел… – с этими словами Ежик сделал еще один шаг.

Потом оторвал руку от стола и еще раз неуверенно шагнул. Зашатался и едва не упал. Юлия уже хотела броситься ему на помощь, но Иван удержал ее.

– Давай, парень, – сказал он, – шагай сюда.

И Ежик пошел. Пошатываясь и расставив руки для равновесия, он перешел помещение кафе и споткнулся о коврик у двери. Но не упал, потому что Иван, не выпуская Юлю, подхватил его другой рукой.

– Все, – сказал он, – больше не отпущу вас. Ни на шаг.

– Слушайте, вы есть-то будете? – отмерла официантка. – Чай небось остыл.

Они так и сели за стол все вместе. Иван одним махом съел пирожное и заказал еще целое блюдо, а также крепкий черный кофе для себя. Ежик сидел у него на коленях и, заглядывая в глаза, запихивал ему в рот кусочки пирожного.