Надо сказать, все казалось возможным, пока мы этим занимались. Но это — иллюзия любовного акта. Да я и сейчас помню, что, пока я это делала, все казалось возможным, но стоило остановиться — и чувство пропало, будто иллюзия и рождается только от совокупления.

– Олег Анастасович уехал домой, – сказали ему.

– Вы передали мою просьбу?

— Жизнь — это карнавал, — сказал он. Он был фокусником, не забывайте.

– Да, но он, видимо, закрутился с делами… Нет, не закрутился Олежек с делами! Причина другая! Не желает разговаривать с отцом – вот и все! А почему не желает? Ему, видите ли, претят советы отца! Он уже сам с усам! Никто не спорит, что паренек вырос. Двадцать восемь лет – такой возраст, что можно уже обойтись и без посторонних советов… Но не без советов отца!

— Карнавалу всегда приходит конец, Перри, — сказала я. — Прислушаешься к новостям и сразу перестанешь улыбаться.

Обратный путь до кладбищенских ворот Федор преодолел значительно быстрее. Парни Шалуна встретили его радостными возгласами:

— Новости? Какие новости?

– В штаны навалил, старичок?

Он был неисправим, но я все равно его крепко поцеловала. Окончательно отдышавшись, он подобрал с пола валявшийся шелковый шарф — Гуччи, или Шмуччи, или что-то подобное — и вытер им нас обоих. Шарф принадлежал Саскии и, должно быть, выпал из ее кармана. Я обнаружила, что лежу на ее “норке”. Она наверняка хотела сберечь драгоценную шубку от компании разношерстного сброда в гардеробной, боялась, что ее непременно стырят, но смотрите, какие на ней образовались безобразные пятна! Обнаружив, как безнадежно испорчена шубка Саскии, я была на вершине счастья.

– Сортир платный у него?

Но вдруг меня охватила паника и ужасные сомнения.

– Что ты там так долго делал, дружок?

— Э-э-э, Перри... ты, случайно, все-таки не мой отец?

– Гробовщик, наверно, чаем отпаивал, чтобы больше не хотелось!

На секунду он опешил. Затем расхохотался так, что даже подавился, и мне пришлось стучать его по спине. Он смеялся и тряс головой, давился хохотом и кашлял.

Их плоские шутки его не трогали. Что они понимали в жизни, эти раскормленные рожи? Что они могли знать о завтрашнем дне? Он молча остановился в воротах и с чувством воскликнул:

— Дора, Дора, ну какие-то принципы у меня все-таки есть! Клянусь тебе, что до конца войны я никогда не видел ни тебя, ни бабушки!

– Когда я уже избавлюсь от вас?!

— Я подумала — лучше узнать наверняка, — сказала я, — потому что всем другим ты оказываешься отцом.

Это их еще больше рассмешило, но вдруг омерзительная сцена ликования бывших палачей высветилась, будто на них направил прожектора Великий Осветитель, чтобы получше разглядеть лицо каждого. Нет, не пришло еще время. Не зашкалила большая стрелка часов.

Он потянулся за брюками.

Это были всего-навсего зажженные фары автомобиля, въезжающего в кладбищенские ворота. И тут же раздался сигнал в виде знакомой мелодии Шопена.

— Дора, я не твой отец, больше семидесяти лет об этом жалел, милая моя, но сейчас, ей-богу, счастлив, что это не так. — Перри всегда был мастером на комплименты. Поднявшись, он начал одеваться.

— А тебе никогда не приходило в голову, что твоя мать вполне может не быть твоей матерью?

– Кого еще несет нелегкая в такое время?

Я надевала колготки — от одной звездочки вверх побежала стрелка — и замерла, стоя с задранной вверх ногой.

Парни расступились, с любопытством разглядывая ночного посетителя прискорбных мест.

— Что?

— Ты когда-нибудь была на могиле матери, Дора?

Ушел с дороги и Федор. Его тоже заворожила эта картина. Может, на самом деле существуют упыри? Только сейчас они разъезжают в шикарных машинах!

За рулем сидел молодой человек интеллигентного вида, в очках. Он, в свою очередь, тоже рассматривал подозрительную компашку у ворот. Ему хорошо были знакомы подобные компашки, и он прекрасно знал, для чего они собираются по ночам. И затравленный, несчастный вид одного из парней говорил ему о многом.

— Перри, что ты хочешь этим сказать?

— И сам не знаю, — медленно произнес он. — У меня нет прямых улик. Но порой я задумывался про вашу бабушку.

Неожиданно автомобиль остановился. Приоткрылась дверца, и молодой человек в очках обратился к Федору:

— Бабушку?

