– Не могу знать, товарищ председатель, о чём вы; мы получили приказ действующего члена Политбюро…
– Да-да-да, знаю, – лениво бросил Троцкий. – А он у вас есть в письменной форме, этот приказ? Был ли он отдан по всей форме, есть ли у него номер, дата, подпись, занесён ли он в журнал боевых действий батальона?
– Никак нет, – спокойно ответил Жадов. – Товарищ Благоев обрисовал ситуацию как весьма срочную. Не до бумажек было.
– И что же он вам обрисовал?
– Что неизвестные части движутся на город. Никому не подчиняются. Возможно, это переодетые беляки.
Троцкий захохотал.
– Да вы товарища Ягоду спросите, – с самым невинным выражением вдруг вмешалась Ирина Ивановна. – Он там тоже был.
Ягода улыбнулся.
– Именно так, Лев Давидович, был. Как уже вам докладывал. И про «беляков переодетых» тоже.
– Да-да… – отсмеявшись, Троцкий снял круглые очки, утёр проступившие слёзы. – Ну, Благоев, ну, шутник… «переодетые беляки» под Петербургом! Прибывшие по николаевской дороге! Из Москвы!.. Надо ж было такое придумать!
– Время военное, товарищ председатель. У белых много грамотных офицеров. Могли и не такое выдумать. Линии-то фронта, по сути, нет. Она только на Донбассе, – осторожно заметила Ирина Ивановна. – Приказ Благоева и впрямь звучал весьма… правдоподобно.
– Ну, хорошо, допустим. А вы-то что? Вы, товарищ Ягода? Что вы предприняли, дабы предотвратить это нелепое боестолкновение?
– Отправил самокатчика к прибывающим по вашему приказу частям, – пожал плечами Ягода, хладнокровно глядя на Троцкого. – Велел им задержаться, в центр не лезть. К сожалению, моё распоряжение было начальствующими лицами отряда проигнорировано. И ещё доложу, что в рабочих кварталах вдоль Шлиссельбургского проспекта отмечены многочисленные грабежи и насилия, учинённые рядовыми данной части.
– Революционное рвение, – отмахнулся Троцкий. – Уверен, пострадали одни лишь мелкие куркули-лавочники. Впрочем, неважно. Значит, товарищи Жадов и Шульц, вы считали, что ведёте бой с переодетыми беляками?
– Мы не знали, кто они, – твёрдо ответил Жадов. – Я вышел к ним навстречу. Назвал себя. Потребовал, чтобы они ответили, что за части, куда направляются, кто командир. Свидетели – весь мой батальон. В ответ они выстрелили. Чудом не попали. Я тогда швырнул гранату.
– Да-да, – с досадой заметил Лев Давидович. – Гранаты вы, товарищ Жадов, мечете отменно. Только не в тех, кого надо.
– Это достойно сожаления, товарищ председатель, но, если бы наш батальон был соответствующим образом оповещён или эти ваши части предъявили бы необходимые мандаты… – вступила Ирина Ивановна. – Мы защищали революционный Питер. Эти вооружённые люди могли оказаться кем угодно. И, кстати, я бы не отметала так с порога идею о переодетых беляках. Не так уж сложно собрать эшелон или два, экипировать солдат в форму Красной армии и отправить прямо на столицу, прикрываясь вашим, товарищ председатель, именем. Сами ведь знаете, какую силу оно имеет.
Троцкий ухмыльнулся. Лесть он, похоже, любил больше, чем коты – сметану.
– Разумно, товарищ Шульц, весьма разумно… Что ж, всё хорошо, что хорошо кончается. Спасибо товарищу Ягоде, вовремя нас предупредил, втеревшись в доверие к предателям дела рабочего класса.
Ягода вздрогнул. Но Троцкий в это время смотрел на комиссара и движения этого не заметил.
– Теперь всё пойдёт куда лучше, – продолжал Лев Давидович. – Но вам, товарищи Жадов и Шульц, делать тут больше нечего. Не разобрались раз – не разберётесь и снова. Председателем ВЧК станет товарищ Ягода, а вы с вашим батальоном куда нужнее будете на Южном фронте, нежели здесь. Приказ о вашей отправке будет отдан немедленно. Всё понятно?
– Так точно, товарищ председатель! – хором ответили товарищи Жадов и Шульц.
Глава 5
Елисаветинск и южные области,
декабрь 1914 года – январь 1915 года
Федя Солонов поправлялся на удивление быстро. Доктора только разводили руками, говорили о «молодом организме», о том, что «повезло, пуля, видимо, на излёте была» да «вовремя прооперировали». Так или иначе, ещё до Рождества он начал вставать, ходить, сперва осторожно, потом всё увереннее.
Раненых перевели в госпиталь, разместившийся в городской елисаветинской больнице. Рядом срочно возводили новый корпус; визжали пилы, стучали топоры, горели костры, возле них грелись собравшиеся с окрестных сёл мужички-чернорабочие. Правда, зарабатывали они очень неплохо; да и цены держались низкими, продуктов было с избытком – вывоз изрядно сократился.
Великую княжну Фёдор больше не видел. Осторожно поинтересовался у заменившей её немолодой уже сестры милосердия, где, мол, её императорское высочество? Всем ли благополучна? Сестра улыбнулась:
– Всем, всем её высочество благополучны. Просили вам, милый кадет, кланяться да передали просить вас, чтобы не сердились вы на неё. Не по своей воле она ныне в иных местах; но по-прежнему за ранеными ходит.
Фёдор густо залился краской. Собеседница его понимающе улыбнулась.
– Всё будет хорошо, любезный Фёдор. Спас вас Господь, а врачи наши, дай Бог им здоровья, промыслу Его помогли. Ни о чём не беспокойтесь, поправляйтесь, дел огневых ещё на всех хватит.
И Фёдор поправлялся.
Часто приходили теперь друзья по первой роте, во главе, само собой, с лучшим другом Петей Ниткиным. Последний очень увлёкся последнее время трудами некоего Циолковского, о коем способен был говорить часами.
