Спор какое-то время крутился вокруг темы, как экипаж «Кракена» станет захватывать Картахену, где, помимо золота, томились их товарищи и чудо-идол, похищенный конквистадорами из загадочного храма в глубине юкатанских джунглей; но в какой-то момент Лиза вдруг притопнула каблучком и заявила:

– А теперь выкладывайте, господа кадеты. Что вы тут такое задумали?

– Чего мы задумали? Ничего мы не задумывали!

– Не врите мне, негодный мальчишка! – Федя вдруг подумал, что Лиза сейчас ужасно похожа на Мальвину, «девочку с голубыми волосами» из сказки «Буратино», что он успел пролистать в библиотеке Игорька Онуфриева.

– Вот ещё, врать! – обиделся вдруг Ниткин. – Ничего мы не задумывали, вот, у нас 2-я сибирская дивизия и казачья бригада оборону держат от двух дивизий маршала Оку…

Это было правдой.

Лиза недоверчиво воззрилась на расставленных по местам оловянных солдатиков, на многогранные разноцветные кубики, листки с цифрами, обозначавшие силу и численность каждого отряда, – и, кажется, поверила. Во всяком случае, на время, хотя и косилась на Федю подозрительно.

– А когда мы таки пойдём на каток? – спросила она наконец чуть ли не жалобно. – Этак и зима кончится… ты в лагеря поедешь… это у нас, тальминок, каникулы длинные, а у вас, александровцев, – увы…

– Пойдём! Все пойдём! – горячо вскричали хором оба бравых кадета. Великий пост Великим постом, и, конечно, его надо проходить в строгости, надевать скромную старую одежду, отказывать себе в радостях, читать Писание, жития святых и вообще духовное, но каток в Гатчино был полон во все дни. Великий пост долог, Светлая Пасха лишь в самом конце марта, так что каток закрывать никто не собирался, и церковные власти давно махнули на это рукой.

Вот только оркестры военные в это время не играли.

Получив с Пети и Фёдора «честное кадетское», что в следующий их отпуск они непременно отправятся кататься на коньках, девочки стали прощаться.

– Пиши мне, – теперь была их очередь говорить хором. – Побольше. Каждый день. Хорошо?

…Но, когда они расставались, последний взгляд Лизы был всё-таки не лишён подозрительности. Может, и правда бабка-прабабка была у неё знаменитой гадалкой?..



Вера вернулась поздно, но вместе с подругой. Затащила домой, пить чай с мороза. Федя с Петей совсем измаялись; но наконец Вера шмыгнула к ним в комнату и плотно притворила дверь.

Наличию Пети Ниткина и его посвящённости во всю эту историю сестра совершенно не удивилась.

– Значит, так, – начала она без предисловий. – Из числа эсдеков ничему не удивился Благомир Благоев. Очень удивился Ульянов – который «Старик». Троцкий, который Лев, – удивился, да, но не так, и как-то… напрягся, что ли. Он прекрасно собой владеет, настоящий артист, но тут словно ёкнуло что-то. И ещё одно, мальчики… Йоську Бешеного – то есть Иосифа Бешанова – привечал именно Лев Давидович. Привёл его к эсдекам Валериан, чтоб ему пусто было, а дальше под своё крыло взял именно Троцкий. И сегодня были новые. Мельников и Кашеваров, я запомнила. По их словам и словам Валериана – питерские рабочие, с заводов. Но речь у них совсем не как у рабочих, жаргона не знают, вернее знают плоховато, сбиваются порой. Мельников вообще по осанке никакой не рабочий, а офицер. Кадровый. Выправку не спрячешь. Держатся Благоева. Троцкий немедля предложил «создать боевую группу», навроде террористов «Народной воли», Перовской и иже с нею. Мне поручено раздобыть детальные планы подземелий.

– Будут им планы, – мрачно посулил вдруг Петя. – Самые лучшие планы.

– А где этот Йоська? – спросил Фёдор. – Где обитает? Где его найти? Раз его так используют, в вооружённой охране? Он же не просто шантрапа уличная, он боевик, террорист…

– Валериан знает. Я выясню, – кивнула Вера. Она даже не стала спрашивать зачем.

Петя уставился на друга.

Об этом – казалось бы, самом очевидном – они не подумали. Самим отыскать Йоську и спросить с него по всей строгости – впрочем, понятно, почему не подумали. Учась в закрытом корпусе и ходя в отпуск раз в неделю, вести поиски опасного преступника, да ещё и вооружённого, – не слишком плодотворная идея.

Всё это и читалось на Петином лице.

– Я узнаю, – повторила Вера. – Валериан… у него свои слабости. Он и к эсдекам-то примкнул, потому что они сильные и решительные. Но с подземельями – они явно о них что-то знают, причём это – группа Благоева.

– Как бы не навредили мы этими своими расспросами, – мрачно заметил Фёдор. Вся затея с отправкой Веры к эсдекам вдруг предстала в совершенно ином виде – а что, если они и впрямь подошлют бомбистов прямо во дворец? Что, если и впрямь среди дядек корпуса, среди обслуживающих его нижних чинов или даже офицеров есть сочувствующие бунтовщикам? Мысль эта посещала Фёдора, ещё когда они с Бобровским только совершили первое путешествие в подвалы; тогда он её отогнал, а теперь она возвращалась.

– Я всё буду знать, – сестра поднялась. – Но вот планы… Без них меня ни к чему серьёзному не подпустят.

– Планы будут, – повторил Петя. – И скажите им, что, дескать, очень трудно их копировать, только маленькими частями. Всё сразу не давайте.

Вера кивнула.

– Уж это, – сказала суховато, – я как-нибудь соображу.



Потребовалось ждать ещё две недели, пока Петя Ниткин в поте лица трудился за чертёжным столом, чтобы сестра вернулась бы с новыми вестями.

Илье Андреевичу меж тем лучше не становилось, он так и балансировал между жизнью и смертью, и даже самые сильные и новейшие лекарства могли лишь удержать его от безвременной кончины, но не более того.