– У вас проблемы? Помочь?

— Ее последняя шалость, — предположил Перри. — Пригвоздить старину Мельхиора к матрацу и...

Нет, упыри не могут так улыбаться!

— Что ни говори, Перри, воображение у тебя довольно развратное, — это возможно, но невероятно. Бабушке, когда мы родились, было не меньше пятидесяти; к тому же она была гордая как павлин и никогда не стала бы, чтобы объяснить наше появление, изобретать какую-то дурацкую историю про горничную, да и зачем бы ей это было нужно?

– Все в порядке, – ответил Федор, и впервые за последние дни лицо его просветлело. – Спасибо…

— Так, просто в голову пришло, — сказал он. — Просто она никогда не рассказывала о вашей матери. Я спрашивал ее пару раз, но она всегда замолкала. Не любила распространяться о своих секретах. Как-то я спросил ее, откуда она сама родом, и она ответила: “Как долбаный джин — из бутылки”.

Олег Карпиди вошел в кабинет отца без стука. Он всегда запросто обращался с боссом, даже во время совещаний за круглым столом. Круглый стол находился в гостиной их старого дома, где Олежек когда-то сиживал на коленях у бабушки. Отца он впервые увидел в семь лет, когда Поликарп вернулся с зоны. Их отношения с тех пор складывались по-разному. Сначала он побаивался папашу-зека, хотя тот проявлял к сыну поистине отцовскую заботу, следил, чтобы у паренька все было, чтобы паренек ни в чем себе не отказывал. Олега отдали в специализированную школу с математическим уклоном. Потом был финансовый институт в Москве, потом стажировка в Канаде и, наконец, собственный банк. «Все должно иметь логическое завершение!» – искренне радовался отец успехам сына.

— Перестань, Перри. Отец — это гипотеза, но мать — это факт. Ее не хоронили — бабушка считала, что не стоит захламлять землю не нужными больше хозяевам телами. Маму она распорядилась кремировать, а пепел закопала в саду. И с ней мы точно так же поступили. Розы от этого хорошо растут.

Почувствовав себя самостоятельным человеком, надежно и крепко стоящим на ногах, Карпиди-младший перестал испытывать страх не только по отношению к отцу. Своими парнями стали для него люди со страшными лицами, забывшие собственные имена. Но всех он привык держать на расстоянии, в том числе и отца.

— Мать — та, что любит как мать, — сказал Перри. — Она любила вас как...

– Явился – не запылился! – приветствовал сына Поликарп. – Сколько можно тебя ждать? Брезгуешь нами, что ли? – Хоть он и испытывал в этот день огромное чувство разочарования, копил в себе злость и досаду, с сыном все равно обращался мягко, сердечно. – Присядь-ка на минуту, не побрезгуй…

— Давай больше не будем об этом, а то я нынче — как апрельский ливень. — Не забывая о трех оттенках теней на веках, я аккуратно промакнула глаза. Он надел летную куртку. Не в силах сдержать улыбок, мы оглядели друг друга. Я чувствовала, что сегодня выдастся восхитительный день.

Олег не раз высказывал отцу, что для резиденции можно найти место и поприличней, чем эта кладбищенcкая конура. «Я тут вырос, сынок. Меня тут каждая могилка знает. Каждый покойничек смирнехонько лежит в своем гробике, пока я тут», – отшучивался гробовщик. «Так построй хотя бы новый дом вместо этой конуры!» – не унимался сын. «Зачем на кладбище роскошь?» – «Видел бы ты кладбища в Канаде!» – «В Канаде – не у нас! Наших людей оскорбляет, когда кто-нибудь наживается на их горе! Роскошь не к лицу гробовщику! Человек, входя в мою контору, должен испытывать прежде всего отвращение, а вернувшись домой, радоваться жизни!» «Ты прямо Ницше, ей-Богу!» – разводил руками Олег – крыть было нечем.

Мне было ясно, что нужно сделать.

– Сейчас-сейчас, – предупредил Поликарп, – мы с тобой послушаем забойный музон. Так, кажется, говорят на дискотеках?

– Не знаю. Я не хожу на дискотеки. Олег со вздохом опустился в продавленное кресло. Карпиди достал из выдвижного ящика крохотный, портативный магнитофон советского образца с кассетой Беспалого.

Я в общем-то не верю в телепатию, но Перри сразу понял, и вдвоем мы основательно перерыли всю (отцовскую) комнату. Там и перерывать-то, честно говоря, было нечего, стиль минимализма, но мимоходом мы обнаружили, что Масленка смела все следы присутствия Мельхиора в крошечный смежный чуланчик, где стояла узкая кровать, пылились истлевшие театральные афиши и чувствовался слабый запах стариковского недержания. Фотографу из “Мира интерьеров” о существовании этого уголка явно известно не было.