С областями, где утвердилась власть большевиков, не стало никакой связи. Сперва из Москвы, Царицына, Саратова, Самары в Ростов и Елисаветинск ходили поезда как ни в чём ни бывало; но затем правительство в Петербурге наложило на это запрет. Составы доходили до Изюма и разворачивались обратно.
Великие державы также отнюдь не спешили закрывать свои посольства в Северной столице и переносить их на юг, несмотря на личные письма Государя в европейские столицы. Кичливые галлы вообще ничего не ответили; надменные бритты отписали в личной корреспонденции (что было ещё одним унижением) – они, дескать, считают господина Александра Александровича Романова частным лицом, утратившим после отречения какой бы то ни было статус. Австро-венгерский двор сподобился на пространное послание, где, ссылаясь на «сложность момента», заявлял, что «пока лучше оставить всё как есть».
Датский двор, куда написала сама государыня-императрица Мария Фёдоровна, в девичестве – Marie Sophie Frederikke Dagmar, дочь принца Глюксбургского, сделавшегося затем в свой черед королём Дании Кристианом IX, ответил, что, конечно, дорогая сестра правящего ныне Его Величества Фредерика VIII всегда может рассчитывать на тёплый приём дома, но – лишь в качестве именно сестры датского короля, никак не супруги правителя огромной России.
Про остальные малые дворы нечего было и говорить.
Всё это пересказал Фёдору сам Две Мишени, регулярно его навещавший. К счастью, «тяжёлым» из раненых кадет оказался только Солонов, остальные обошлись относительно лёгкими ранами. Константина Сергеевича регулярно теперь приглашали к обеду августейшего семейства и даже произвели в генералы, хоть сам он упрямо считал себя полковником, упоминания о своём генеральстве терпеть не мог, да и погоны носил исключительно полковничьи.
Новые, красно-чёрные погоны Добровольческой армии.
Фёдора так и подмывало спросить о великой княжне, однако он не решился. Не решился до того самого момента, когда перед самым Рождеством Аристов, навестив его, загадочно улыбнулся и положил у изголовья кровати Фёдора аккуратный белый конвертик, украшенный гербом великих княжон – два золотистых единорога держат ромбический щит с двуглавым имперским орлом.
– Тебе, раненый ты наш. Смотри, не забудь ответить.
Щёки бравого кадета вспыхнули, словно под огнемётной струёй. Горло перехватило, и он вообще не смог ничего ответить.
Аристов понимающе похлопал его по плечу и поднялся.
– Не стану мешать, господин кадет-вице-фельдфебель. Впрочем, уже не кадет. Забегу вперёд – вся наша первая рота получила лично от государя особую милость – досрочный выпуск и производство в чин прапорщика. Вот, держи. – Рядом с белым конвертиком легла пара новеньких погон – красно-чёрные, с одним серебристым просветом, на нём – звёздочка прапорщика; выше, в чёрном поле, адамова голова со скрещёнными костями.
Две Мишени вышел; Фёдор поспешно схватил письмо великой княжны, пальцы его дрожали.
Она написала ему! Написала первая!.. Ему, простому кадету… то есть уже прапорщику, но всё равно простому!
Он долго не мог решиться вскрыть конверт. Даже просто разорвать его казалось невообразимым кощунством.
…Поэтому сперва он долго точил перочинный ножик. Потом, не дыша, поддел острием сургучную печать на клапане, осторожно отделил её от бумаги. Из раскрывшегося, точно крылья бабочки, конвертика выпал слегка надушенный листок.
«Любезный другъ мой Ѳёдоръ Алексѣевичъ, – начиналось письмо, – простите меня, Бога ради, за то, что не открылась Вамъ съ самаго начала. Не могла, боялась, что Вы и вовсе не станете со мной говорить, оцѣпенѣете, какъ всѣ цѣпенѣютъ, стоитъ имъ узнать, чья я дочь и внучка. Господь тому свидѣтель, я не рада сему обстоятельству, хотя родителей своихъ я люблю всей душой, горячо и нѣжно. Я рѣшила, что должна хоть въ малой степени явить храбрость и твердость духа, подобно явленныхъ Вами, когда Вы съ товарищами Вашими выручали Государя и любимаго моего дѣда изъ заточенія. Поэтому я отправилась прямо къ Нѣму. И Онъ, выслушавъ сбивчивый разсказъ мой, только разсмѣялся, обнялъ, поцѣловалъ и благословилъ написать Вамъ. Что я съ превеликой радостью и дѣлаю – и поздравляю съ наступающимъ Рождествомъ, а подарокъ… подарокъ мой, надѣюсь, Вамъ понравится. Пусть Господь и Царица Небесная помогутъ Вамъ скорѣе поправиться. Молимся за Васъ и товарищей Вашихъ неустанно, и я, и сёстры, и Алеша, и mamá…»
Фёдор Солонов осторожно сложил письмо, с величайшей бережностью вернул обратно в конверт.
Она ему написала! Великая княжна! И нет, она не «снизошла», она обращалась к нему как к равному!
Сердце у него бешено колотилось.
Правда, перед мысленным его взором тотчас же появилась Лиза, Лизавета Корабельникова, глядевшая на него с грустью и молчаливым укором. «Что, побежал, едва только поманили? – казалось, говорит её взгляд. – Всё забыл, кадет Солонов, дружбу нашу забыл? И поцелуй наш, первый и для тебя, и для меня – тоже? Всё ради одного взгляда великой княжны? Только потому, что она – внучка императора и дочь наследника престола?»
Щёки Фёдора пылали. Как быть, что делать? Не ответить великой княжне – никак нельзя, невозможно! А ответишь – предашь этим Лизу. Конечно, можно сказать, мол, ни я ей, ни она мне ничего не обещали, клятвы верности не давали. Севка Воротников вообще об этом не задумывается, и меньше трёх возлюбленных разом у него не бывает.
