Местечко в районе Эджвер-роуд.

Охота продолжалась.

6

— Ты знаешь, кто я?

Голос проникал в саркофаг точно щупальце. Бернарду казалось, что он чувствует его запах, примешивающийся к запаху рвоты, мочи, пота и страха. Голос обвивался вокруг его тела, а он все не мог унять слезы и хлюпал носом, и в виске, там, куда пришелся удар дубинкой, по-прежнему сидела под корочкой запекшейся крови пульсирующая боль. Голос проникал в темницу, словно глоток свежего воздуха, словно солнечный свет. Бернардом до сих пор владело то счастливое изумление, которое он испытал, когда впервые услышал этот голос.

— Да, — ответил он. — Я знаю, кто ты.

— Хорошо. Пора нам познакомиться друг с другом поближе.

Бернард чувствовал, как воздух в гробнице становится все более спертым. Он чувствовал на себе пустой взгляд черепа, покоившегося в каких-нибудь дюймах от его лица.

— Я давно наблюдаю за тобой, — продолжил тот, что снаружи. — Ты, должно быть, догадывался об этом.

Бернард зажмурился, затем снова открыл глаза — никакой разницы.

— Да, — прошептал он.

— Во время ночных приключений тебе доводилось встречаться с разными людьми. Кое-кто из тех, с кем ты… играл, общался…

— Да.

— Тебе это известно.

Бернард тихо заплакал.

— По правде сказать, у меня такое чувство, будто я тебя уже довольно хорошо знаю. И мне кажется, что и ты меня знаешь, вот только… Только ты не отдаешь себе отчет в том, что знаешь меня. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Ты не признаешь тот факт, что знаешь меня настолько, насколько действительно знаешь.

— Выпусти меня отсюда, — взмолился Бернард, проклиная себя за слабость. Он попытался взять себя в руки, но заплакал еще сильнее.

— За этим я и пришел. — Голос, как дым, заполнял саркофаг. «Самое ужасное в том, — отметил про себя Бернард, — что это все же лучше, чем ничего». Он подсознательно отчаянно цеплялся за этот голос — цеплялся за ту силу, которая могла освободить его. «Только бы он не ушел», — думал он в отчаянии.

— Я хочу вызволить тебя, — продолжал неизвестный. — Это мое единственное желание. Это выгодно мне так же, как и тебе. Возможно, даже больше. Но сначала я должен убедиться, что ты услышал и понял мои слова. Поэтому давай договоримся — ты обещаешь выслушать меня, а я обещаю тебя отпустить. Так будет по справедливости. Ты согласен?

Бернарда била дрожь. Он пытался побороть панику, охватившую его с новой силой. Он не хотел отвечать. Какой смысл в его согласии, если выбора у него все равно нет.

Однако тот, что стоял снаружи, настаивал:

— Так ты согласен?

— Да, да, — раздраженно буркнул Бернард.

— Потому что все, решительно все, что ты знаешь обо мне, рассказала тебе одна особа. И эта особа — поверь — имеет все основания ненавидеть меня. Даже того, что тебе известно, достаточно, чтобы понять: она не может считаться беспристрастным наблюдателем. Ты согласен?

Бернард насторожился.

— Не знаю, — уклончиво сказал он. — Я не знаю.

— Что ж, если ты не знаешь, — раздалось в ответ, — то только потому, что она рассказала тебе далеко не все. Потому, что она не была с тобой так же откровенна, как откровенен с тобой я.

Черт, пронеслось в голове у Бернарда, черт, черт. Он скрестил руки на груди и обхватил ладонями плечи. Он не знал, что сказать. Он всегда думал, что это не важно, что ему все равно. Что ему даже нравится то невысказанное знание, молчаливое понимание, которое существовало между ним и Харпер. Он вырос в Озерном краю, в семье трактирщика. Учился в частной школе в окрестностях Лондона. Даже когда он был совсем маленьким, Харпер часто навещала его. Их беседы были проникновенными и целенаправленными. Она так внятно, так полно, с таким материнским участием рассказывала ему о своей миссии, что он быстро осознал, что это и его миссия по рождению и по праву. Разве с ее стороны было неискренним не произносить вслух того, что он знал и так?

— Мне нечем дышать! — прокричал Бернард и в отчаянии вскинул руки. На подушечках пальцев проступила кровь: он содрал кожу. Он снова бессильно уронил руки. Он лежал и кричал: — Мне нечем дышать!

— Когда я впервые встретил ее, — донесся снаружи бесстрастный голос, — когда я нашел ее, она пропадала. Матери у нее уже не было, отец сидел в тюрьме. Ее жизнь была сплошным самобичеванием. Это она захотела быть со мной, она сама за мной пошла.

— Мне это известно, — еле слышно произнес Бернард.

— Прекрасно. Я рад, что хотя бы это она тебе сообщила. И если я унижал ее, если причинял ей боль, то потому лишь, что она сама этого хотела. Она умоляла меня. Валялась у меня в ногах. Требовала. Падала передо мной на колени. Ты слышишь, Бернард?

Бернард почувствовал острый приступ тошноты. Ему казалось, что сейчас его вывернет наизнанку вместе с кровью, кишками и еще теплившейся в нем искоркой жизни. Зловоние, спертый воздух — все отступало перед миазмами, которые источал этот голос. Они проникали под кожу, холодные и агрессивные. Они смешивались с его собственной жаждой жизни и отравляли сознание. Его тошнило от ласкающего слух яда.