– Что это? – поинтересовался банкир.

Увидев на стене портрет старика в лиловом одеянии, я сначала подумала, что это он сам, но потом разглядела толстый коричневый слой лака и величественные мазки кисти прошлого столетия. На голове у старика была корона. Он казался гораздо старше Мельхиора, на рамке была надпись: “Ранулф Хазард, ‘Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда...’”^{121}.

– Это тайная вечеря, сын мой, – с пафосом ответил отец и добавил уже без пафоса:

– В доме у Петьки Криворотого!

Вот откуда взялся наряд трагического короля — пурпурная мантия, кольца, украшение на шее. В день столетнего юбилея разрешаются любые причуды; Мельхиор нарядился в отцовское платье. Опороченный, обманутый рогоносец Ранулф. Убийца жены, убийца друга, самоубийца Ранулф, ”Побольше кровный и поменьше сын”^{122}. Прямо про него. Сын нарядился в костюм пропащего отца, я чуть не разрыдалась тогда, потому что я никогда не задумывалась над тем, что и на его долю пришлось немало семейных горестей. Детство оборвалось, когда ему не исполнилось еще и десяти, как бывает с “дедовскими” часами (только не с нашими — наши, слава богу, тикают еще помаленьку). И с того времени — ни любви, ни симпатии. Он выбрал сегодняшний вечер для перевоплощения в отца, будто ребенком ему так и не удалось оказаться отцом нынешнего себя и пришлось уже взрослым мужчиной всю жизнь дожидаться этой возможности.

Олег поморщился, но ничего не сказал. Он еще не перенял у отца манеру учить всех уму-разуму. Тем более толковать с боссом о том, что прослушивание чужих разговоров безнравственно, было бы смешно.

Когда позднее, добравшись уже после всех замечательных событий этого вечера домой, я поведала свои мысли Норе, она нахмурила брови.

Поликарп включил запись. Сейчас он ее слушал уже с каким-то мазохистским наслаждением, любуясь реакцией сына и попутно отмечая, как тот все-таки похож на него. И действительно, посторонний человек, заглянув к ним в комнату, мог бы без ошибки определить, что это отец и сын. Только Олег был чуть выше ростом, стройнее да с пышной шевелюрой. Что еще его отличало? Очки на интеллигентном носу и, пожалуй, глаза. Взгляд у банкира был спокойный, не вороватый.

— Если ребенок — отец мужчины, то кто тогда — мать женщины? — спросила она.

Кстати, не приходилось ли вам на досуге размышлять о моральных устоях покойной г-жи Лир? Не могло ли оказаться, что Корделия пошла характером в мать, а остальные девицы...

Отец выключил магнитофон на выкрике боевика:

Нарядившись в костюм отца, Мельхиор не надел корону. Перигрин вскарабкался на стул, пошарил на самых высоких полках в шкафу и нашел сначала упаковку стоячих воротничков, потом — картонку с гетрами, потом — коробку из-под цилиндра, где она и лежала.

Изрядно потрепанная, обветшалая, и позолоты почти не осталось, но Перигрин сделал несколько пассов руками, и она засияла ярче прежнего.

«Дать бой Поликарпу!»

— Когда-то я заставил его за ней попрыгать, — сказал он, — сегодня можешь отдать ему ее просто так.

– Я совсем не знаю этих людей, – удивился Олег.

– Главное, что они тебя знают и, как видишь, не пылают любовью к нам обоим.

Внизу остались только члены семьи. Репортеров и гостей и след простыл — только опрокинутые грязные стаканы, скомканные салфетки, куриные кости, увядающая сирень, поникшие свечи. Ушли лютнисты, официанты, горничные и пажи; бразильские друзья Перри отправились ночевать в “Тревелерз клаб”; Старая Няня покинула свой пост в дамском туалете и по праву заняла место среди нас. Все сидели вокруг стола и дружно поедали с большого блюда остатки курицы. При виде курицы мне тоже захотелось к ним присоединиться, но сперва нам предстояло совершить небольшую церемонию.

– Что ты собираешься предпринять? – напрямик спросил сын.