Это Воротников, ему можно, упрямо подумал Фёдор. А мы, Солоновы, мы – другие. Пусть они с Лизой не сказали друг другу никаких слов, он будет ей верен, он – её рыцарь. Будет верен до того момента, пока она сама не скажет ему, что хочет и будет с другим. А пока…
Охваченный приступом решительности, он сел на койке. Встал, почти не ощущая боли, и отправился на поиски пера с чернильницей.
Таковые нашлись в сестринской. Всё та же немолодая сестра милосердия улыбнулась Фёдору.
– Домой письмо? Это правильно, любезный кадет. Мать небось все глаза выплакала…
Отчего-то Фёдор не смог соврать.
– Мама и сёстры в Гатчино остались, под большевиками. Что с ними, неведомо. А отец был с гвардией, под Стрельной… тоже никаких вестей.
И в этот миг, сказавши, в общем-то, совершенно не новые слова, Фёдор вдруг пошатнулся. Реальность нахлынула жуткой чёрной волной, пробив те незримые дамбы, что возводило его сознание, уберегая от худшего: а ведь очень может быть, что ни отца, ни матери, ни сестёр, ни няни уже нет в живых. И кота Черномора тоже нет. Он, конечно, мог спастись, но как выживать толстому, ласковому и ленивому домашнему любимцу глухой снежной зимой?..
Отца могли настичь снаряды германских дредноутов, засыпавших из главного калибра стрельнинский берег. Сёстры и мама могли оказаться в руках как немецкой солдатни, так и анархических банд, не щадивших никого из «бывших». И хорошо, если их просто убили…
– Что с вами, Фёдор? – Сестра успела подхватить его под руку, потому что колени предательски подогнулись, он едва не рухнул. – Вам плохо? Сейчас капель накапаю…
Он не отказался от капель. Посидел на застеленной казённым серым сукном узкой постели дежурной сестры. Поблагодарил и, испросив разрешения, устроился тут же за конторкой, обмакнул перо и начал, решив не думать и не колебаться (потому что иначе он начнёт до одури крутить в голове каждую фразу и в конце концов вообще ничего не напишет):
«Ваше императорское высочество, милостивая государыня Татиана Николаевна! Простите, что началъ съ титулованія Вашего; хотя и понимаю, что Вы не хотѣли бы оффиціальности въ отвѣтѣ моемъ. Но всё-таки, обращаясь къ Августѣйшей особѣ, не могу хотя бы одинъ разъ не обратиться какъ положено…»
Тут он сообразил, что слишком долго крутит возле этого злосчастного «титулования» и решительно двинулся дальше, не слишком заботясь о логичности и последовательности изложения:
«Нѣтъ словъ, чтобы выразить радость мою отъ письма Вашего, ибо рѣшилъ я уже, что Вы разгнѣвались на меня, отчего больше и не появлялись тамъ, гдѣ могъ я васъ увидѣть. Слава Господу нашему, что это не такъ! Видит Богъ, меньше всего желалъ бы я огорчить Васъ или, паче чаянія, обидѣть. Вспоминаю всё время бесѣды наши и тѣшу себя надеждой, что однажды представится намъ случай поговорить вновь. Благодарю за поздравленія со Свѣтлымъ Рождествомъ и самъ отъ всей души поздравляю Васъ. Подарокъ же, пусть и скромный, надѣюсь передать Вамъ въ самое ближайшее время…»
Тут приходилось признать, что с подарком великой княжне выходило туго, ибо что мог подарить ей просто кадет, оказавшийся на юге буквально только лишь с тем, что на нём да в карманах?..
Впрочем, одну вещь он подарить мог всегда, но для этого требовалось «внешнее содействие»…
– Написал, Фёдор? Давай мне, я вручу. Лично, в собственные руки. – Заглянувший на следующий день Аристов стоял подле койки Солонова.
– Спасибо, Константин Сергеевич. А можно, чтобы Севка Воротников ко мне бы зашёл?
– Всеволод-то? Отчего ж нет, отправлю его сюда тотчас.
– А зачем это тебе, Слон, а? – подозрительно осведомился Севка, сидя на койке рядом с Фёдором.
– Надо, – буркнул Фёдор. И показал Воротникову свой единственный золотой империал, что так и носил в нагрудном кармане – с того самого дня, когда всё началось.
– Ого! – впечатлился Севка. – Ну, видать, и впрямь надо. Рассказывай, Слон, какую гимназисточку закадрил? Да не бойся, отбивать не стану, у меня их не то пять, не то семь, никак не запомню!..
– То-то и оно, Севка, что так до семи считать и не научился…
– А мне зачем? – жизнерадостно заметил Воротников. – И без того справляюсь.
– Ладно, сделаешь или нет?!
– Да сделаю, сделаю, не кипятись только. Но империал мой, договорились?
– Договорились.
Севка не подвёл, видать, очень уж хотелось заполучить золотой, на который можно было неплохо подзакусить в многочисленных трактирах Елисаветинска, а поесть кадет, ныне прапорщик Воротников любил почти так же сильно, как и гимназисток.
В Сочельник к Фёдору пожаловал сам полковник Аристов. Фёдор попытался было вручить ему письмо к великой княжне, однако Две Мишени только покачал головой.
– Сам вручишь, господин прапорщик. Вставай. Зван ты на Рождество к самому государю. Как и аз, грешный.
Земля ушла у Фёдора из-под ног. Господь Вседержитель, ему к государю на званый вечер, а он в таком виде!..
Однако Аристов, как оказалось, подумал и об этом, потому что принёс с собой новый, с иголочки, мундир, новую форму Добровольческой армии, весьма напоминавшую, впрочем, парадную форму александровских кадет: чёрная, с белыми кантами вокруг нагрудных карманов и на планке; к ней очень подошли те самые красно-чёрные погоны с одним серебристым просветом и одной звёздочкой, так и лежавшие у Фёдора без дела. Форма оказалась впору и хорошего качества, просто на удивление.