Как именно Вера добилась от Валериана выхода на Йоську Бешеного, она рассказывать категорически отказалась; щёки её при этом горели, и она без нужды то и дело поправляла волосы.

К удивлению Фёдора, Йоська, по сведениям кузена, снимал относительно приличную комнату на Петроградской стороне, на Барочной улице, где по соседству с заводами – Крестовским лесопильным и Газовым – теснились кварталы двухэтажных деревянных домов, больше похожих на казармы. Дворы занимали дровяные сараи, птичники, кое-где лежали лоскутья огородов. Не трущобы, как рядом с Сенным рынком – их, правда, собрались сносить, – но настоящий лабиринт, уйти по которому, зная дорогу, совсем несложно. К тому же рядом река, имея лодку у берега, скрыться и того проще.

Вот там-то Йоська и обитал.

– Ну что? Небось решили сами к нему в гости нагрянуть? А-ля месье Путилин, «гений русского сыска»? – Вера откровенно наблюдала за друзьями.

– Решили, – не стал отпираться Фёдор. – Правды надо доискаться.

– С Йоськой связываться опасно, – сестра покачала головой. – Бешеный он, одно слово. Застрелит и глазом не моргнёт. Ему жизнь чужую отнять – что таракана раздавить. Ни стыда ни совести, а душа давно уж погибла, я думаю. Ну а самое-то главное, господа сыщики… неужели в голову не приходит?

Петя с Фёдором переглянулись.

– Йоська меня знает. И если вы за его… э-э-э… скальпом явитесь, он два и два мгновенно сложит. Парень он неглупый, способный даже. И что тогда? Как мне там появляться? А? Не подумали?

Петя нахмурился, наморщил лоб. Он ужасно не любил собственные ошибки, они были его личными врагами, даже если ничего ужасного после них не воспоследовало.

– Верно, – признался он наконец. – Нельзя нам туда. Значит, остаётся только Охранное отделение.

Как известно, хорошие мысли приходят, увы, зачастую слишком поздно. Фёдор вдруг подумал, что будет с Верой, если эсдеки поймут, что это именно она завела их боевиков в ловушку? Убьют, самое меньшее, и хорошо, если просто убьют, а не похитят и не запытают, замучают до смерти.

Значит, надо было сделать так, чтобы на Веру не подумали. Но как?

Сидели ломали головы, а потом пришла Федина мама и отправила всех спать, на чём размышления и закончились.



Следующий день, воскресенье, начинался медленно и тягуче. «Идея прекрасная, исполнение проблематично», как говаривал Илья Андреевич Положинцев, когда рассматривал со своими учениками на уроке разные варианты фантастических машин и показывал, какие законы физики они нарушают, начиная от «вечного двигателя».

Нянюшка даже забеспокоилась, видя их кислые физиономии. Кислые, несмотря на роскошную, по постному времени, утреннюю трапезу.

И самое скверное, что совсем ни с кем нельзя поделиться! К Илье Андреевичу больше не пускали. Две Мишени или Ирина Ивановна, конечно, выслушали бы… но как уберечь при этом Веру?

Вернулись в корпус, ничего не придумав.

А наутро, в понедельник, после поверки, Фёдор и Петя, оба, не сговариваясь, поглядели друг на друга и сказали в унисон:

– Идём к Ирине Ивановне.



…На кухне что-то аппетитно скворчало, огромный кот Михаил Тимофеевич занимал стратегическую позицию на верху буфета, Матрёна поставила на стол самовар и розочки со знаменитым своим «царским» вареньем, из ещё летних запасов; они сидели в гостиной небольшой квартирки Ирины Ивановны Шульц, и она, положив подбородок на сплетённые пальцы, внимательно слушала то перебивающих друг друга, то запинающихся кадет.

Она не перебивала, не возмущалась, она просто слушала, но так, что Фёдор и Петя к концу дозволенных речей взмокли, аки мыши.

Нет, Ирина Ивановна не стала ничего говорить о том, что надо быть осторожными и так далее. Лишь взяла карандаш да крошечный блокнотик.

– Где, значит, обитает этот Бешанов?

Фёдор доложил – чётко, словно на военном смотру.

Карандаш заскользил по бумаге.

– Отлично, господа кадеты. Вы всё сделали совершенно правильно. Кто из корпуса связан с профессором Онуфриевым и вообще 72-м годом – Илья ли Андреевич или кто-то другой, – сейчас не столь важно. Важно другое – пойдут ли большевики-эсдеки на террористический акт, на попытку цареубийства? Верно, что можно взять их всех именно на этом. И тут уже они ссылками в Шушенское или даже Туруханский край не отделаются. Сестре вашей, Фёдор, никуда ходить, конечно, не надо. За ней могут следить. Письмо в Охранное отделение может и потеряться, ему могут и не поверить. Нет, дело надо брать в свои руки. Николай Михайлович нам подсказал как.

Фёдор понял, что речь идёт об их «визите» в прошлое родного для профессора Онуфриева временного потока; правда, помнил Федя оттуда лишь один краткий момент, как Две Мишени стреляет в двух странных «рабочих» на Литейном мосту хмурой октябрьской ночью.

– Засада? – замирая, спросил Петя Ниткин.

Ирина Ивановна кивнула.

– Это слишком опасные люди, чтобы доверять дело Охранному отделению. Только бы клюнули на приманку!.. А уж об остальном я позабочусь.

– Ирина Ивановна! – не выдержал Фёдор. – А что, если в Илью Андреевича стреляли те, ну которые и так про тоннели знают? Тот же Троцкий? Йоська-то Бешеный, он ведь здешний, проныра, каких мало, при воровском его деле подземелья – большое подспорье. Что-то мог раскопать, что-то выяснить?

– Мог. Вот потому я и хочу с ним потолковать. По-дружески, так сказать.

Она улыбнулась, выразительно приподняла ридикюль.