— И вот теперь, — продолжал тот, кто стоял снаружи, — теперь память об этом не дает ей покоя, и она во всем винит меня. Она дает волю самым низменным страстям, а главным злодеем оказываюсь я. Но это… искаженная картина. Она не только лишает меня права защитить свою честь — она лишает этого права тебя. Лишает тебя права признать в себе того, кто похож на меня. Потому что ты похож на меня, Бернард. И тебя это пугает. Ты пытаешься подавить в себе собственное «я». Оно стало для тебя проклятием. Ты предаешься унизительному разврату, чтобы — как бы это сказать? — чтобы оградить себя от подлинных устремлений, от подлинных побуждений своего естества. Это она сделала тебя таким. Она приучила тебя презирать самого себя, презирать в себе того, кто похож на меня. Ты спросишь почему? Да потому что для нее всякая ответственность — бремя, для нее жизнь — это танец, в котором я лишь жалкая марионетка. Все, о чем я прошу тебя, Бернард, это признать вероятность — всего лишь вероятность — существования иного мировоззрения. Мировоззрения, в котором тебе дана свобода. Свобода быть тем, кто ты есть.

Бернард прижал к лицу окровавленные ладони. Ощутил под содранной кожей влажную, пульсирующую плоть. С ним творилось что-то странное, он словно плыл куда-то… Как будто его душа вытекла сквозь поры и, растворившись в зыбкой дымке, вырвалась наружу, туда, откуда лился вкрадчивый голос.

— Мне очень жаль, Бернард, но приходит время — оно приходит для каждого из нас, — когда человек вынужден признать: все то, чему его учили, — ложь, и люди, которых он более всего любил, обманывали его.

…А Бернард уносился все выше и выше.

— Бернард, я тот, кем бы хотел стать ты. Я, святой Яго, твоя неотъемлемая часть. А ты — моя.

7

Небо над Белхем-Грейндж было затянуто черными грозовыми тучами. Южный ветер шумел в голых кронах буков и оставлял загадочные следы на траве, которая, клонясь на ветру, местами казалась более светлой. Эти светлые пятна возникали, кружились и исчезали. Появлялись снова, когда ветер усиливался, и разбегались по окрестным холмам, подобно следам привидений.

София шла уверенным шагом, все дальше и дальше удаляясь от особняка, от буковой аллеи; ей словно хотелось скорее оказаться в открытом поле, подальше от дома. Шторм, на ходу застегивая пальто, с трудом поспевал за нею.

Громыхнул гром, глаза Софии лихорадочно заблестели. На ветру развевались полы ее пальто. Черные волосы разметались и лезли в глаза, в рот. Время от времени София раздраженно смахивала их с лица.

— Мы не должны этого делать, — не останавливаясь, сказала она. — Не должны. Он болен. Ты только посмотри на него. С ним что-то происходит.

— Ты мне будешь рассказывать. — Шторм провел ладонью по лицу — в виске пульсировала боль. — Минуту назад он грозился убить меня.

— Что? София, замедлив шаг, недоверчиво покосилась на него. — Но это же смешно.

— Ей-богу! Он сказал, что вышибет мне мозги.

София фыркнула:

— Он просто пошутил.

— Ну да, он у тебя большой шутник.

София остановилась и повернулась к нему лицом. За буками виднелось правое крыло дома с темными окнами. София скрестила на груди руки. Шторм опешил. «Боже мой, снова этот взгляд, — пронеслось у него в голове. — С женщинами вечно одна и та же история, они постоянно заставляют мужчину чувствовать себя виноватым».

— Не могу поверить, что я позволила уговорить себя, — сказала она. — Неужели ты в самом деле ждешь от меня, что я стану допрашивать этого человека… мучить его вопросами о… о трагедии, которая произошла двадцать лет назад. Тем более теперь, когда он в таком состоянии. Он болен, Ричард.

«Для тебя это тоже было трагедией», — хотел сказать Шторм, но сдержался.

София не спускала с него глаз. Над горизонтом, расколов небосклон, полыхнула молния. Шторм поморщился. Ветер донес до них гулкий раскат грома.

— Так почему бы тебе не спросить у него, что с ним творится?

В глазах Софии отразилось непонимание:

— Что?

— Ну, ты приезжаешь домой, твой отец мрачнее тучи, на нем лица нет, почему бы тебе не спросить его прямо: «Папа, что с тобой? Может, вызвать врача?» Не понимаю, почему ты не можешь спросить его.

София удивленно моргнула, в ее взгляде уже не было прежней непреклонности. Тень сомнения пробежала по лицу.

— Ну-у… я, право, не знаю…

— Нет, я серьезно… ты же сама сказала: только посмотри на него. В чем же дело?

София растерянно переминалась с ноги на ногу.

— Но если он не хочет это обсуждать… То есть если он… не склонен…

— Одно я знаю наверняка — о чем-то он хочет поговорить. Не зря он грозился застрелить меня.

— Нет, этого не может быть.

Висок пронзила острая боль.

— Может, черт побери! — крикнул он, но тут же пожалел о своей несдержанности. От его внимания не мог ускользнуть тот факт, что ему удалось заронить в душе Софии сомнение. Она уже не была так уверена в собственной правоте. Пригладив ладонью волосы, она беспокойно посмотрела по сторонам. Губы ее задрожали. Видеть это было еще мучительнее, чем выдерживать на себе ее пристальный взгляд.

— Что-то здесь неладно, Софи, — тихо сказал он. — И ты должна выяснить, что именно.

— Я уже ничего не понимаю, — прошептала София. — Я совершенно запуталась.

— Послушай. — Шторм подошел ближе. — Харпер не стала бы посылать нас сюда просто так.

— Ах, какое мне дело?

— Ну хорошо, хорошо. Только… — Шторм поднял руку, желая успокоить ее. — Харпер считает, что, выяснив обстоятельства гибели твоей матери, она сможет понять, что замышляет Яго.

— Ах, снова этот Яго!

— Хорошо, хорошо, оставим Яго. Но эти… нехорошие люди, которые убивают твоих друзей…

— Они не мои друзья…

— Ладно, ладно. Но дело в том… У меня такое чувство, что круг сужается. Что они где-то рядом. Возможно, именно этого опасается твой отец. Возможно, он считает, что меня подослали.