Подняв с золоченого стула подушку, я стряхнула с нее осколки. Присутствующие с подчеркнутой вежливостью не обращали на нас внимания — только Нора подмигнула украдкой, — поэтому никто не заметил, как, хорошенько взбив подушку, я уложила на нее корону. Теперь, когда пришло время фанфар, трубачей было не сыскать. Но, когда я произнесла: “Папа, посмотри, что я нашла!” — и, неся на вытянутых руках корону, пошла ему навстречу, Перри идеально изобразил барабанную дробь: “Тра-та-та-та-та!”. У сидевшей на его коленях Норы затуманился взгляд. Дейзи шлепком отбросила ручку престарелого мужа, по привычке оказавшуюся у нее на груди, и приняла благоговейный вид. Все застыли с поднесенными ко рту куриными ножками, а Перри, блестяще отбив барабанную дробь, объявил сочным, бархатным, идеально подходящим в данной ситуации густым голосом:

– В первую очередь я хочу, чтобы ты исчез из города, а там видно будет.

— Король лицедеев! Востребуй свою корону!

– Это невозможно! У меня полно дел!

Приподнявшись на цыпочки, я возложила корону на его длинные седые кудри. Знаете, иногда бывает — расчувствуешься, а иногда — хоть трава не расти. Для Корделии я была, конечно, старовата, но тут уж ничего не поделаешь.

– От дел надо отдыхать, – изрек очередную мудрость Поликарп, – и лучше всего летом.

— Мои принцессы, — сказал он. — Мои танцующие принцессы.

– Когда я должен исчезнуть?

– Сегодня ночью.

Он правда это сказал. Ей-богу! Видела бы наша мама. Но — которая мама? Красавица Китти? Бабушка? Вот в чем вопрос. Я не знаю, что сказала бы красавица Китти, но бабушка бы наверняка выдавила что-нибудь язвительное. У леди А. на лице было радостное выражение. У госпожи Масленки — офигевшее; у милых крошек — подавленное.

– Это фантастика! Мне ведь надо поставить в известность заместителя, дать ему миллион поручений!

– У тебя нет его домашнего телефона?

А мы с Норой были довольны. Нам наконец-то удалось пробраться в лоно семьи, частью которой мы так давно хотели стать. Нас пригласили на сцену, и мы, наконец, заняли место рядом с законной половиной. У нас был общий дом под названием “прошлое”, даже если мы и обитали в разных комнатах. И тут Перри с улыбкой фокусника произнес:

– Есть, но ведь…

— Посмотри-ка, что у меня в кармане, Нора.

– Когда дело идет о жизни и смерти, не надо ни с кем церемониться, мой дорогой. Поднимай его с постели и давай свои долбаные поручения.

– А как быть с Наташей? – задал сын самый важный вопрос.

Она к тому времени с размазанной от поедания цыпленка помадой и торчащими во все стороны волосами выглядела совершенно непристойно. Боюсь, что и я тоже.

– Ее лучше взять с собой.

— В кармане, говоришь? — смачным голосом произнесла она.

– Она может не перенести самолет. В ее положении это опасно.

– Еще опасней оставлять ее здесь. Выбирай сам.

Поискала — и вдруг ее лицо изменилось. За все проведенные вместе годы я никогда не видела у нее такого выражения. Казалось, она застыла на пороге счастья, готовая через мгновенье покориться страсти, — нет, больше того. Будто она вот-вот навеки отдаст свое сердце случайно встреченному незнакомцу.

– А куда, по-твоему, мы должны исчезнуть?

— Ох, Перри! — выдохнула она и вытащила подарок наружу.

– Я вас посажу на первый утренний московский рейс. Но Москва – это тоже ненадежно. Пит в последнее время проявляет чудеса хитрости, и узнать наш московский адрес ему не составит труда. Через два-три дня я вас переправлю в Грецию, к моим друзьям.

Он был смуглый как перепелка, гладкий как яйцо, сонный как совенок. Не представляю, как он оказался у Перри в кармане.

– Опять самолет! – застонал Олег.

— Посмотри в другом кармане, Дора.

– Что поделаешь? – развел руками будущий дедушка.

– А сколько мы там пробудем? – совсем поникшим голосом спросил банкир.

Еще один. Естественно, близнецы, на вид — месяца три.

– Месяц, а может, и два. Лучше всего вам вернуться после выборов мэра.

— О-о-о, Перри! — воскликнула Нора. — Именно то, что мне всегда хотелось.

Будет неплохо, если девочка родит в Греции, – подбодрил его Поликарп. – Там родилась твоя бабушка. – Он ткнул жирным пальцем в портрет женщины на стене и сглотнул комок, подступивший к горлу. – Бабушка будет радоваться на том свете!

— Это — Гаретовы, — сообщил Перигрин Мельхиору.