– А кто думает, что я нежная и беззащитная барышня, тот о-очень сильно ошибается. И не только потому, что хорошо умею стрелять.

– Ирина Ивановна! – взмолился Петя Ниткин. – Возьмите нас с собой! Ей-богу, мы вам пригодимся!

– Ну прямо как серый волк из сказки, – засмеялась учительница. – Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе ещё пригожусь!.. Нет, дорогие мои. Чтобы с Бешановым побеседовать всерьёз, я должна думать о нём, а не о вас. Знать, что вы не сунетесь под пулю, если что. Поэтому нет, даже и не думайте.

– Мы… мы… мы Константину Сергеевичу пожалуемся! – покраснев, вдруг выпалил Петя.

Этого от него не ожидали ни Ирина Ивановна, ни даже Фёдор. Госпожа Шульц взглянула на Ниткина, да так, что тот разом съёжился, словно попытавшись спрятаться под столом. Кот Михаил Тимофеевич встревожился, вскочил, напружинился, пушистый хвост задвигался из стороны в сторону.

– По-моему, это прекрасная идея, – медленно сказала Ирина Ивановна. – По-моему, в гости к Йоське Бешеному нам с Константином Сергеевичем следует отправиться вместе.



– Ну, и чего теперь? – уныло вопросил Фёдор, когда они с Петей вернулись к себе в спальню. – Все козыри выложили, а получилось?..

– Не так плохо, – попытался ободрить его друг. – Если Две Мишени за Бешеного возьмётся, никуда Йоська не денется. По нему каторга плачет, за убийство жандармов, забыл? А то и вовсе виселица.

– Выкрутится, – мрачно сказал Федя. – В тот раз – как они все выкрутились, эсдеки эти? Отстреливались – раз; полицейские погибли при попытке задержания – два; а куда потом-то всё делось? Даже до суда не дошло. Просто освободили.

Петя тяжело вздохнул.

– Да, Федь… я газеты когда читаю, глаза на лоб лезут. Эти ж эсдеки с эсерами – ну настоящие убийцы, особенно последние; руки в крови не то что по локоть, а по плечи. И что же? – некоторых и впрямь повесили, Каляева, Зильберберга… Дору Бриллиант[28] в крепость упекли… А остальные-то на свободе! Или в ссылке. Откуда бегут все кому не лень…

– Ты откуда это знаешь, Петь?

– Дядя рассказывает. Он по службе знает. И тоже не понимает, что творится.

Долго молчали.

– Давай спать, – наконец вздохнул Фёдор. Ничего более разумного в голову не лезло.



– Значит, это здесь. – Две Мишени окинул внимательным взглядом длинный двухэтажный дом вдоль Барочной улицы.

– Держите меня под руку, не забывайте, – напомнила Ирина Ивановна.

Они медленно шли по заснеженному городу. Здесь, на окраине, у самой Карповки и Малой Невки, народу в этот час почти не было, а кто был – те давно сидели по домам. Ну или в дешёвых трактирах и кабаках, чьи окна заманчиво светились в вечернем мраке.

– Сюда, – Ирина Ивановна указала на узкую дверь.

В отличие от нарядных и многоэтажных доходных домов в центре города или на Каменноостровском проспекте, здесь парадные не запирались. Да и то сказать, на «парадное» эта лестница никак не походила: узкая, деревянная, скрипучая. Зашипев, метнулась в темноту бродячая кошка.

– Ну, с Богом. – Две Мишени на миг сжал обе руки Ирине Ивановне и, словно испугавшись, сразу же их и выпустил. – Я на задний двор.

– Всё будет хорошо. – Ирина Ивановна улыбнулась, расстегнула ридикюль. – Ступайте, Константин Сергеевич, да не запаздывайте.

Две Мишени коротко кивнул, развернулся, исчез за дверью, и тьма враз поглотила его.

Ирина Ивановна начала подниматься на второй этаж. Вот и нужная дверь, за ней – знала она – длинный коридор, куда выходят полторы дюжины комнат, сдаваемых задёшево, в том числе и поуглово. Йоська Бешеный, однако, занимал не угол, снимал целую комнату.

Госпожа Шульц не стала ни крутить ключик механического звонка, ни стучать. Всё из того же ридикюля она извлекла связку причудливо выгнутых отмычек, аккуратно вставила в замочную скважину.

Запор здесь не мог быть сложным; и точно – не прошло и минуты, как раздался негромкий щелчок, затем второй – и дверь распахнулась.

Ирина Ивановна вошла.

Длинный, тускло освещённый единственной семилинейной керосинкой коридор. Густо пахнет кислыми щами, из-за дверей доносятся многочисленные голоса. Госпожа Шульц быстро прошла вперёд, остановилась подле одной из дверей – самой дальней, рядом с огромной кухней.

Аккуратно негромко постучала.

– Степанида, ты, что ль? – раздался недовольный молодой голос.

– Ну! – Ирина Ивановна прикрыла рот ладонью, «ну!» получилось смазанным, неразборчивым.

– Сейчас…

Негромко звякнул откинутый крючок.

Неведомо, какую Степаниду ожидал увидать Йоська Бешеный, но что не Ирину Ивановну Шульц – это точно. Среагировал он мгновенно, кинулся к лежащей на узком комоде финке, но «браунинг» уже глядел на него спокойным и равнодушным чёрным зрачком.

– Сядь, Иосиф. Потолкуем.

Йоська застыл на миг – но только на миг.

– А-а, лярва! – И рука его схватилась за нож.

«Браунинг» калибра 6,35 миллиметра бьёт негромко, но верно. В шуме большой квартиры, набитой жильцами, всегда что-то трещит, или грохает, или падает, издавая совсем уж странные звуки.

Ирина Ивановна выстрелила – но целилась она не в Йоську. Пуля смела нож с комода, пальцы Бешеного загребли пустоту.

– Садись, Йосиф, – госпожа Шульц даже не повысила голос. – И не вздумай орать. Я тебя пристрелю и не поморщусь.

Йоська покосился на окно, но Ирина Ивановна лишь усмехнулась.