София помрачнела. Ее взгляд обжигал его, словно раскаленное железо.

— Ну что ж, — пробормотала она. — Я тоже не знаю этого наверняка.

Низкие тучи сплошной пеленой затянули небо, казалось, сам воздух сделался плотнее, словно налился свинцом. Вдали маячил церковный шпиль, петляло между холмов пустынное шоссе. Ни единый звук не перекрывал шум ветра.

— Ты в это не веришь, — сказал Шторм. — Но тебе легче сказать нечто подобное, чем узнать правду о смерти собственной матери — прямо спросить у отца, как она умерла, и рассказать то, что помнишь сама. Это ужасно, София. — Он перевел дыхание и подставил лицо влажному ветру. — В ваших отношениях все зависит от каких-то дурацких тайн. От того, что вы не договариваете, о чем боитесь спросить. Только по-моему, у вас просто не осталось времени, чтобы продолжать в том же духе.

София сжала лицо ладонями, и Шторм, глядя на нее, вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Мгновенной вспышки ее гнева или раздражения было достаточно, чтобы он вспомнил: общение с ней и ее привязанность к нему — единственное, что еще способно примирить его с жизнью, единственное утешение, которое ему дано. Ее секундного замешательства, смятения было достаточно, чтобы он вспомнил, какая пропасть лежит между ними, вернее, между ним и тем желанным образом, который он нарисовал для себя. Как много смерти им нужно преодолеть, чтобы наконец соединиться.

Нет, не таких призраков искал он в этой стране.

— Зачем ты так со мной? — тихо спросила София. Голос ее казался каким-то чужим. — Если я говорю, что не могу сделать то, о чем ты меня просишь, значит, я действительно не могу. Почему ты все время давишь на меня? И почему это для тебя так важно? Скажи, Ричард.

Она словно заглянула в его мысли. И Шторм знал: в его глазах написан ответ. Его поражение. Его лицемерие и ложь. Все эти разговоры о честности, искренности, о том, чтобы предать гласности все страшные тайны. Только вот сам он так и не нашел в себе храбрости, чтобы сказать ей правду. Сказать ей: «Я умираю. И моя любовь эгоистична, как всякая любовь. Мне нужно, чтобы ты раскрепостила свой разум, чтобы целиком принадлежала мне и чтобы я, умирая, не чувствовал себя одиноким. Мне нужно, чтобы ты порвала со своим прошлым, чтобы я знал, что сделал что-то для тебя, что я оставляю жизнь, которую люблю».

Он протянул руку и погладил ее по лицу. К его изумлению, София не отстранилась. Она доверчиво прижалась к его руке, накрыв ее собственной ладонью. У Шторма разрывалось сердце.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Только выслушай меня, прошу.

— София!

Казалось, ветер принес этот оклик издалека. Оглянувшись, Шторм — за мятущимися ветвями буков — различил неясный силуэт в дверях дома. Это был сэр Майкл.

— София! — снова крикнул он.

София испуганно посмотрела на Шторма. Их взгляды на мгновение встретились. Он хотел что-то сказать, но не смог. Она отвела его руку и, не произнося ни слова, ушла.

Шторм остался один под низкими тяжелыми тучами: в траве то появлялись, то исчезали проделанные ветром дорожки. Спрятав руки в карманы пальто, он с грустью наблюдал за удалявшейся женской фигуркой.

Затем, тяжело вздохнув, обернулся. И увидел то, что все это время было у него за спиной.

Там, за причудливым силуэтом вяза, вставали из тьмы печальные руины аббатства. Полуразрушенная церковная ограда, покосившиеся надгробия старинного погоста. В неверном свете луны, на которую то и дело набегали облака, ландшафт приобретал оттенок нереальности, все было зыбким и грозило растаять как сон.

Шторм застыл на месте.

А потом, словно влекомый порывами ветра, безропотно и покорно пошел через пустошь.

Он шел к аббатству. К его древним могилам.

8

Мистика. Рассказ назывался «Местечко в районе Эджвер-роуд». Автор — Грэм Грин. Хороший рассказ. Он был напечатан в том же самом сборнике, из которого Шторм читал вслух «Черную Энни». Несомненно, именно этот рассказ имел в виду Яго, когда говорил о своем предназначении.

Уже несколько часов Харпер сидела в Лондонской библиотеке, листая подшивки газет двадцатилетней давности. Теперь она точно знала, что следует искать. Или по крайней мере догадывалась. Впрочем, она не могла слишком доверять случайным совпадениям. Совершить ошибку теперь означало бы потерять драгоценное время. Прежде чем сделать следующий шаг, требовалось убедиться в собственной правоте. Поэтому она продолжала неторопливо перелистывать желтые страницы.

Подходил к концу короткий зимний день. В библиотечном зале горели флюоресцентные лампы, окутывая синеватой дымкой высокие стеллажи, длинные столы, склоненную голову Харпер, ее тусклые седые волосы, ее неизменную трость, ее широкополую шляпу, лежавшую возле раскрытой подшивки.

Глаза ее неторопливо скользили по газетным колонкам. И когда она наконец наткнулась на объявление, которое ожидала увидеть, то испытала невероятное облегчение, с души ее словно камень свалился. Она еще не знала, каким образом это поможет ей в дальнейших поисках. И все же найти подтверждение своим догадкам — это уже кое-что. Теперь она знала: в чем-то Яго был таким же, как все, — по крайней мере из его слов можно было понять гораздо больше, чем он сам того хотел.

Название рассказа невольно всплыло у него в памяти, когда он говорил о вдохновившем его событии. Откуда ему было знать, что Харпер ухватится за эту невинную фразу, что она западет ей в душу? До последней минуты она и сама не могла объяснить, почему так произошло. И только теперь, в этом зале, расположенном в цокольном этаже, под призрачным светом флюоресцентных ламп, она поняла почему.