Олег поднял голову, поправил сползшие на нос очки и тоскливо посмотрел на портрет женщины, закутанной в цветастую материю, машинально покачал головой, как это делала в детстве бабушка, когда он озорничал, и заключил со свойственной ему рассудительностью:

Оказалось, что династия Хазардов совсем не думает вымирать, а наоборот, разрастается во всех направлениях, и теперь вдобавок к спорным, гипотетическим отцам, в таком изобилии представленным в нашей истории, можно добавить еще и святого отца. Отнесем это на счет либеральных поветрий в теологии.

– В конце концов, и там можно найти работу. Попробую открыть филиал…

Масленка начала допытываться у Перри: видел ли он его? Как он? Кто мать малышей? Где она?

– Теперь у меня развязаны руки! – потирал руки Поликарп, когда во дворе взвыл мотор машины Олега.

Но кто она и где они оба находятся, выходит за рамки комедии. Конечно, нам Перри все сообщил, ведь мы же как-никак семья, но я не собираюсь рассказывать вам, по крайней мере, не сейчас, когда вновь воспылал затухший очаг, погасший было огонь возродился к жизни, и Нора — смеющаяся, расщедрившаяся, всепрощающая — стала, наконец, в семьдесят пять лет матерью.

* * *

Вот так.

К старому пешеходному мостику в парке Лермонтова он приехал заранее, чтобы хорошенько обследовать местность. Ведь Криворотый мог спокойно спрятать людей по эту сторону моста. Федор предупредил босса, что, если он заметит его людей, сделка не состоится, он развернется и уедет. Пит клялся, что с его стороны не будет никакого подвоха, он заинтересован в получении кассеты.

Нелегко сразу переварить, верно?

Что ж, надо было соображать, во что вы ввязываетесь, откликаясь в “Лошади и Повозке” на приветствие Доры Шанс — навеселе, в обтрепанном меховом пальто, боевой раскраске, с оранжевыми (цвет “Персидская дыня”) проглядывающими сквозь босоножки из змеиной кожи ногтями — и на предложение рассказать вам историю.

Федор обшарил заросли кустарника, наведался в близстоящую беседку, заросшую крапивой, дошел даже до «чертова колеса», заржавевшего, годного разве что на металлолом. Нигде ни души, как в фантастическом фильме. Он ощутил себя инопланетянином, прилетевшим на Землю, когда там все человечество вымерло.

Что-что, а историю я вам расскажу, хоть две!

Вернулся к мосту. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут.

Но, говоря серьезно, такие чудесные паузы иногда случаются в сумбурных и вместе с тем плавных сюжетах нашего бытия, и, если вам заблагорассудится прервать свое путешествие в этой точке, можете считать, что эта пьеса — со счастливым концом.

По ту сторону тоже все спокойно. Уродливой грудой кирпичей с амбразурами окон возвышается трехэтажный корпус завода, еще один вымерший объект. Прямо на дороге, ведущей к мосту, сиротливо стоит автокар, брошенный кем-то впопыхах.



Тишина и свежесть настолько переполняли его измученную душу, что Федор подумал: «В такое утро мне не может не повезти».

Ночь он провел в обдумывании последних деталей ближайшего будущего.

Когда мы залезали в частично разгруженный от провианта фургон Саскии, над Риджентс-парком сияла полная луна; внутри все еще пахло розмарином. Повинуясь исходившей от Перигрина власти, никто даже официальная бабушка — госпожа Масленка, и более того, даже Старая Няня — не решился оспаривать Норино право на новоприобретенных близнецов Хазард, которые оказались, как она с радостным писком выяснила, меняя подгузники, мальчиком и девочкой — небывалое раньше в семействе событие.

Оно по-прежнему рисовалось ему в радужных красках, несмотря на неимоверные трудности, ожидавшие их с Настей. А будущего без Насти он уже не представлял.

Более того, Масленка сама залезла на чердак и откопала оставшуюся от Гарета и Тристрама двойную коляску, так что наши малыши поехали домой как короли, а по дороге мы планировали зайти в работающий круглосуточно магазин “Бутс” на Пикадилли и запастись бутылочками и молочной смесью.

Минувшей ночью все переигралось. Они не поедут ни к ней, ни к нему. Ее разыскивает милиция и наверняка ведет наблюдение за домом на проспекте Мира. В доме Федора может устроить облаву Пит. Они поедут по Колымскому тракту, никуда не сворачивая, пока не окажутся загородом. Там придется немного поплутать. Он повезет Настю в маленький районный центр, где живут его родственники. Много родственников. Он сам из тех мест. Это, конечно, тоже большой риск, ведь в маленьком городке они будут у всех на виду. Но долго они там не задержатся, может, только до конца лета, потом что-нибудь придумают. Денег, заработанных на последней изумрудной ходке, им на первое время хватит. А потом она позвонит своему опекуну, чтобы тот снова сдавал квартиру и причитающуюся ей часть денег перечислял на Настин счет в банке. Правда, счета пока никакого нет, но со временем они его откроют. Главное – уйти от преследования, скрыться, затаиться.