– Мы захватили склады южных округов, – пояснил Две Мишени. – Ну, пошли, господин прапорщик, негоже опаздывать к государю…
Император Александр Третий занимал большой особняк в самом центре Елисаветинска, дом богатейшего скотопромышленника и хлеботорговца Еникеева. Пока шли, Фёдор весь извёлся: и от ожидания, и от того, что как-то всё-таки неловко – его позвали на Рождество, а друзей, его роту, которая вся Государя освобождала, – нет…
– Не грызи себя, кадет, – по привычке поименовал его Аристов. – Государь с первой ротой уже встречался, пока ты в госпитале отлеживался. Тебе не говорили, чтобы не расстраивать, я с них со всех слово взял. И никто не проговорился!.. Ну да теперь всё по справедливости.
Конвой из лейб-казаков откозырял Аристову как старому знакомому.
Вошли.
Особняк богатого купца сверкал позолотой и лепниной, но видно было, что кричащую роскошь стараются убрать или хотя бы закрыть. Государь не любил зряшный лоск, тем более столь безвкусный.
Ёлка, с грудой цветных пакетов под ней, наряжена была в большой двусветной зале. Разубрана, ждут своего короткого часа свечи, свисают золочёные орехи, поблёскивают большие шары. Аристов улыбнулся, похлопал Фёдора по плечу и каким-то мягким кошачьим движением исчез в боковой двери.
А из двери напротив, в нарушение всех установлений и обычаев, церемоний и правил, стремительно появилась великая княжна Татьяна Николаевна собственной персоной.
Светло-жемчужное платье, сетка из мелкого жемчуга на высокой причёске, бальные перчатки выше локтей и сияющие глаза.
Фёдор замер было, однако вспомнил письмо о том, что в присутствии великой княжны все «цепенеют». Цепенеть он, следовательно, права не имел.
– Ваше императорское высочество, сударыня Татьяна! – Он сделал шаг, поклонился, а потом вдруг выпрямился, взглянул ей прямо в лицо. – Спасибо вам за честь. От всего сердца спасибо. И… я ужасно рад вас видеть, – последнее вырвалось само собой, заставив бывшего кадета вновь густо покраснеть.
Покраснела и княжна.
– Ах, помилуйте, дорогой Фёдор. – Она протянула ему руку, но не для поцелуя, а просто для пожатия, на удивление крепкого. – Благодарю вас, что пришли, несмотря на рану. Это я, конечно, глупая, скверная сестра милосердия – вам лежать надо, а не…
Фёдор принялся горячо возражать. Он и в самом деле ощущал себя сейчас совершенно здоровым, только голова слегка кружилась, но это, наверное, от восторга.
– У меня для вас подарок, дорогой Фёдор. Нет-нет, он не под елкой. Вот, – она метнулась в сторону, извлекла из-за дивана явно заранее упрятанный туда свёрток. – Возьмите, вот. Он… он полезный, вот увидите! Я сама всё там делала.
– У меня тоже подарок, – Фёдор сам не знал, как сумел произнести эти слова вслух. Честное слово, у Аничкова моста останавливать немецкую атаку куда легче было. – Вот… только он не полезный…
– Мне? Подарок?.. Спасибо… – зарделась княжна, хотя, конечно, в жизни своей получала множество рождественских подарков. – А можно посмотреть? Можно прямо сейчас? Умру, не доживу до утра!..
– Можно, – вырвалось у Фёдора.
Севка Воротников не зря получил свой империал.
На аккуратно вставленном в картонную рамку рисунке чёрной тушью был как раз Аничков мост, баррикада, дымящийся «мариенваген» и на его фоне стояли, обнявшись, четверо кадет – Федя Солонов, Петя Ниткин, Лев Бобровский и сам Севка. Себя он скромно изобразил во втором ряду, для пущего впечатления добавив на переднем плане убитого немца с валяющейся рядом винтовкой.
Они оба, кадет и великая княжна, неловко протянули друг другу подарки. Так же неловко приняли, краснея ещё пуще (хотя, казалось бы, уже некуда). Замерли, не зная, что сказать, кроме банальных и совсем ненужных сейчас слов.
И кто знает, чем всё это бы кончилось, но в дверь резко постучали. Миг спустя Две Мишени уже шагал через порог.
– Ваше Императорское Высочество, – он поклонился.
– Спасибо вам, дорогой Константин Сергеевич, – выдохнула княжна.
– Идёмте, господин прапорщик, нас ждут, – с притворной строгостью сказал полковник, делая Фёдору знак.
Остаток вечера Фёдор, как ни старался, вспомнить потом не мог. Всё смешалось – и семейный ужин с государевым семейством, и крепкое пожатие руки отца великой княжны Татьяны, наследника-цесаревича; и хлопок по плечу от великого князя Михаила Александровича, он явно бодрился, но взгляд его оставался тяжёл и исполнен недоброго предчувствия. Смешались танцы – недолгие, под аккомпанемент рояля, за которым сидела Александра Фёдоровна – мать великой княжны.
Странное это было Рождество. Вроде бы все спаслись, все живы, в Елисаветинске, за стеной верных войск, не изменивших присяге, – но всё равно Фёдор остро, словно нож, ощущал стягивающуюся над головами тягостную беспросветность, словно тут все уже утратили надежду на хороший исход. Словно все ждали неминуемой беды и только не знали – когда именно она настанет.
Даже самые младшие – Анастасия и Алексей – не бегали, не скакали, не носились, как положено обычным детям, даже в царской семье; сидели смирно, глядели чуть ли не испуганно.
Ярко горели свечи, сияла Вифлеемская звезда на вершине нарядной ёлки, блистала мишура ёлочного дождя, а новоиспечённый прапорщик Фёдор Солонов уходил из государева дома с тяжёлым сердцем.
И, вернувшись в госпиталь, вдруг ощутил, как разом заболели все уже почти зажившие швы.