Потому что пресловутое местечко, описанное Грэмом Грином, было не что иное, как кинотеатр. Двадцать лет назад Яго побывал в кинематографе, и именно там на него снизошло озарение, указавшее ему путь. В подшивке Харпер разыскала объявление «Одеон-Синема», что на Черч-стрит, соседней с Эджвер-роуд. Это объявление лишний раз доказывало, что она не ошиблась — озарением, которое вывело его на след «Черной Энни», а затем и других рассказов, Яго был обязан кино.

Однажды, двадцать лет назад, он посмотрел фильм, который назывался «Призрак». Сценарий и постановка Ричарда Шторма.

9

Бернард еще тихо всхлипывал, хотя слез у него больше не осталось. Слезы высохли, а вместе с ними, казалось, высохло все остальное — высох холодный, липкий пот, высохла кровь в жилах. Даже панический страх превратился в нечто неподвижное и только давил на грудь, словно фантастическая горгулья.

И только его рассудок… только рассудок все плыл куда-то, теряясь в зловонных испарениях этого голоса. Голоса Яго.

— Позволь мне спросить тебя, Бернард. Я когда-нибудь причинял тебе боль? Я имею в виду, до сегодняшнего дня, когда мною руководил лишь случай? Причинял ли я тебе лично боль?

— Тот человек… — Бернард с трудом шевелил губами. — Ты… распял его.

— Ах это… — Яго рассмеялся, словно вспомнив что-то приятное. — Я убил не одну сотню людей. И замучил до смерти еще столько же. Это было забавно. Я отдыхал душой. Нет ничего более забавного, чем наблюдать, как страдают другие. Как они прыгают, точно бильярдные шары, кричат, молят о пощаде… О-о, когда-нибудь ты поймешь это сам. Нет-нет, я спрашиваю не об этом.

Бернарду показалось, что теперь Яго говорит, приложив губы к крышке саркофага. Голос проливался на него, подобно холодному дождю, и в нем неожиданно появилось что-то освежающее. Власть и свобода… В уплывающем сознании несчастного узника возникло воспоминание: женщина целует его, не переставая курить сигарету, их губы смыкаются, она выпускает дым ему в рот, он вдыхает его, и от этого счастливо кружится голова.

— Я спрашиваю, — донесся голос. — Лично тебе я причинил зло или боль? Тебе или Харпер? Или кому-то из твоих друзей?

Бернард даже не шелохнулся, раздавленный то ли страхом, то ли сигаретным дымом, то ли болью.

— Ни ты, ни те, кто тебе дорог, ни разу не пострадали от меня, — спокойно говорил Яго. — А следовательно, все твои разногласия со мной, все страхи и даже ненависть носят исключительно абстрактный, философский характер. Ты ненавидишь и боишься меня, потому что вбил себе в голову, что я поступаю дурно. Что творю ужасные вещи. Что так поступать грешно. Но кто научил тебя этому, Бернард? Кто сказал, что я поступаю плохо? Естественно, все говорят, что нехорошо убивать, нехорошо причинять людям боль, но какое мне дело до всех? Все совершают ошибки, и даже чаще, чем признают это. Нет, я спрашиваю: кто научил тебя, кто постоянно внушает тебе, что я творю зло?

Бернард почти физически ощущал, как разум начинает функционировать помимо его воли, что он просто использует тело как инструмент, помогающий облечь мысль в слово.

— Харпер, — ответил он хриплым шепотом.

— Вот именно. Харпер, — явно довольный ответом, подтвердил Яго. — Харпер, которая принадлежала мне и которая хотела принадлежать мне даже ценой унижений. Которая умоляла унизить ее, чтобы доказать, что она принадлежит мне. И которой теперь мучительно вспоминать себя такой, какой она была, и которая хочет отомстить мне, стараясь разрушить то, что есть в тебе от меня. Вот в чем причина. Все очень просто. Все эти ее абстрактные идеи — хорошее, плохое, добро, зло, — где они обитают? Если ты покажешь их мне, клянусь, я склоню перед ними голову. Если ты передашь их мне в руки, я проглочу их, ей-богу. Договорились? Но дело в том, что они не существуют, разве что в отравленном местью сознании Харпер. И весь смысл ее проповедей о добре и зле сводится к тому, чтобы научить тебя подавлять свои естественные желания, которых она так боится. Поверь, Бернард, я наблюдаю подобное ежедневно. Слабый учит сильного бояться собственной силы. Зачем? Чтобы не пострадать от его руки. Скажу больше, слабый боится собственной природной склонности к страданию. Ты, Бернард, обречен жить в унылом, чахлом, вымученном мире, чтобы Харпер могла освободиться от воспоминаний о тех страстях, которые обуревали ее в прошлом, — чтобы ей не пришлось противостоять себе прежней. Если ты хочешь знать правду — то вот она, правда. И это несправедливо. Спрашивая тебя: причинял ли я тебе боль? — я уже знал ответ. Нет, не причинял. Теперь я спрашиваю тебя: а Харпер — заставляла ли тебя страдать она? Страдать физически — не абстрактно? — Яго выдержал паузу и продолжил: — Думаю, да. Я закрыл тебя в саркофаге. Она каждый божий день скрывает от тебя твою истинную сущность. Бернард, я хочу освободить тебя не только из этого каменного узилища, но и из той темницы, в которую заточила тебя она, из клетки ее идей, в которой твое собственное «я» корчится, точно раненый зверь. Потому что от меня ты унаследовал куда больше, чем от нее. Ты именно мой сын, а не ее.