– Желаешь рискнуть? Рискни. Стреляю я, как ты видишь, куда лучше, чем может показаться.

– Что тебе… чего тебе надо? – прохрипел Йоська, сжимая кулаки.

Был он в распахнутой до пупа рубахе, широких штанах доброго сукна, в комнате жарко топилась печь – недостатка в дровах он не испытывал.

– Поговорить. Садись, кому сказано!

Йоська сел – на неряшливую, незаправленную постель. Вид он имел затравленного хорька.

Ирина Ивановна осталась стоять. «Браунинг» по-прежнему смотрел Йоське в лоб.

– Рассказывай, по чьему приказу стрелял в господина Положинцева.

Бешеный вздрогнул. Глаза налились кровью.

– А-а, вот ты откуда, сука кадетская, подстилка офицерьева…

Госпожа Шульц и бровью не повела.

– Мы не в полиции, Йося. И сердобольные присяжные за тебя не вступятся, дурачок. А тебя я пристрелю, если что, и ничего мне за это не будет. Учительница пришла к трудному ученику помочь, а он на неё кинулся с ножом, учительница защищалась. Те же присяжные станут рыдать от умиления, и меня оправдают по всем статьям. Не только у тебя и твоих эсдеков есть знакомцы в министерстве юстиции.

– Какие эсдеки?.. – плаксиво протянул Йоська. – Не знаю никаких эсдеков! Чего прицепилась к честному человеку?

– Решил пластинку сменить? Не поможет, Йося. Или ты говоришь, или я…

Йоська прыгнул.

В правом кулаке у него оказалась та самая свинчатка. Её он, похоже, прятал под подушкой.

Второй выстрел «браунинга» угодил Йоське в плечо, но не остановил. Замах его, однако, пропал втуне – Ирина Ивановна ловко подставила руку, толстый рукав шубки смягчил удар, но госпожу Шульц он опрокинул. «Браунинг» упёрся ему в грудь, и не миновать бы Йоське Бешеному пули прямо в сердце, что и прервала бы его никчёмную жизнь, но в этот миг над сцепившимися мелькнула ещё одна тень, что-то коротко свистнуло, хряпнуло Йоську по затылку, и он враз обмяк.

Две Мишени схватил его за волосы, рывком приподнял голову – Йоська был без сознания.

– Благодарю вас, Константин Сергеевич, – спокойно, даже очень спокойно, сказала Ирина Ивановна. – Буду признательна, если вы предложите мне руку и поспособствуете тому, чтобы я смогла встать…

Две Мишени покраснел ещё жарче, чем краснели его подопечные кадеты седьмой роты.

– Прошу прощения, Ирина Ивановна…

– И что теперь будем делать с этим? – Госпожа Шульц указала на бесчувственного Йоську. – Откровенно говоря, я надеялась, что он окажется поумнее…

– Одно слово – Бешеный. – Две Мишени быстро прикрыл плотнее дверь, накинул крючок. – Мы таки нашумели, Ирина Ивановна. Боюсь, здешние квартиранты сейчас начнут интересоваться происходящим.

Ирина Ивановна хладнокровно извлекла из своего «браунинга» обойму, из ридикюля – аккуратную пачку патронов, вложила две штуки взамен истраченных и вставила магазин на место.

– Давайте попробуем пока найти гильзы. Не хотела б их тут оставлять. Да, и перевязать этого дурака тоже надо.

– Как бы ни пришлось в полицию потом сдавать. – Две Мишени сноровисто взялся за работу.

– Вы всегда носите с собой перевязочный пакет? – поинтересовалась Ирина Ивановна, наблюдая за подполковником.

– С того момента, как вернулись оттуда. Знали бы вы, Ирина Ивановна, сколько жизней в Маньчжурии спасло бы это простейшее средство…

Тут в дверь постучали – нет, даже почти заколотили.

– Эй! Шо там такое?! Йося?

Голос был грубый.

Две Мишени затянул узел на повязке, спокойно взял пистолет в правую руку, левой резко распахнул дверь.

– В чём дело, любезнейшие? Охранное отделение. Желаете дать показания по поводу укрывательства опасного государственного преступника?

Несколько дюжих молодых парней, толпившихся в полутёмном коридоре, как-то враз и резко подались назад.

– И, кто-нибудь, сбегайте за городовым, – властно приказал подполковник. – Ну? Долго я ждать буду?

Воронёный «браунинг» в его руке выразительно качнул стволом.

Парни попятились.

– Прощения просим, ваше благородие…

– Вот бегите за городовым. Быстро управитесь – дам на водку.

Ирина Ивановна меж тем перевернула раненого на спину, приподняла ему голову. Йоська приходил в себя, взгляд ещё блуждал, но уже становился осмысленным.

– Допрыгался, Бешеный, – ровно сказала Ирина Ивановна. – Ну, выбирай – или в казённый дом по висельной статье, или мне всё расскажешь. Кто приказал в Положинцева стрелять? И, главное, почему?

– М-мельников… он подначил… Лев Давидыч… добро дал…

Йоське было явно очень больно.

– Мельников? Кто такой?

– Эсдек… новый… недавно ввели в состав… Мельников, Кашеваров, их Благоев привёл…

– Ну допустим. А чем же этому твоему Мельникову помешал Илья Андреевич Положинцев?

– Копал глубоко… – стонал Йоська. – До складов хотел добраться… чуял что-то, червь… Так Мельников говорил…

– Какие склады? – резко спросил Две Мишени.

– Оружие… боеприпасы… для… вооружённого восстания…

– Где они?

– Не… скажу… – Йоська собрал остатки мужества. – Не тебе, тварь, меня допрашивать, и не девке твоей, не этой… – и он закончил грязной бранью.

Подполковник резко и сильно ткнул его кулаком в лицо, зубы Йоськи так и клацнули, голова дёрнулась, из разбитых носа и губ потекла кровь.

– Константин Сергеевич!..