Отведя Тристрама в сторону, Перри спросил, не желает ли тот поехать с ним в Южную Америку на поиски Гарета. С трудом сглотнув, Тристрам сказал, что желает. Так вот что ожидает Тристрама! Может, он приедет обратно лучше подготовленный к роли отца, а может и нет. У Масленки с Мельхиором был встревоженный и гордый вид — они любили его. Не знаю, счастливый ли это конец. На всякий случай постучим по дереву.

Большая стрелка часов неумолимо двигалась к цели. В окрестном пейзаже ничего не изменилось, если не считать не на шутку раскаркавшихся ворон над корпусом завода. Может, какой-нибудь кустарь-одиночка наведался туда по старой памяти, как в скобяную лавку. Да только там наверняка уже все разворовано. Или бомж, нашедший здесь пристанище, раскрыл ясны очи и принялся делать зарядку, вот вороны и ошалели, не ожидая от бомжа такой прыти. Да и кто вообще разберет этих дурных птиц? Захотелось покаркать, вот и раскаркались! Вороны никак не могли уняться, но Федору надоело строить домыслы насчет их безобразного поведения – нарушили такую вселенскую благодать!

Вдали на горизонте появилась белая машина. Он сразу узнал «Волгу»

Пока мы возились с коляской, леди А. задремала в кресле, она, бедняжка, нынче быстро переутомлялась; неудивительно, что вечер ее вымотал; Перри — очень трогательная картина — унес ее на руках в свободную комнату. Саския спросила, не нужно ли нас подвезти, и я под воздействием царившего вокруг согласия попросила подбросить нас до “Элефанта”^{123} — погода стояла замечательная, и оттуда мы решили пройтись пешком.

Пита. Сердце забилось чаще. Федор бросился к «опелю». Быстрым движением руки открыл бардачок. Достал видеокассету. Прижал ее к груди.

Гася свечи, Масленка обходила залу; мы попрощались, она поцеловала малышей и, казалось, хотела поцеловать нас тоже, но, передумав, отошла. Вопрос об отцовстве парней остается открытым, но я думаю, маловероятно, чтобы у нее с Перри что-то было. Вряд ли. Наверное, у него кто-то другой был на Гантер-гроув. Мельхиор, все еще в короне, хотя уже набекрень, махал нам из окна рукой, пока мы устраивались в фургоне между пластмассовыми мисками с салатом, так и не поданным Саскией к столу из-за случившейся кутерьмы.

– Какая ты молодец! Какая умничка, что сохранила эту реликвию! – шептал он, будто Настя могла его слышать.

Масленка лучилась радостью, потому что Тристрам оставался сегодня ночевать в своей старой комнате; у Саскии хватило ума оставить его сегодня в покое, но по ее взгляду было видно, что, если мы прекратим историю в этом месте, для нее такой конец не будет счастливым, нет, господа! Она еще не покончила с этим парнем, и для собственного блага ему следует поскорее убраться подальше, хоть и на Амазонку.

Ему казалось, что «Волга» едет очень медленно. Секунды равнялись часам. Он оглянулся, еще раз обшарил взглядом свою территорию: заросли кустарника, беседку, «чертово колесо». Никакого движения, все тихо, все в порядке, осталось совсем немного.

Однако нынче ночью между сестрами Шанс и Хазард наступило пусть непрочное, но перемирие. Мы не сказали друг другу ни единого слова о прошлом, о колкостях, о доме на ферме, о сутяжничестве, о лестнице. Держа на коленях аквариум, Имоген сидела впереди рядом с Саскией. Вид у нее был довольный, но она всегда была со странностями. Время от времени она беззвучно открывала и закрывала рот.

«Волга» остановилась возле моста. Федор с удовлетворением отметил, что Настя жива и невредима, сидит на заднем сиденье между двумя амбалами. Первым из машины вышел Криворотый и крикнул Федору:

— Что? — спросила Саския.

– Покажи!

— Золотинка прощается, говорит: “До свидания, храни вас Бог!” — сказала она.

Федор поднял кассету над головой.

Меня чуть не стошнило. “Держись! — напомнила я себе. — Перемирие!”

– Как договорились! – предупредил Пит. – Без глупостей!

Нора толкала коляску. Я несла довольно тяжелый пакет с покупками из “Бутс”. Казалось, что Нору окружает в ночи сияющее облако в форме сердца, да и я тоже была довольна появлением младенцев.