Он раскрыл пакет, вручённый Татьяной – мягкие тёплые вещи, носки, несколько пар, вышитая рубаха – и маленькая записочка:
«Милый Ѳёдоръ, подарокъ мой совсѣмъ не “царскiй”. Но я-то знаю, что зимой, да ещё и на фронтѣ, нѣтъ ничего важнѣе сухихъ и тёплыхъ ногъ. Никогда не будутъ лишними носки, что я для Васъ связала. Носите, пусть онѣ служатъ Вамъ как слѣдуетъ, и не вздумайте ихъ беречь! А не то я на Васъ разсержусь».
А ещё был приложен маленький образок святого Георгия Победоносца, покровителя воинов.
После Нового года вести пошли одна за другой, и одна чернее другой.
Новосформированная большевицкая армия, названная «Красной», уверенно и смело наступала, донецкие города, где власть удерживалась рабочими советами, встречали её красными же флагами. Встретили бы и цветами, да с ними по зимнему времени имелась нехватка. Конные отряды «красного казачества» – ибо появилось и такое, с верховьев Дона, – доходили до Волновахи, один разъезд остановили у самого Мариуполя. Именно остановили, а не «уничтожили» или «пленили»: низовские казаки, сохранившие верность престолу, по-свойски побалакали с сородичами, мол, чего палить друг в друга, как житуха, как служба? Верховые тоже не хватались за шашки: мол, служба ничего, землю раздают, баре, какие были, разбежались, правда, не все, но землицу-то у них отбирают, хватит, попановали!
…Низовские уезжали в молчании.
Год тысяча девятьсот пятнадцатый начинался тяжело.
А следом за разъездами валом валила с севера пехота, с новыми командирами, но кое-где во главе полков остались и старые, их поименовали «военспецами», приставили комиссаров с расстрельными командами, но пока всё шло хорошо.
Добровольцы покинули окрестности Славянска, Бахмута, Луганска. Юзовка оставалась ничья, но колонны красных неумолимо надвигались с севера.
Всё это Фёдору излагал лучший друг Петя Ниткин, излагал спокойно, но взгляд и у него сделался каким-то отрешённым – и Фёдор понимал отчего.
Не сегодня-завтра кадетские роты, враз ставшие «офицерскими», отправятся подпирать трещащий по швам фронт. Хотя, собственно говоря, и трещать было нечему. Слабые заслоны добровольцев вели арьергардные бои к югу от Луганска, по широкой дуге, однако найти разрыв в их построениях, вклиниться в брешь, зайти во фланг и тыл не составляло особого труда.
Петя приносил карты, и Фёдор бросил даже и хвататься за голову.
Совершенно непонятно было, кто и как собирается оборонять Донбасс.
На севере красные вплотную подошли к Киеву. Некий Петлюра, объявивший себя «гетманом вольной Украины», попытался сдержать их на рубеже Днепра, но большевики наступали и по правому, и по левому берегам великой реки. В Минске была прочно установлена советская власть, а вот ещё западнее новосозданная польская армия, для которой у западных держав мигом нашлись и оружие, и снаряжение, занимала Брест-Литовск, Вильно, Гродно и дальше по линии на юг вплоть до Владимир-Волынского. Поляки пока бездействовали, укрепляясь на занятых с налёта территориях, и, по слухам, уже отправили к большевикам делегацию для переговоров о границе.
Елисаветинск, Ростов, Таганрог, Новочеркасск, вся Таврида, Кубань и Крым оставались за добровольцами.
Ставка, говорил Петя, непрерывно заседает, но не может решить, что делать. К этому выводу он приходил, потому что ничего и не делалось. Отдельные офицерские отряды и казачьи сотни по собственному почину пытались сдержать наступающих красных, в ещё выходивших газетах распространялись панические слухи.
И только пятого января появился государев Манифест, где объявлялась мобилизация «всех верных присяге» в областях Таврической, Донецкой и во Всевеликом Войске Донском, равно как и на Кубани, и в Крыму. В отличие от прежних, этот был чётким и конкретным. Был назван враг – большевицкий режим, было вновь заявлено, что земля будет передана тем, кто её обрабатывает, что будут сняты все сословные ограничения к образованию, какие ещё оставались.
И только пятого января с вокзалов Приазовья начали уходить эшелоны.
Александровских кадет подняли по тревоге, внезапно, и утром, в стылой тьме, под мелким снежком, они уже грузились в вагоны.
Был среди них и прапорщик Фёдор Солонов. Хотите верьте, хотите нет, но тяжёлая рана его зажила всего за два с небольшим месяца.
Паровоз нёсся через запорашиваемую снегом степь, а Фёдор сидел в теплушке, подле остывающей печки, и вспоминал, как оставлял Елисаветинск в прошлый раз, семь лет назад – с семьёй, в вагоне первого класса, преисполненный надежд, радостный, счастливый…
– Ничего, Фёдор, – к нему подсел Две Мишени. Полковник так и остался со своими молодыми бойцами – остальных офицеров велено было государевым указом оставить «для воспитания новых кадет», ибо славный Александровский корпус ныне считался временно пребывающим в Елисаветинске.
Вторая рота, посаженная обратно за парты, страшно этим обстоятельством возмущалась.
– Мы обязательно победим, – с непреклонной убеждённостью сказал Аристов.
– Не как те?
– Не как, Фёдор. Никаких атак густыми цепями на пулемёты. Нас мало, красных всегда больше будет, в разы. Недостаточно сказать, воюем, мол, не числом, а умением, потому что умение это – откуда взять?
– Но мы же знаем, как не надо, верно?
– Знаем, Федя. Вот почему добровольцы и не рвались грудью останавливать красных. Они бы просто продавили нас массой. Их много, они поверили большевикам, они думают, что им и впрямь будет сейчас и земля, и воля, и заводы рабочим, и прямая народная демократия. Казачков-то красные сагитировали уже. Верховые полки чуть ли не все за ними двинулись. Низовские ещё держатся, но уже заколебались.
– Большевики больше пообещали?
Две Мишени поморщился.