– Всё-всё, Ирина Ивановна, уже всё.

Две Мишени был бледен, но и впрямь спокоен.

– Вот полегчало, честное слово.

…Потом явился городовой. Потом, после долгого ожидания, прибыл тюремный экипаж из Дома предварительного заключения. Потом раненого Бешанова не слишком любезно впихнули в карету. И последнее, что запомнилось всем, был исполненный лютой злобы взгляд Йоськи Бешеного.



– Склады с оружием, значит. Которые якобы искал наш милейший Илья Андреевич? – Две Мишени потёр подбородок.

На улице медленно ползла мимо окон глубокая зимняя ночь, а они сидели за самолично Ириной Ивановной поставленным самоваром.

– Сильно сомневаюсь, чтобы господин Положинцев был бы этим занят, – покачала головой Ирина Ивановна. – Мальчики говорили, что он очень увлечён поисками забытых подземных ходов, самих по себе…

– Кадетам он мог всего и не говорить.

– Конечно. А ещё этот Мельников, или как его в действительности, мог не говорить всего исполнителю теракта Йоське Бешеному.

Две Мишени кивнул.

– Но, в общем, полагаю, что Бешанов не врёт. Отчего-то эсдекам и впрямь оказалось необходимо избавиться от Положинцева; откровенно говоря, версию со спрятанным где-то в гатчинских подвалах оружием я бы не сбрасывал со счетов. Помните, как осенью взорвали эшелон семёновцев? Как-то ведь пронесли на станцию, к самому государеву павильону, не один пуд шимозы. Где-то ведь прятали; так почему бы и не в каких-то забытых подземельях?

Ирина Ивановна поморщилась.

– Константин Сергеевич, дорогой, ну вы ж сами понимаете. Принцип Оккама – не множить сущности сверх необходимого. В окрестностях Гатчино и так полным-полно мест, где можно спрятать не то что несколько пудов шимозы, а и целый артиллерийский парк. Крестьянские амбары, сараи, сады Александровской рабочей слободы… да что угодно! А к железной дороге доставить открыто, на ломовике, переодевшись рабочими. И закладывать так же открыто, не таясь, при всех – кто обратит внимание на каких-то трудяг, что-то там делающих с рельсами?

Две Мишени покачал головой.

– Простите, Ирина Ивановна, не соглашусь. Гатчино-Балтийская, где случились взрывы, – станция не простая. Жандармская стража ходила постоянно, и государев конвой, и работники дистанции – смазчики, стрелочники, обходчики – все из проверенных, получавших дополнительное жалованье «за бдительность». Конечно, одного или двух могли сагитировать, запугать или купить – но не всех же!

– И что же?

– Закладывать открыто у них бы не вышло. Я ж там был сразу после взрывов, Ирина Ивановна. Воронки как после двенадцатидюймовых морских снарядов, в Порт-Артуре видел. Зарывали ночью; и, скорее всего, издалека тащить бы шимозу у них не получилось.

– Вы, любезнейший друг мой Константин Сергеевич, сейчас пытаетесь подогнать одно к другому. У меня есть куда более логичная версия.

Ирина Ивановна сделала паузу, принявшись разливать чай и раскладывать варенье. Делала она это неспешно и со тщанием, до тех пор, пока Две Мишени не выдержал:

– Государыня-матушка, как говаривали в век Золотой Екатерины, ну не томите уж вы!..

– Не буду, не буду, – усмехнулась Ирина Ивановна, – хотя следовало бы, Константин Сергеевич, следовало б. Как говорил любимый нашей с вами седьмой ротой сэр Шерлок Холмс, отбросьте всё заведомо невозможное и оставшееся будет разгадкой, сколь бы фантастичным оно ни казалось. Первое – в подземельях корпуса стояла машина для переноса из одного временного потока в другой. Машина группы – назовём её так – профессора Онуфриева, который на нашей стороне воевал против взявших власть эсдеков-большевиков. Но мы знаем, что есть и другая группа. Группа некоего господина Никанорова, с каковым мы имели малоприятную встречу… там. Группа, располагающая своим аппаратом для подобных же переходов. Где у них он скрыт, мы не знаем. Так не кажется ли вам, дорогой Константин Сергеевич, что всё очень просто и логично: бедный наш Илья Андреевич есть гость оттуда, причём именно от профессора Онуфриева, и есть кто-то ещё, но связанный с группой Никанорова? Если помните, Никаноров этот отличался вполне большевицкими воззрениями. Так почему у них не может быть здесь своих людей? Которым совершенно не нужен никакой аппарат, осуществляющий связь в интересах их смертельных врагов? Никаноров нас видел и знает в лицо. Он знает, что связь есть, что она работает. Возможно, знает и про исчезновение самой машины. Что надо сделать? Уничтожить единственного человека, который может её восстановить тут, на месте. Нанимается Йоська Бешеный, который и в самом деле бешеный – пристрелит любого даже не за понюшку табаку, а просто так, потому что ненавидит всех «богатеев».

Подполковник внимательно слушал, так и застыв с чашкой чая в пальцах.

– Пейте, Константин Сергеевич, пейте, остынет, пока я тут произношу свои филиппики. Ну, как вам моя гипотеза? Всё ведь отлично объясняет. Есть мотив. Есть средство. Всё есть, всё сходится. Не надо ничего придумывать. А что этот человек – «Мельников», или как там его настоящая фамилия, – что он рассказал Бешеному, это как раз и есть то объяснение, какое необходимо здесь и сейчас для человека нашего временного потока. Не выдавать же Йоське все секреты и все тайны!..

– Согласен, логично, – кивнул Две Мишени. – Фантастично, но логично. Борьба двух групп из того времени здесь!.. И да, ясно, во имя чего. Профессор Онуфриев хочет, чтобы история пошла бы у нас другим путём с самого начала, чтобы самое страшное бы не случилось; а его противники, наоборот, хотят у нас всё повторить.