У Бернарда возникло смутное, тревожное чувство, как будто он постепенно теряет контроль над своим разумом и рефлексами. Его собственные мысли и вкрадчивый, обольщающий голос словно слились воедино, и он лежал в агонии, наблюдая за происходящим как бы со стороны. Это было странное чувство, обволакивающее, как сон, сладостное и одурманивающее. Настолько сладостное и настолько одурманивающее, что ему даже в голову не приходило противостоять этому чувству. Все, что от него требовалось, это лежать, слушать и верить, что в конце концов его выпустят из этого страшного места и кошмар закончится. Крышка откроется и его встретят с улыбками, с распростертыми объятиями, и в глаза ему хлынет приветливый солнечный свет. Все, что от него требовалось, это не психовать, не пытаться «держаться», не взывать к самообладанию и к силе воли, отравляя разлившееся в душе сладостное чувство, — и тогда скоро все кончится.

И потом, кто, собственно, сказал, что он должен делать обратное?

— Я предлагаю тебе даже больше, — вещал голос над ним и вокруг, внутри него. — Я предлагаю тебе жизнь, Бернард. Свободную, не стесненную никакими условностями, бесконечную жизнь. Восстань из гроба, приди ко мне, и ты навсегда освободишься от страха смерти и тления. От страха разделить участь того, кто сейчас покоится рядом с тобой. Я предлагаю тебе вечную жизнь, Бернард.

— Нет! — Крик разорвал могильную тьму, как взрыв бомбы, как вспышка молнии: он слетел с губ Бернарда как бы сам собой, помимо его сознания. — Я больше не хочу это слышать!

Он вдруг словно очнулся — очнулся от спячки — и увидел вора, который похитил у него самое ценное. Разум. Бернард хотел вернуть свой разум. Окровавленные кулаки снова уперлись в каменную крышку. Горячий, пропитанный миазмами воздух хлынул в легкие. От рвотных позывов выворачивало внутренности. Вместе с осознанием тщетности всех попыток освободиться в душе снова зашевелился страх.

Не выдержав чудовищного напряжения, он в изнеможении уронил руки.

— Я не желаю больше слушать тебя, — пробормотал он, давясь кашлем и рыданиями.

Повисло молчание. Бернард попытался перевернуться на бок, но его душили кашель и сухая рвота. Его тошнило от самого себя, от сознания собственной слабости. Как мало физического страдания, оказывается, требуется для того, чтобы человек обратился в ничтожество. Ничтожество.

Наконец Яго произнес:

— Что ж, хорошо.

Тяжело дыша, Бернард прикрыл рот ладонью. Прислушался, сглатывая подступавшую к горлу рвоту.

И неожиданно услышал звук, от которого по спине у него пробежали мурашки. Он затаил дыхание и весь обратился в слух.

Нет-нет, это не ошибка. Звук шагов по каменным плитам. Удаляющихся шагов.

— Нет! — закричал Бернард. — Не уходи! Не оставляй меня здесь! Прошу тебя! — Он кричал истошным, пронзительным голосом, который, казалось, не мог принадлежать ему. — Вернись! Умоляю! Умоляю!

Затем он затих. С гримасой страдания на лице, он все тщился услышать ответ своего незримого собеседника. Тело его сотрясала дрожь.

Громыхнул замок, со скрипом отворилась и снова захлопнулась тяжелая дверь.

Снова наступила тишина.

— Не оставляй меня, — пробормотал Бернард. — Отец.

Он лежал, и из глаз его струились слезы.

10

Ричард Шторм не заметил, как очутился под сенью церковных стен. Он стоял среди покосившихся надгробий, с которых время давно уже стерло все имена. Вокруг бурлила стремительно надвигающаяся мгла. Молнии с треском раскалывали небо и гасли где-то за горизонтом. Им аккомпанировали исполненные глухой ярости раскаты грома. Повсюду в траве валялись разбитые могильные камни. Неподалеку медленно осыпался наполовину вросший в землю одинокий склеп, среди мятущихся теней он казался ожившим призраком.

Воображение, обгоняя сознание, спешило наполнить жутковатую сцену живыми звуками.

Шторм вспомнил одну историю. Женщине снится, что она стоит на пороге незнакомого дома. Она оказывается там каждую ночь, в каждом сне. Стоит и смотрит на дом. Она так устает от этого наваждения, что решает взять отпуск. Она уезжает в провинцию и вдруг по пути видит тот самый дом. Не в силах побороть искушение, она выходит из машины и направляется к дому. Дверь открывается, и ее встречает дворецкий.

— Пожалуйста, — говорит женщина. — Мне бы очень хотелось осмотреть этот дом.

— Разумеется, мэм, — отвечает дворецкий. — Но учтите: в доме обитает призрак.

— Призрак? — изумляется женщина. — Чей призрак?

— Ваш призрак, — отвечает дворецкий.

Шторм, как зачарованный, смотрел на руины Белхемского аббатства.

Как часто он переносил это место на пленку? Или очень похожее на это. Сколько раз мысленно представлял его себе? Сколько раз населял вампирами, вурдалаками, монстрами? В «Призраке» была очень похожая церковь. И в «Холодном замке». И в «Адском пламени». Но только теперь, оказавшись здесь, он понял, что везде снимал одно и то же место.

Потому что именно здесь происходили события, описанные в «Черной Энни», рассказе, который Шторм прочитал в возрасте десяти лет и который сделал его тем, кем он стал.