Они договорились, что босс лично, без охраны переведет Настю через мост и только тогда получит кассету. Условие не очень выгодное для Пита, но тот его принял. Мост был короткий, всего пять-шесть метров в длину, и все равно не хотелось подставлять спины бравым парням Криворотого. Как только Настя окажется рядом, а Пит повернется и пустится в обратный путь, они сбегут вниз по ступенькам и станут неуязвимы из-за невысокой насыпи, если кому-нибудь взбредет в голову стрелять с того берега.

Только слишком уж поздно и неожиданно они явились...

— А что мы с кошками сделаем, Нора?

Амбалы вытащили из машины Настю. Пит со знанием дела снял с нее наручники. Он не очень-то торопился. Перебросился парой слов с парнями. Помахал рукой Федору – сейчас, мол, приду! Внимательно осмотрелся вокруг. «Тоже, видать, боится западни!» – подумал Федор. Его уже пробирала нервная дрожь нетерпения, а тот все почему-то медлил.

— Думаю, придется освободить под детскую старую бабушкину комнату, — не обращая внимания на мой вопрос, сказала Нора. — Выбросим весь хлам, наймем какого-нибудь парня, чтоб покрасил ее в белый цвет, может, сделаем бордюр с картинками из Беатрикс Поттер. Как ты считаешь?

— Мы теперь не сможем уходить по вечерам, Нора.

Наконец он взял Настю за руку, как маленькую девочку, и направился с ней к мосту. Федор внимательно следил за амбалами. И тот и другой держали правую руку на кобуре, не спуская с него глаз. \"Не надо делать лишних движений!

— Можешь ходить, куда хочешь, сестричка, — великодушно заявила она. — Я с радостью останусь дома с нашими ангелочками.

– приказал он себе. – Кто знает, что на уме у этих ребят?\"

Они прошли половину пути, и Федор уже мог различать выражения их лиц.

Ей, должно быть, послышался писк; склонившись над коляской, она заглянула внутрь.

Пит был внешне спокоен и даже весел, но глаза его неустанно шарили за спиной Федора. Настя остановившимся взглядом смотрела вперед, но скорее не на него, а сквозь него.

И вот свершилось! Они подошли вплотную. Пит взял кассету и выпустил Настану руку из своей.

— Малыши! — прошептала она и ликующе закудахтала.

– Ты ничего не перепутал? – недоверчиво спросил он. – А то всучишь мне «Неуловимых мстителей»! Хотя мстители-то уловимы! – скаламбурил он.

— Мне без тебя скучно выходить одной, — сказала я.

– Это то, что вам надо, – дрожа всем телом, заверил его Федор. По телефону он был куда смелее и обращался на «ты».

— Хватит, Дора, пора уже повзрослеть.

– Ладно. Обманешь – пожалеешь. Из-под земли достану! – Потом он обратился к Насте:

— Тебе хорошо рассуждать, Нора, ты всегда хотела детей. И вот — получила.

– Ничего не скажешь на прощание?

Она опять захихикала.

– Чтоб ты провалился на обратном пути! таково было ее пожелание.

— Мы теперь обе — за мать и за отца, — сказала она. — Мудрые детки у нас вырастут, можно не сомневаться.

– Ну, спасибо! Отблагодарила, значит? – рассмеялся Криворотый и, повернувшись к ним спиной, крикнул через плечо:

Она еще раз посмотрела на малышей, они спали беспробудным сном. Крутом царила тишина, нарушаемая только шуршаньем резиновых колес, да изредка раздавался призывный кошачий вопль. Я поделилась с Норой своим раздумьем:

– Пока, ребятки! Совет вам да любовь! – и быстро зашагал назад.

— Знаешь, Нор...

– Бежим! – дернул ее за руку Федор, и они чуть не кубарем скатились по ступенькам.

Она повернула голову.

До машины оставалось несколько шагов. Они исчезли из поля зрения амбалов Пита.

– Пусти! – вдруг остановилась Настя и выдернула свою руку.

— Нора, наш отец не показался тебе сегодня каким-то плоским?

– Ты что, Настя? – он изумленно вытаращил глаза. – Надо скорей уезжать! Они могут нас перехватить! По ту сторону моста хлопнули дверцы и заработал мотор.

Ее взгляд приглашал меня продолжить мысль.

– Ты – трус! Мелкий трус! – закричала она. – Почему ты не выстрелил ему в спину? Больше такой возможности не будет никогда!

— Слишком добрый, слишком симпатичный, слишком полный раскаяния. После всех этих лет молчания. Помнишь тот выходной день, когда он нам в глаза заявил, что мы — дочки Перри? А сегодня, когда он плакал — особенно, когда он плакал, — у него был такой невзаправдашний вид, каку картонных фигур на карнавале Ноттинг-хилл — хоть и больших, но ненастоящих?