– А поскольку история у нас уже пошла по-иному, хотя далеко и не во всём, – подхватила Ирина Ивановна, – «группа Н» – Никанорова – и пытается «всё исправить», в своём понимании, конечно же. И, помня всё, прочитанное об их Гражданской войне, – я ничуть не удивлюсь попытке убить Илью Андреевича.

– Однако он остался жив…

– Так и исполнителей не так-то просто найти. И тем более не так-то просто проникнуть в Военно-медицинскую академию. Сами знаете, туда кого попало не пропустят. И фокусы с переодеваниями не помогут.

Подполковник кивнул.

– Тем не менее Илью Андреевича охранять надо. При нём, как при жертве вооружённого нападения, о коем ведётся следствие, и так должен состоять жандарм, но я добьюсь усиления. Потому что по горячим-то следам могли и не рискнуть, а теперь, когда всё успокоилось, глядишь, решатся – пойдут добивать.

– Могут. Но, во всяком случае, Иосиф Бешанов пока что в казённом доме и там пребудет, я надеюсь, очень долго. Он, конечно, не полнолетний, к повешению могут и не приговорить… кто знает.

– А вот Вере Солоновой ходить к эсдекам больше нельзя, – заметил Две Мишени. – Она очень храбрая девушка, запуталась, но нашла в себе силы выбраться. Теперь же, после ареста Бешанова, её заподозрят.

– Не успеют, если вслед за Йоськой отправится и тот, кто его в это дело вовлёк. Господин Валериан Корабельников.

– А какие против него доказательства?

– А их и не надо. Достаточно, чтобы он назвал на допросе имя Бешанова. Потом его можно и выпустить – зато Вера будет ни при чём.

Две Мишени аккуратно опустил чашку.

– Тогда, Ирина Ивановна, нельзя терять ни минуты. Я самолично отправлюсь в Охранное отделение, здесь, в Гатчино. А вы лучше всего ложитесь спать – уроки-то завтра в корпусе никто не отменял!..

Интерлюдия

Ленинград, лето 1972 года



Было очень хорошо сидеть в не слишком большой, но уютной гостиной – она же библиотека – дачи Марии Владимировны и Николая Михайловича Онуфриевых. Было очень хорошо забираться с ногами в старое кресло с высоченной спинкой и читать – здесь было множество книг, наверное, даже больше, чем в их школьной библиотеке. Стояли ряды серо-голубых обложек «Нового мира», жались друг к другу легкомысленно-пёстрые «Советские экраны», ждали своей очереди «Костры» и «Пионеры». Да и от «Мурзилки» Юля бы не отказалась, хотя вроде как была уже «большая». Да что там «Мурзилка», ей и «Весёлые картинки» были интересны, там печатались рисованные истории про Карандаша и Самоделкина. И вообще «Клуб весёлых человечков»!.. И ничего, что это «для малышей», и пусть Игорёк подсмеивается!..

Если честно, даже «Весёлые картинки» были лучше пафосного «Пионера». По его страницам маршировали какие-то невообразимые пионерские дружины, где все «высоко несли гордое звание советского пионера», с трепетом относились к красному галстуку, страдали, если их «разбирали на совете дружины», трепетали при звуках горнов…

У Юльки в школе всё было не так. Впрочем, даже в «Пионере» порой об этом говорили. Например, хороший писатель Крапивин. Как раз в свежем, майском, номере журнала был его рассказ не рассказ, статья не статья – про мальчика Владьку, хорошего горниста, но которого никак не принимали в пионеры (мал ещё), и от этого он очень переживал.

Юлька не верила. Нет, книги Крапивина она любила. «Оруженосец Кашка», например. Всюду, где было «не про пионерию», на страницах были живые мальчишки и девчонки, настоящие, всамделишные. Но стоило появиться красному галстуку…

Впрочем, в пятом номере «Пионера» за семьдесят второй год Крапивин писал: «…Я буквально вижу сейчас направленные на меня насмешливые глаза читателей. Читателю этому одиннадцать или двенадцать лет, а в глазах у него за насмешкой прячутся недоверие и обида. “Неправда, – говорит он мне. – Всё это только хорошие слова. А вот мне в третьем классе повязали галстук, поздравили – и всё. Как жил, так и живу. Ну один раз в год игра “Зарница” (да и на неё не хотели брать, потому что двойку за диктант схватил). Ну собираем железо и макулатуру. Двоечников на сборах прорабатываем. А что ещё?”»[29]

Вот это было правдой. Только у Юльки никого на сборах не прорабатывали.

Зато в библиотеке имелись и другие книги. Набранные странным «старым» алфавитом, с твёрдыми знаками в конце слов после согласных букв, английскими «i», «и с точкой», и буквой, что выглядела похожей на твёрдый знак, но с поперечной перекладинкой на вертикальной палочке и звалась «ять».

Книжки были очень старые, видавшие виды, но аккуратно подклеенные, починенные – видно было, что за ними ухаживали, берегли. «Лiдия Чарская» – стояло имя автора. А на титульном листе, в правом верхнем углу, наискось дарственная надпись выцветшими лиловыми чернилами:

«Маленькой любопытке отъ папы на Рождество, Таганрогъ, 25/XII, 1910».


– О, нашла, – раздался голос Марии Владимировны. – Да, папин подарок. Почти ничего не уцелело, а вот это – «Княжна Джаваха» – осталось. Почитай, попробуй. Вдруг понравится.

Юлька попробовала. И не смогла оторваться. Правда, потом очень сильно плакала, когда бедная Джаваха умерла в холодном и чужом для неё городе Санкт-Петербурге.

И ещё она слушала, как Мария Владимировна рассказывает про Ледяной поход. Про то, как кучка офицеров, юнкеров, гимназистов, просто добровольцев, никогда не служивших и не державших оружия в руках, покинула окружённый Ростов и ушла в заснеженные степи.