Шторм прекрасно помнил если не точную дату, то свои ощущения от того дня, когда впервые прочел «Черную Энни». Окаймленный пальмами пляж Санта-Моники, легкий бриз, пахнущий морем и апельсинами. Цветы на окне, белая стена соседского дома. Вокруг щебетали птицы. Пчелы кружили над огромными цветами. С улицы доносился плеск воды. Кто-то плавал в бассейне. Его мать. Он лежал на постели, в своей комнате, маленький Рик, в шортах и майке. С полок за ним наблюдали добродушные пластиковые монстры: Франкенштейн, Годзилла, неизвестное существо из Черной лагуны, покрытое настоящей зеленой чешуей, Дракула, пластмассовый подбородок которого Шторм выкрасил в красный цвет. Книжку он держал на животе. Она называлась «Привидения и призраки». Это был подарок отца, который уже примирился с тем, что его сын получает куда больше удовольствия от мистики, чем от вестернов. В Калифорнии стояла весна, но мысли юного Ричарда были далеко, в дождливой викторианской Англии. Вместе с Невиллом и Квентином он бродил по залам населенного призраками дома. Стоял возле разрушенного аббатства. Этого самого аббатства. Рассказ нравился ему. По-настоящему нравился.

И ему никогда не приходил в голову вопрос: а почему? Почему ему так хотелось ощутить собственную причастность к местам и событиям, к которым он не имел ни малейшего отношения? Каждая его картина — это буйство готики и викторианства, неизменно вдохновлявшая его аура «Черной Энни». Но почему? Теперь, когда Шторм стоял у разрушенного аббатства, этот вопрос не выходил у него из головы.

Потому что эти средневековые стены, покосившиеся надгробия, сама атмосфера — готовая сцена для производства фильма ужасов — все казалось давно знакомым, будто он уже был здесь тысячу раз. Таким же знакомым, как лицо голливудской знаменитости. Это место словно заполнило собой изначально предназначенную для него пустоту в сознании. Оно было удивительно знакомым — и в то же время Шторм чувствовал себя гостем в чужой стране.

«Зачем я забрался так далеко от дома?» — спрашивал он себя. Кто эти люди, что суетятся вокруг? Харпер, Бернард, сэр Майкл. София. Какого черта он лезет в их жизнь? Он умирает, и это главное. Значит, он должен быть с теми, кто знает его давно. С друзьями, которые будут кудахтать, сочувствуя его горю. С врачами, которые будут давать разумные — по их мнению — советы. Он должен умереть в своем собственном, привычном мире. А не в этом, который он присвоил себе, будучи еще ребенком, и который придумывал снова и снова всю свою жизнь.

Шторм вспомнил, как похожее чувство навалилось на него месяц назад, перед самым последним припадком. По спине пробежал холодок. Нет, только не сейчас, нет! — пронеслось у него в голове.

Но нет. Все не так просто. Это место. Руины аббатства. Старое кладбище. Старинное поместье. Англия. Какое он имеет к этому отношение? При чем здесь он? Сын актера. Человек с золотого калифорнийского побережья. Шторм кожей чувствовал: он здесь лишний. Эти люди отторгали его. Они хотели, чтобы он исчез. Когда-то, давным-давно, они убивали таких, как он. Несносных, вездесущих евреев. Запирали в часовне и поджаривали на огне. «Так вам, вашу мать! Ур-р-а-а-а!» Нет, определенно, в этой стране ему не место.

Но если так — если он чужой здесь, — то где же он свой? И кто он такой, черт побери?

Шторм досадливо фыркнул. Эти вопросы явно запоздали.

Над головой полыхнула молния. Прокатился раскат грома.

Клубились черные тучи, в траве шуршал ветер. Шторм с грустью смотрел на безмолвные могильные камни.

Так кто же он наконец? Кто дал ему право явиться сюда и терзать Софию расспросами о прошлом? Он сам — ради собственных корыстных устремлений — сделал ее несчастной, заставил страдать. Он не нужен ей. Он для нее чужой, как чужой для этой страны. Он превратил ее жизнь в ад, уговаривая сделать то, что противно ее природе. Потому что и сам он противен ее природе. Потому что не принадлежал к тому миру, в котором она живет.

Он не смог ей помочь. Потерпел полный крах. Он готов был пожертвовать жизнью, чтобы стать героем в ее глазах, — и потерпел крах.

Шторм остановился перед старым склепом. Это было обветшавшее строение с облупившимися пилястрами и ржавой дверью, в которой зияла дыра. Шторм покачал головой.

Чей призрак?

Твой призрак, дружище.

Более страшной истории он никогда не слышал.

Начинался дождь. Первая, крупная, капля упала ему на щеку. Шторм посмотрел на небо. Казалось, вытяни руку и она упрется в клубящиеся облака. Еще одна капля, еще. Он слышал, как они стучат по каменным надгробиям. Тук-тук. Тук-тук.

Шторм криво усмехнулся. Тук-тук, тук-тук. «Все правильно. Твое время кончается, парень».

Внезапно ухмылка слетела с его лица. Он снова посмотрел на склеп. Пристально вгляделся в отверстие — рваный полумесяц на железной двери. Казалось, дверь ведет в никуда, в бесконечную пустоту. Шторм посмотрел на поместье, на то крыло, которое не закрывала буковая аллея.

Для меня не было секретом, что в католических аббатствах и в соседних с ними домах… часто устраивались потайные убежища… Обычно такие убежища соединялись с аббатством подземными ходами…

Он прекрасно помнил рассказ Софии: о странном ночном звуке, о том, как она увидела отца, окровавленный нож, тело ее матери. Уже тогда, когда она рассказывала ему о своих детских воспоминаниях, Шторму показалось, что в ее истории чего-то недостает. Что-то упущено. И только теперь, стоя здесь под дождем, он понял, что именно.

Ветер усиливался, дождь лил косыми струями. Громовые раскаты звучали все ближе и ближе.

Ричард Шторм поднял воротник пальто и пустился в обратный путь.

11

Когда София подошла к крыльцу, отец уже ушел, оставив дверь открытой. Она вошла, закрыла за собой дверь:

— Папа?

— Я в гостиной, — раздалось в ответ.

София в нерешительности застыла у лестницы.