– Да нет. Не больше. Земля-то, она и так у казаков. «Бар» пресловутых на нижнем Дону, считай, что и нет. А какие имеются, немногие, так сами из казаков. Имения не слишком большие.
– Тогда что ж такое им посулили?
Аристов вздохнул. Отвечать ему явно не хотелось – тем более что к разговору стали прислушиваться и другие кадеты первой роты, – но всё-таки он ответил:
– Грабить им разрешили. «Буржуев», «богатеев», тех самых «бар» несчастных, какие сыщутся. На селе, в городах – неважно.
– И казаки повелись? – с ужасом спросил кто-то, кажется, Варлам Сокольский.
– Повелись, не повелись, а только «красные казаки» теперь перед нашим фронтом, – строго сказал полковник. – И они уже не верные слуги престола, а изменники присяге, государю и Отечеству. И поступать с ними надлежит соответственно. А теперь слушайте меня внимательно, господа прапорщики!.. План на завтра будет таков…
Утро шестого января выдалось на славу. Ясное, с лёгким морозцем. Эшелон разгружался на станции, кругом – голая степь, правее, у самого горизонта – террикон. Тянутся вдаль узкие полосы леса, всё, что можно и что нельзя – распахано, стало полями.
Серые шинели, серые папахи – первая рота почти невидима. Она не закапывается в землю, нет, она рассыпается по облетевшим лесополосам, по которым идёт прямая, как стрела, дорога.
Рота невелика. Всего шестьдесят человек, а по штатам военного времени полагалось бы иметь двести тридцать пять. Но зато на эти шестьдесят – дюжина ручных пулемётов, а у остальных – верные «фёдоровки». Приготовлены гранаты, снаряжены запасные магазины, «стрелки-отличники» в последний раз проверили оружие.
Привезший их эшелон загудел, задымил и двинул в обратный путь, даже не переформировываясь.
Время, когда ждёшь, растягивается тягучим киселём. Фёдор Солонов ждал, застыв и даже не ощущая мороза.
Перед отправлением им выдали валенки с галошами. А ещё он надел две пары подаренных великой княжной носков. Она была права – сухие и согретые ноги зимой на фронте – первое дело.
А потом впереди показалась колонна.
Ещё до этого весть принесли разведчики. По рядам первой роты понеслось – идут, идут, идут!
Фёдор лишний раз ощупал снаряженные магазины. Страха не было – вернее, был, но тот, что помогает тебе стать осторожным, хитрым, выносливым, а не заставляет бежать без оглядки, бросая всё на свете.
И точно. Конная колонна красных шла, словно на парад. Под знаменем. Без головного дозора – словно и не на войну.
И, когда она подошла совсем близко, грянули выстрелы, почти в упор.
Фёдор выстрелил в человека на коне, ехавшего рядом со знаменосцем; в добротном полушубке, с деревянной кобурой «маузера» на боку, по виду – явно командир. Всадника смело с седла, опрокинуло на спину, швырнуло под копыта другим лошадям; и после этого Фёдор уже стрелял, как мог быстро, одиночными, почти не целясь, но и почти не промахиваясь.
Угодившие в засаду красные кавалеристы поспешно разворачивали коней, кто-то пытался отстреливаться, но головной эскадрон полёг почти полностью. Следовавшие за ним попытались было развернуться лавой, подались в поля правее и левее от дороги, но на заснеженной земле видны были лучше, чем на ладони. Пулемёты первой роты сбивали всадников, падали несчастные лошади, и очень скоро все конники, кто мог, уже мчались прочь, немилосердно работая нагайками.
Тел на припорошенной земле осталось очень много.
– Доложить о потерях! – гаркнул Две Мишени.
Таковых не оказалось. Никто не был даже ранен.
– Поздравляю с успехом, молодцы!
– Рады стараться! – дружно ответили господа прапорщики, впрочем, чувствовавшие себя пока что прежними кадетами.
Двинулись той же дорогой, какой проскакал совсем недавно самоуверенный неприятель. Конный дозор отправился вперёд, выдвинулись и боковые.
Окрестности Юзовки густонаселены, сёла тут богатые, спрос на провизию всегда был высок; вскоре дорога вывела роту полковника Аристова на сельскую околицу. Дозорные до этого прислали вестового с донесением, что противник тут не задержался, отступил дальше, к городу.
Евдокиевка, ближний пригород Юзовки, имевшая около тысячи жителей, торговлю бакалейными товарами некоей Прасковьи Ивановны Молотковой, мельницу купца Синаревского, а также двух торговцев пивом – Игнатищева и Кузякина, была красными оставлена без боя. Они даже не успели испортить телеграф.
Телеграфист, правда, сбежал, но Две Мишени лишь пожал плечами и сам сел к аппарату.
Вестовые помчались к другим отрядам, прикрывавшим дерзкую роту с флангов.
Отбив телеграмму, Аристов махнул своим:
– Идём, господа прапорщики.
Через селение прошли лихо, строем, отбивая шаг, несмотря на валенки. Народ следил из-за занавесок, но приветствовать добровольцев не спешил.
– Ждут, чья возьмёт, – пожал плечами Две Мишени в ответ на недоумённые вопросы. – Не осуждайте их, господа.
– Но Манифест… – запротестовал было Фёдор, однако Аристов лишь махнул рукой.
– Манифесты манифестами, а жизнь жизнью. Это мы с тобой, Фёдор, готовы по государеву слову в огонь и воду, потому что этим стоит Россия; а народ здешний так рассуждает, что манифесты на булку французскую не намажешь. И спорить с ними затруднительно, я бы сказал.
Оставив позади Евдокиевку, шли маршем дальше. Высланные вперёд дозоры доскакали до самых окраин Юзовки, вернулись поражённые:
– Их нет, никого!
– Как это «нет»? – сердился Две Мишени. – Не могут не быть! Засесть на границе города, занять оборону, подтянуть артиллерию – азбука военного дела!