Как брели от станицы к станице, из боя в бой. Погибали одни, их место занимали другие. Множество раз «армия» оказывалась практически в окружении, вырывалась из него, шла дальше, упрямо, почти без надежды. От Ростова – к нынешнему Краснодару. От Краснодара – обратно. Ничтожная горстка людей в огромной России; в те месяцы никто не сопротивлялся новой власти, напротив…

– Все думали – вот, наконец-то пришли решительные люди, скинули дурака и кривляку Керенского, наведут порядок, – размеренно говорила Мария Владимировна, поглаживая Юльку по голове, и Юлька совсем не противилась, хотя разве таких больших, как она, принято гладить, словно малышей-дошколят? – Но потом началось… всё через колено, всю жизнь, неважно, кто ты, крестьянин, рабочий или буржуй… Рабочие-то к нам и пошли, в Юзовке, в Донбассе они хорошо зарабатывали, хорошо жили. Самые лучшие солдаты были. Но, милая, сейчас это уже прошлое. Его помнить надо, обязательно надо; мы уже стары, нас мало осталось…

– Не говорите так, – взмолилась Юлька. Глаза у неё вдруг защипало.

– Не буду, – улыбнулась Мария Владимировна. – Ты знаешь, милая, что мои одноклассницы по гимназии до сих пор выпускают наш журнал? Разом – в Париже и здесь, в Петербурге? Да, мы держим связь, кто уцелел. Потом покажу тебе, Юленька. А пока что – скажи мне, что ты чувствуешь, «чувствующая»? Николай Михайлович мой совсем тебя замучил своим «снятием параметров», верно?

– Нет-нет! – искренне запротестовала Юлька. – Я… мне… это ж так интересно!

– Интересно, – кивнула Юлькина собеседница. – Но и опасно, милая. Игорёк-то тебе уже сказал главное, как я понимаю?

– Что сказал? – задрожала Юлька.

Мария Владимировна вздохнула, обняла её за плечи.

– Что тебе, милая, может не понадобиться никакая машина, чтобы оказаться в другом потоке.

– Г-говорил… но… это ж невозможно…

– Считается, что аппарат наш тоже невозможен, – суховато заметила бабушка Игоря. – И вообще никаких других «потоков времени» не существует. Человеческий мозг, милая, куда сложнее, чем кажется. И мир, Божий мир вокруг – тоже куда сложнее. Идеи Николы Теслы с эфиром – они ведь не только о «машинах». С этим «эфиром» взаимодействовать может и особым образом настроенное наше сознание. Подобно камертону. Знаешь ведь, что такое камертон?

Юлька знала.

– Наш мозг может войти в резонанс с колебаниями того самого «эфира», что Никола Тесла считал безусловно существующим и что напрочь отрицает современная физика, особенно квантовая. Это тебе, впрочем, ещё рано знать; главное то, что «эфир» – или иная субстанция, пронизывающая Вселенную, – существует, просто мы её ещё не нащупали по-настоящему. То, что сумели соорудить эти устройства и открыли существование параллельных временных потоков, – всё равно что дикари заполучили пароход и каким-то образом смогли разобраться, как завести его машины. Но это не значит, что они поняли всё и вся… ох, милая, чувствую, у тебя ум за разум заходит, прости меня, старую! Короче – если права я, то не понадобится тебе потом никаких машин, чтобы перемещаться между потоками.

– Игорёк говорил… и ещё говорил, что я вернуться не смогу…

– Внук мой прав, – назидательно сказала бабушка. – Твоим даром надо научиться управлять, а сделать это без нового аппарата невозможно. Пока ещё мы его восстановим! У вас школа успеет начаться. Так что будем пока в институтской лаборатории… с соблюдением всех мер предосторожности.

– Я хочу, я хочу научиться! – вырвалось у Юльки. – И я буду, буду осторожна!

– Вижу, вижу, – улыбнулась Мария Владимировна. – Да, они хорошие ребята, те кадеты. Понимаю, что ты им помочь хочешь. Да только, милая, у них своё время, свои дела, а у нас – свои. Они нам помогли… мы им тоже помогаем.

– А как они нам помогли? – робко спросила Юлька. – Игорёк говорил – у нас что-то поменяться должно, но ведь ничего не меняется?

Бабушка вздохнула.

– Это, милая, был грандиозный натурный эксперимент. У нас есть несколько моделей, как оно всё может получиться… и ни одна не имеет чёткой, ясной теоретической проработки. Мы можем проснуться завтра в совершенно ином мире – но не будем помнить ничего из прошлой жизни. Откроем поутру глаза – а в России по-прежнему империя, или, как пишут в «Правде», «буржуазная республика», или что-то ещё. И всё-всё изменилось, от вещей до нашей памяти.

– Как же мы тогда будем знать, что изменилось? – У Юльки и впрямь ум заходил за разум. В школе они подобного не проходили.

– Мы и не будем знать, – кивнула Мария Владимировна. – Прежнюю жизнь мы забудем…

– А откуда ж тогда возьмётся новая? Новая память?

– Хорошие ты задаёшь вопросы, милая. Смотри: кадеты, гости наши, соскользнули назад по оси времени, изменили наше прошлое. Только они и могли его изменить, поскольку их в нашем минувшем не было. Мир стал другим, история пошла иным путём. Однако за счёт того, что потоки очень… инерционны, скажем так, люди и обстоятельства во многом остаются теми же самыми. Скажем, твои папа и мама всё равно бы встретились и ты бы родилась. Тем не менее ты бы родилась в совершенно иных обстоятельствах, и память твоя была бы совершенно иной. А потом волна изменений нагнала бы нас, мир настоящего, не опираясь на прошлое, трансформировался бы, превратился в тот, что создали наши гости, оказавшись в 1917 году.

У Юльки кровь стучала в висках от усилий понять бабушку.

– В общем, – сжалилась Мария Владимировна, – ты, нынешняя, никуда бы не исчезла, воспоминания бы остались с тобой, потому что инерционность и упругость вероятностных потоков… ох, прости, прости, опять я в эту науку… привели б к тому, что и одноклассники у тебя были бы почти те же самые, и Игорёк наш там бы наверняка оказался. Только Россия была бы другой. Во многом с теми же людьми, но другой. Лучше, как мы считаем.