— Все правильно, — тихо сказала она и развела руками, словно успокаивая себя. Ей нужно было успокоиться. После разговора со Штормом она была взвинчена, сбита с толку и испытывала те чувства, которые ее всегда раздражали. — Все правильно, — повторила она.

Она сняла пальто, повесила его на крючок возле двери. Одернула джемпер, словно желая унять нервную дрожь. Миновала коридор, прошла столовую и остановилась у двери в гостиную. Ей хотелось придать своему лицу выражение сдержанной иронии.

В гостиной царил полумрак. Стены были увешаны пейзажами в темных тонах, на окнах — тяжелые, темно-зеленые шторы. Сэр Майкл стоял у окна, обращенного к развалинам аббатства. София увидела, как у него за спиной за стеклом полыхнула молния. Прогремел гром.

— Входи, София, — сказал сэр Майкл. — Нам надо поговорить.

София колебалась. Она вдруг поймала себя на том, что боится собственного отца. Пытаясь прогнать эту вздорную мысль, она медленно вошла в комнату.

Большая часть мебели — диван, стол и кресла — стояла около камина. София обогнула диван и остановилась, положив руку на резную спинку. Она почти сознательно соблюдала дистанцию, между ней и отцом оставалась небольшая площадка, занятая персидским ковром. Слева, на стене, висел унылый пейзаж: окутанные туманом прибрежные утесы.

— Что такое? — спросила она, не в силах заставить себя поднять голову.

Взгляд ее скользнул за окно. Вдалеке, у стены аббатства, маячила одинокая фигура Шторма. Он бродил среди покосившихся надгробий. Ветер развевал полы его пальто, трепал волосы. Софии вдруг захотелось, чтобы Шторм оказался здесь, рядом с ней. Что он хотел сказать? Почему у нее так тревожно на душе? Она ненавидела себя такую.

Сэр Майкл шагнул ей навстречу, и она машинально стиснула пальцы на спинке дивана. Отец казался непривычно высоким, он словно нависал над нею. Глаза его, ставшие вдруг чужими, излучали глухую, неведомую опасность. Он словно был живым воплощением бушевавшей за окном стихии.

— Зачем ты привезла его сюда?

София молчала. Она просто не знала, что отвечать.

— Мне не нравится этот человек, — продолжал сэр Майкл. — Я ему не доверяю. Зачем он здесь?

— Не доверяешь?.. — растерянно пробормотала София. Она никак не могла собраться с мыслями. Но почему ей так страшно? Чего она испугалась?

— Неужели ты ни разу не задавалась вопросом: зачем он ошивается вокруг тебя?

— А тебе не приходило в голову, что?.. — пролепетала София странным, чужим голосом.

— Что ты хотела сказать? Продолжай.

— …что он, как ты выражаешься, ошивается вокруг, потому что я ему нравлюсь. Что это едва ли имеет какое-то отношение к тебе и твоим… одним словом, к тебе.

Сэр Майкл презрительно фыркнул. У него за спиной снова полыхнула молния. От последовавшего громового раската задрожали стекла.

— Нет, я серьезно, — робко продолжала София. — Я просто не понимаю, в чем здесь проблема…

— София, ради Бога, ты же не ребенок.

— Я что, должна спрашивать твоего согласия, выбирая себе друзей?

Сэр Майкл сделал еще один шаг ей навстречу. Таким София его еще не видела.

— Если речь идет о таких друзьях — да, — сказал он. — Вокруг полно достойных мужчин.

София вдруг почувствовала себя крохотной и ничтожной. У нее задрожали колени, ноги стали ватными.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Ричард вполне достойный человек…

Сэр Майкл снова презрительно фыркнул.

— Он просто смешон. И потом, он уже в возрасте… ему, должно быть, никак не меньше сорока.

София нервно облизала губы:

— Так тебя беспокоит его возраст?

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Да в чем дело, в конце концов? Ричард сказал, что ты угрожал ему.

— Я не просто угрожал… — Сэр Майкл подошел еще ближе. Теперь София ясно видела его лицо: дряблую, обвисшую кожу, под которой просвечивали кости, лихорадочный блеск в глазах. От этого зрелища ей стало не по себе.

— Я не понимаю, — сказала она. — Я просто не понимаю, что происходит? Может, ты все-таки объяснишь?

— София, — произнес сэр Майкл более мягким тоном и махнул рукой. В этом жесте София узнала своего отца. И все же перед ней стоял совершенно другой человек. — Я уверен, десятки мужчин хотели бы добиться твоей благосклонности. Хотели бы быть с тобой. Половина наших клиентов влюблены в тебя. Но меня беспокоит другое. Грустно, что этот человек… использует тебя.

— Использует?

— Использует, чтобы подобраться ко мне.

— Зачем?

— Ну хорошо, раз ты не хочешь дать себе груд подумать: ему нужен Рейнхарт.

— Но у тебя нет Рейнхарта.

— Нет, ты определенно глупа.

— Я не глупа… просто я не могу понять.

Сэр Майкл лишь досадливо покачал головой.

София нервно сцепила пальцы. Во рту у нее пересохло, сердце бешено колотилось.

— Папа, — проговорила она, — умоляю, не говори загадками. Объясни мне, что происходит.

— Что происходит? Мне просто не нравится, когда мою дочь используют…

— Я имею в виду историю с Рейнхартом, — сказала София. — Почему это так тревожит тебя? Что бы там ни было, если ты расскажешь мне…

Сэр Майкл буквально пожирал ее взглядом. За окном маленькая фигурка Шторма застыла у каменного склепа. Софии страстно хотелось, чтобы Шторм оказался рядом.

— Это он просил, чтобы ты разузнала об этом? — спросил сэр Майкл.

— Что? Нет… разумеется, нет. Я…

— Почему ты считаешь, что это меня тревожит?

София нервно рассмеялась:

— Да ты только посмотри на себя. Ты ужасно выглядишь.