– Виноват, господин полковник, однако мы проверили целый квартал – пусто! Рабочие с семьями сидят себе, не высовываются. Опросили нескольких – все утверждают, что конники проскакали мимо, дальше к центру Юзовки. Якобы идут на город бесчисленные «беляки», будут рабочих пороть, комиссаров расстреливать.
Две Мишени раздумывал недолго.
– Эх, не конница мы… ну да ничего, и пешим порядком доберёмся.
Окраина самой Юзовки встретила их невзрачными и бедными домишками, размокшей, раскисшей дорогой и точно так же, как и в Евдокиевке, попрятавшимися обывателями. Справа и слева поднимались фабричные трубы, чуть дальше – вершины надшахтных стволов. Несмотря на все революции и прочее, заводы продолжали работать, снег припорашивало гарью.
Две Мишени решительно постучал оголовком казачьей нагайки в ближайшую дверь. За окном мелькнуло бледное и перепуганное бабье лицо; немолодая уже женщина в накинутой на плечи худой кацавейке приоткрыла створку.
– Вот что, любезная, – строго сказал Аристов, не дав ей даже заговорить. – Власть тут теперь будет прежняя, законная. Власть государя нашего. Армия пришла. Так соседкам всем и передай. Вот прямо сейчас и беги. Нас не бойся, мы – закон и порядок. Мы никого не трогаем. Давай, всем расскажи, и пусть соседки тоже всем, кому смогут, расскажут.
Баба судорожно закивала.
Две Мишени кивнул ей на прощание, и колонна (по-прежнему лишь шестьдесят человек) двинулась дальше.
Вскоре откуда-то с востока донеслась отдалённая стрельба. Две Мишени усмехнулся, очевидно довольный:
– Сработало.
Кадеты разбились на тройки, рассыпались по сторонам, примерно три десятка человек – главные силы – оставались с полковником. Смешно сказать, думал Фёдор, пробираясь вместе с Петей Ниткиным какими-то огородами, Две Мишени что, решил взять Юзовку вот так, нахрапом, с «ротой», состоящей, по сути, из одного слегка усиленного взвода?
Однако они проникали всё глубже, и народ только провожал их изумлённо-перепуганными взглядами.
И именно они, Фёдор Солонов с Петей Ниткиным, заметили торопливо перебегавших вооружённых людей в солдатских шинелях, но с красными лентами на таких же, как у самих кадет, форменных папахах из армейских складов.
Они пробирались, перебегали, солдаты были явно опытными, прошедшими японскую, но кадет они не заметили.
Кинжальный огонь в упор – и, оставив полдюжины тел, четверо уцелевших бросились наутёк, кинув даже винтовки. Один, раненый, тоже попытался бежать, но свалился, успев крикнуть «сдаюсь!».
Подоспевший Две Мишени задал лишь один короткий вопрос:
– Штаб?..
– В гимназии… – простонал пленный, пока Лев Бобровский умело и деловито накладывал жгут и бинтовал рану.
– В какой именно?
– В женской…
У Пети Ниткина в кармане, разумеется, оказался детальный план Юзовки, а где он им разжился – то никому не ведомо.
– Гимназия Ромм или Левицкой?
– А… пёс знает… мы не местные…
– Приметы знаешь?
– Там… вывеска… насосы… и дом кирпичный с башенкой…
Все взоры обратились на Петю, каковой невозмутимо извлёк из-за пазухи некий справочник, полистал его, после чего объявил:
– Гимназия Ромм. Угол Первой линии и Садового. Пошли.
Раненого красноармейца оставили сидеть на ступенях церквушки, убедившись, что рана тщательно забинтована.
– Сиди, думай, может, в себя придёшь, – сказал на прощание Две Мишени. – Мы не ваша братия, мы раненых не добиваем, а пленных не мучаем, что бы вам комиссары ни рассказывали.
Первая линия Юзовки застроена была двухэтажными более-менее приличными домами, снег давно скрыл осеннюю грязь, так что город смотрелся даже нарядно, несмотря на гарь из бесчисленных заводских труб. Кадеты маршировали бодро, держали строй, оружие в положении «на плечо». Здесь, в самом центре, было тихо, лавки закрыты, обывателей совсем не видно.
К гимназии Ромм, занимавшей второй этаж углового здания, подошли одновременно со всех четырёх сторон. Над башенкой – не соврал пленный! – развевался красный флаг.
У входа стояли часовые, но это оказались единственные красноармейцы после той рассеянной на окраине группы.
На марширующих кадет они уставились с искренним изумлением.
– Эй, кто такие? – один начал снимать с плеча винтовку.
В следующий миг на него уже смотрела дюжина стволов.
– Спокойнее, товарищ, – хладнокровно бросил Две Мишени. – Не дёргайся, не ори, и всё с тобой хорошо будет.
Обезоруженных часовых быстро и сноровисто затолкали в подвальную дверь, ворвались на лестницу, разом и на парадную, и на чёрную, что выходила во двор.
Наверху, в гимназических классах, гудели голоса, что-то командовал человек во френче, небольших круглых очках и с буйной шевелюрой. Верхнюю губу подчёркивали аккуратные усики.
В следующий миг рука его уже рванула кобуру, но Две Мишени успел быстрее. Полковник ударил стремительно, коротким боковым и ещё более коротким прямым в голову, так что круглые очки полетели, кувыркаясь, на пол.
– Связать!
Кадеты распахивали двери классов, наставляли «фёдоровки». Некоторые поднимали руки, но далеко не все. Вспыхнула стрельба, правда, столь же быстро и стихшая. Самые храбрые лежали, пронзённые пулями александровцев.
– Оформляй в плен, – хрипло скомандовал Две Мишени.
…Добровольцы заходили в Юзовку с трёх сторон. После пленения штаба Южной революционной армии сопротивление прекратилось, красные поспешно откатывались из города, потому что добровольцы, как оказалось, совершили обходной манёвр и без боя заняли Дебальцево.
С красными уходили и многие рабочие: комиссары старательно рассказывали, как «белоказаки» и «бывшие» сразу же начнут не только пороть ослушников, но вешать и расстреливать всех даже просто сочувствующих советской власти.