Она вздохнула.

– Но так полагают далеко не все. Твой двоюродный дядя, например, иного мнения. Он считает, что ничего не произойдёт, что мы лишь зря тратим силы. Пусть и дальше думает так.

– А если нет? – задрожала Юлька.

– Тогда, милая, – очень спокойно и очень серьёзно сказала бабушка, – он попытается убить нас.

– Ой…

– Мы тоже боялись, милая. Очень сильно боялись, – Мария Владимировна обняла Юльку, поцеловала в макушку. – Но – ничего, преодолели. И ты справишься. Вы хорошие с Игорьком, сильные…

– А ещё как-то иначе может выйти? Ну, если у кадет получилось? – выдавила Юлька, пытаясь отвлечься от жуткого видения: дядя Серёжа с пистолетом пытается выстрелить в профессора.

– Может выйти так, что в нашем мире вдруг начнут проявляться черты совершенно иного. Ну вдруг окажется, что в Зимнем дворце невесть откуда взялось Временное правительство. Но в это я не верю. Слишком уж безумно, а природа логична. И вообще, милая, – мне гораздо более интересно, что у нас выйдет с тобой. Ведь «чувствующие», я так понимаю, существовали с незапамятных времён – помнишь все эти сказки о загадочных исчезновениях и возвращениях спустя много-много лет?

– Ну да… но это же сказки…

– Древние, милая, очень мало что могли выдумать. От точности сведений у них зависела жизнь всего клана. Ты не могла бы сочинить историю про вкусный и полезный мухомор – твоё племя, твой род просто погибли бы, поверив тебе. Всё, о чём говорили древние, проистекало из их опыта. Знаю, знаю, – Мария Владимировна подняла руку, – настоящие историки меня засмеют. А я вот вспоминаю нашу войну… тогда было не до сказок. Кто врал, тот долго не жил. Правда, одна только правда, ничего, кроме правды, – в этом был залог победы. Поэтому древним было очень трудно что-то именно выдумать. Как ты выдумаешь что-то о богах, если ты в них по-настоящему веришь? Поклоняешься Зевсу-громовержцу и сочиняешь всякие сказки про его похождения?

– Но ведь никаких богов никогда не было, – пискнула Юлька.

– Я, когда была маленькая, думала точно так же. А потом поняла – за всем тем, что мы считаем «выдумками», стояла правда, только мы её не можем пока понять. Ну вот как с этими исчезновениями, о которых уже говорила. Юноша оказывается в стране фей, проводит там ночь, возвращается – а в его родной деревне прошли десятки лет, все родные его умерли, его никто не помнит… Я вот считаю, что это про «чувствующих», про их способность менять временные потоки и возвращаться; а Николай Михайлович мой полагает, что я слишком много читаю не того, что надо. Так что, милая моя, запасаемся терпением и ждём. Что-нибудь да случится, непременно случится, не может не случиться. Да, кстати, – бабушка вдруг посуровела, – хочу тебе сказать, что твой дядя, наш недобрый знакомый гражданин Никаноров, пропал в неизвестном направлении. Ушёл в отпуск, да ещё и присовокупил две недели за свой счёт, уж не знаю, как уломал начальство… Он у тебя, случайно, туризмом не увлекался?

– Н-немного… как будто… – Юльке стало не по себе. Дядя Серёжа никогда ничем по-настоящему не увлекался, кроме истории. Особенно – истории революции и Гражданской войны и всего того, что к революции привело. Но это Юльке было неинтересно, и бесконечных дядиных тирад, обращённых к её маме, Юлька никогда не слушала, пропускала мимо ушей. Мама тоже послушно кивала, но не более того. Дяде Серёже нужен был слушатель, а не собеседник, как говорила Мария Владимировна.

– Само собой, – кивнула бабушка. – Он и так зол был как нечистый, прости Господи. Его из отдела Николая Михайловича-то перевели после того, как он милицию на нас навёл.

– Милицию? – Юлька должна была бы испугаться, однако она не испугалась. – Милиция же только жуликов ловит?

– Вот он и сказал, что мы жулики и есть, – сухо сказала Мария Владимировна. – Приехали сюда, на дачу… искали, ничего не нашли, конечно же. Извинились. Ну а гражданину Никанорову пришлось из отдела уйти. Ух, и злился же он!

– И поделом! – горячо выдала Юлька. Дядю Серёжу ей было совсем не жалко. – Будет знать, как на людей клеветать!

– Будет, будет… вопрос только, куда он после этого делся.

– Так в отпуск поехал…

– Никогда он ни в какие отпуска так надолго не ездил. Как правило, всё равно на работу ходил, просто не к девяти утра, а, скажем, к одиннадцати. У него ж никого не было, ни семьи, ни деток…

Это было правдой. Какая-то «Татьяна» у дяди Серёжи имелась, и о ней порой с насмешкой упоминала мама, но не более того. Женат дядя Серёжа никогда не был и детей тоже не имел.

– Вы думаете, бабушка, он… он туда отправился? – Юлька задрожала было, но взяла себя в руки. В конце концов, она не просто девчонка, она «чувствующая»!

– Всё может быть.

– А где у них машина?

– Пуще глаза берегли, – усмехнулась Мария Владимировна. – Прятали лучше, чем Кащей смерть свою. Никак мы дознаться не могли.

– Я! Я могу! – Юлька очень спешила, ей очень хотелось оказаться полезной. – Я же чую! Чувствую!

– Верно, милая. Только на каком расстоянии?

Юлька вздохнула и сникла. Да, верно. Несколько метров…

– Но это ж я след машины учуяла! – решила не сдаваться она. – А когда она там стоит? Целая?

– Не машину ты «учуяла», – строго сказала бабушка. – А её работу. Если аппарат выключен, это просто кусок металла. Разных металлов, если быть точной. Но попробовать стоит. Я поговорю с Николаем Михайловичем…