— Со мной все в порядке.

— Я уверена, что ты болен. Что происходит? Откуда эта мания преследования? Откуда эта паранойя? Чего ты боишься?

Она не могла смотреть на него без содрогания. Новый раскат грома сотряс небо, а вслед за этим в окна забарабанил дождь. Через минуту вода уже потоками струилась по стеклам. София видела, как Шторм повернулся и зашагал к дому, прочь от аббатства. Ей не хватало его.

— Ты решила устроить мне допрос? — не скрывая негодования, спросил сэр Майкл.

— Я? — изумилась София. Она чувствовала себя точно в кошмарном сне. — Я устраиваю тебе допрос? Ты же сам позвал меня…

— Я пригласил тебя, потому что ты позволила этому подозрительному типу…

— Ах, папа…

— …позволила ему втереться к тебе в доверие и обманом проникнуть в наш дом. Позволила ему соблазнить себя. Ведь он соблазнил тебя, не так ли?

— Что ты несешь? Соблазнил… Это безумие. Я взрослая женщина…

— Ты позволила ему соблазнить себя, и теперь он явился сюда с единственной целью — завладеть триптихом. Если ты считаешь себя взрослой женщиной, вспомни о благоразумии. Тебе следует научиться лучше разбираться в людях.

— Ты говоришь глупости, — с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, сказала София. — Зачем Ричарду это надо?

— Ах, полно, не будь смешной.

— Но почему?

— Да потому, что он преступник.

— Что?

— Коварный, подлый убийца…

— Убийца?

— …мерзкий выродок, которому наплевать на тебя.

— Это ложь! Не смей говорить мне такое! Не смей мне лгать!

София в ужасе прикрыла ладонью рот. Ветер швырял в окна косые струи дождя. Молния на мгновение выхватила из темноты печальный силуэт аббатства и сгорела где-то за холмами. София была ошарашена, удивлена и напугана своей внезапной вспышкой. Она не помнила, чтобы когда-нибудь осмеливалась повысить голос на отца.

Сэр Майкл повернулся и задумчиво вскинул голову.

— Мне жаль, София, — сказал он. — Я не знал, что ваши отношения зашли слишком далеко.

Несмотря на подступавшую к горлу тошноту, София ощутила гнев. На глаза у нее навернулись слезы.

— Как ты смеешь говорить мне такие вещи? Ричард самый честный и порядочный человек из тех, кого мне когда-либо доводилось встречать. Зачем ему этот триптих?

Сэр Майкл лишь досадливо отмахнулся.

— И зачем он тебе? — стояла на своем София.

Смерив ее пристальным, недобрым взглядом, сэр Майкл отвернулся к окну.

— Это ты, — с дрожью в голосе продолжала София, — ты ведешь себя… бесчестно. Я не знаю, в чем ты замешан. Никогда не знала. Ты не считаешь нужным посвящать меня в свои дела. Ты никогда ничего мне не рассказывал. Ты ведешь себя так, как будто мне все должно быть понятно без слов. Словно между нами существует некий молчаливый уговор. Но я не понимаю. Я совершенно не понимаю, что происходит. Папа, ты ничего не хочешь объяснять. Наши отношения — это сплошные… тайны и недомолвки. Все вращается вокруг того, о чем ты предпочитаешь молчать и о чем я не должна тебя спрашивать. И так было всегда. Всегда…

София осеклась, не в силах продолжать. Она стояла, одной рукой ухватившись за спинку дивана, другую прижимая к животу. Очередная молния выхватила из темноты силуэт сэра Майкла. От раската грома задребезжали стекла.

В следующее мгновение сэр Майкл снова повернулся к ней. София больше не узнавала своего отца. Его глаза горели презрением и ненавистью.

— Именно так все и произошло с твоей матерью, — глухо произнес он.

В соседней комнате послышались шаги. София обернулась и увидела Шторма.

12

— Вон из моего дома! — рявкнул сэр Майкл. — Вон, сукин сын!

Снова звякнули под напором ветра стекла. В гневе старик был страшен. Однако на Шторма внезапно снизошло странное спокойствие. Он даже подумал, что его сознание давно не было таким ясным.

Она все-таки решилась. Это было написано на их лицах. София все сказала своему отцу. Наступил кризис.

Шторм, улыбнувшись, смахнул с волос дождевые капли. Спрятал руки в карманы и прошел в гостиную.

— Знаете, по-моему, вы меня приняли за кого-то другого. — Шторм подошел к Софии и остановился рядом, чувствуя, как от нее волнами распространяется нервное возбуждение. — Сдается мне, что вы приняли меня за человека Яго.

Сэр Майкл фыркнул:

— А вы будете это отрицать?

— Ну да. Поскольку таковым не являюсь, я подумал, что вам лучше об этом знать. — Шторм вышел вперед. Теперь его и сэра Майкла разделяла лишь пара шагов. Шторм был не намного ниже своего визави, и все же, казалось, терялся перед его внушительной фигурой. Гнев и страх словно оживляли болезненные черты старика. — Моя корысть здесь нулевая, — продолжал Шторм. — Если не считать вашей дочери. Но с этим вам придется смириться. Это не причина, чтобы стрелять в людей.

На мгновение Шторму почудилось, что сэр Майкл растет на глазах и вот-вот прихлопнет его, словно муху. Руки его невольно сжались в кулаки. Интересно, вооружен старик или нет? Мужчины испепеляли друг друга взглядами.

— Что ты имел в виду, когда говорил о матери? — донесся из-за спины Шторма голос Софии. От этого дрожащего, хриплого от волнения голоса у Шторма сжалось сердце. Он не предполагал, что все зашло так далеко.

Но он по-прежнему, не мигая, смотрел в глаза сэра Майкла, словно загипнотизированный его взглядом.