Многие верили.
Многие, но не все.
Колонны Добровольческой армии вступали в Юзовку, и это была настоящая армия. Обутая и одетая, хорошо вооружённая – склады Ростова, Новочеркасска, Таганрога, Севастополя остались в их руках. От Юзовки и Горловки добровольцы наступали на север, где лежал Бахмут, и на северо-восток, к Луганску.
Антонов-Овсеенко сидел на стуле, лицом к окну. Допрашивали его не в каком-нибудь подвале, а в том же классе женской гимназии, где он попал в плен. Очки ему вернули, они каким-то чудом не разбились, и он сейчас постоянно протирал их извлечённым из кармана френча платочком. Пальцы его не дрожали и сам он оставался спокоен.
– Какими силами и средствами располагала ваша армия? – так же спокойно спрашивал Две Мишени.
Пленник пожал плечами.
– Меня царские сатрапы не запугали, а вы уж и подавно не запугаете. Ничего отвечать не стану. Трудовой народ не предам.
– Царские сатрапы, – ласково сказал Две Мишени, – были сущими добряками. Чтобы там кого-то высечь без указания сверху – да ни-ни! Разве что по физиономии могли заехать, да и то без особенной злости, так, для порядка. Не было в них настоящей ненависти, милейший Владимир Александрович. Потому-то вам и удавались все ваши эскапады.
Антонов-Овсеенко усмехнулся.
– Эскапады? Можно и так называть. А только жандармов с тюремщиками я в дураках оставлял не раз.
– И это верно, – согласился Аристов. – Оставляли. Один раз, когда, изменив присяге, дезертировали, побоявшись на японский фронт отправляться. Второй, когда из Варшавской тюрьмы бежали. Это перед японцами вы дрожали и трусили, а царских-то сатрапов и впрямь не боялись. А вот кабы были уверены, что вас пристрелят при попытке к бегству, небось призадумались бы.
– Может, и призадумался бы, но скорее всего нет. – Пленник держался гордо и с достоинством. – Потому что революция всё равно победит. А вас выкинут на свалку истории. Меня вы можете расстрелять, но я…
– Всё равно ничего не скажу? – перебил Две Мишени, и голос его внезапно утратил всякую мягкость. – Скажете, ещё как скажете. Некто Сиверс – ваш товарищ, не так ли? – утверждал совсем недавно… – Полковник взял со стола листок, начал читать: – «Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что гражданская война – война особая. В битвах народов сражаются люди-братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны».
– Товарищ Сиверс любит красивую фразу, но командир он толковый, – пожал плечами Антонов-Овсеенко. – Его колонна сейчас в Сватово. Очень скоро она будет здесь, и тогда посмотрим, кто станет смеяться последним.
– Боюсь, Владимир Александрович, вы уже ничего не сможете увидеть.
– Расстреляете? – гордо вскинул голову пленник.
– Да что вы заладили, «расстреляете» да «расстреляете». Буду я ещё пулю на вас тратить. Нет, милейший, вы будете жить, пока не расскажете мне всё что нужно.
Антонов-Овсеенко вскочил только для того, чтобы дюжий Севка Воротников мигом пригвоздил его обратно к стулу, а Фёдор Солонов накинул ременные петли на запястья пленнику, накрепко привязав их к подлокотникам.
– Что… что вы собираетесь делать?.. – пленник внезапно охрип. – Ах ты, тварь царская, мразь, ты… – и он разразился грязной матерной тирадой.
Поток брани прервал только удар в лицо.
– Говорили, что бить связанного человека бесчестно и неблагородно, – спокойно сказал Аристов. – Но я слишком хорошо знаю, что вы и вам подобные затевают в России и чем это всё кончится. По сравнению с этим моя честь, да что честь – спасение моей души ничего не значат. Я сделаю то, что должен. Впрочем… Господа, развяжите его. Да-да, развяжите, это приказ, господа. Вставайте, Антонов-Овсеенко. Вы молоды, сильны, злы, вам только что заехали по столь дорогой для вас физиономии. Вставайте. Явите мне вашу пролетарскую злость, в конце концов, вы же были офицером, хотя и втоптали свою честь в польскую грязь. А вы, господа прапорщики, не вмешивайтесь. И, если товарищ командующий Южной революционной армией одолеет, отпустите его на все четыре стороны. Слово александровца?
– Слово александровца, – Фёдор с Севкой переглянулись, но ответили дружно и без колебаний.
– Отойдите к окнам, – скомандовал Две Мишени. – Ну, Владимир Александрович, давайте. На вашем пути к свободе и продолжению борьбы стою только я. Вам тридцать один, вы в расцвете сил. Мне уже сорок пять, я прошёл Туркестан и Маньчжурию. Дерзайте. Мои кадеты ничего вам не сделают.
Антонов-Овсеенко сжал кулаки. Он и впрямь был смелым и решительным человеком, этот бывший кадет Воронежского корпуса, бывший юнкер Санкт-Петербургского пехотного училища, совершивший дерзкий побег из Варшавского тюремного замка.
Две Мишени расстегнул пояс с кобурой, аккуратно повесил на вешалке возле двери – где ученицы оставляли свои форменные пелеринки.
Антонов-Овсеенко двинулся на полковника, в грамотной стойке боксёра, несмотря на очки. Две Мишени не шелохнулся.
Пленник ударил, левой и сразу же правой, видно было, что в кулачном бою он не новичок. Аристов уклонился лёгким неразличимым движением, вмиг оказавшись сбоку-сзади от противника. Поймал того за руку, аккуратно ткнул локтём куда-то в область шеи.
Антонов-Овсеенко взвыл и повалился.
Две Мишени, не теряя ни секунды, подхватил упавшего, почти швырнул обратно на стул.
– Привязывайте, господа прапорщики. А после этого – оставьте нас. Возвращайтесь в расположение. Я вскоре последую за вами.