– Но мы бы погибли!

– Мы и так погибнем!

Какое-то время Нора шла, размышляя.

– Сядь в машину! Прошу тебя! Так опасно стоять! Надо ехать!

«Волга» Пита отъехала от моста.

— Знаешь, мне иногда кажется, не придумали ли мы его сами, — сказала она. — Может, мы просто слепили его из наших надежд, мечтаний и полуденных грез. Идеал, по которому можно поверять жизнь, как время по нашим старым часам в передней; они реальны сами по себе, но, чтоб продолжать идти, требуют завода.

Федор снова схватил Настю за руку и поволок к машине.

– Пусти! – кричала она. – Пусти! Я не хочу с тобой! Оставь меня в покое! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ты трус! Ты не понял самого главного! Все меня предали! Все! И никто ни черта не понял!

— Ах, какое тонкое рассуждение, какая глубина!..

Он уже дотащил ее до машины, осталось только открыть дверцу и запихать ее туда вместе со всеми несправедливыми словами в его адрес.

Он перевел дыхание и спросил:

— Подумай об этом, — сказала она, — если Перри не найдет их папу и маму, мы можем рассказать про них этим малышам что угодно, но что бы мы им ни нарассказали, они сами придумают себе романтическую историю.

– Чего я не понял?

— Слушай, Нора... если мы беремся растить малышей, нам нельзя умирать еще по крайней мере лет двадцать.

– Что иначе…

Она и сама об этом думала:

Она недоговорила. Раздался выстрел.

– Ой, как больно! – прошептала Настя. – Как жжет… – и упала к нему в объятия, уткнувшись подбородком в плечо.

— Хорошо, что в нашей семье долго живут.

Правая рука Федора почувствовала влажную, липкую ткань.

– Что это?

От столетия нам было не открутиться. А я-то думала, что мы приближаемся к финальному занавесу. Что еще раз доказывает, что никогда не знаешь, как день повернется, а у меня к тому же был еще и собственный приз, но Нора об этом не выспрашивала, потому что хоть мы и близнецы, но уважаем личную жизнь друг друга. В общем, когда в глубине коляски началось шевеленье, мы уже поворачивали на Бард-роуд.

Он не мог ничего понять. Вокруг не было ни души. Ни в кустах, ни в беседке, ни на «чертовом колесе», ни на старом пешеходному мосту – нигде! Кто же стрелял? И тут он задрал голову выше. Из-за насыпи был виден только третий, последний этаж заводского корпуса. В одном из окон стоял человек. С карниза свисало ружье с оптическим прицелом.

— Эй, мальки, в чем дело?

– Что ж ты больше не стреляешь, гад? – недоуменно произнес Федор, а потом истошно заорал человеку в окне:

– Стреляй! Стреляй в меня, гад!

Они возились и мяукали.

Тот скрылся. И только вороны продолжали оголтело каркать.

— Слушай, Дора, давай-ка споем им. Мы же певички, в конце концов, верно?

– Не надо, Феденька, – попросила Настя. – Поехали…

Он бережно усадил ее на переднее сиденье, взялся окровавленными руками за руль.

— Мы — танцующие принцессы, — сказала Нора. — Ну разве он не старый мошенник!

– Потерпи немного. Мы скоро приедем. Он обманывал не только ее, но и себя. Ночью Федор прикинул, что дорога до его родного города займет не меньше пяти часов, а значит, надо было на ходу принимать решение, ища другой вариант, но здраво рассуждать в таком состоянии он не мог. Его колотила мелкая Дрожь.

Мысли путались.

— Ты его таким и любишь.

– Сейчас-сейчас, – приговаривал Федор. – Еще немного…

— Когда-то любила бы его в белых тапочках.

Приговаривая так, он тем не менее действовал по-задуманному и свернул на ту самую узкую дорогу, которая вливалась в Колымский тракт и на которую он так надеялся еще несколько минут назад.

Положив, чтобы не потерять, сумочки в коляску и не в силах больше терпеть, мы огласили окрестности серенадой в честь новорожденных:

Дорога оказалась ухабистой. Их бросало из стороны в сторону. Настя вскрикнула и потеряла сознание.



Он продолжал путь, пока не услышал у самого уха ее хрип.




Ах, как мы вас любим крепко, детки,
Сердце переполнено лишь вами, детки...



Они не доехали метров двухсот до тракта. По обеим сторонам дороги волновались сосны лесопарка. С трассы доносился гул машин. Каким не правдоподобным и недосягаемым был теперь этот гул!



– Настя! Настенька! – Федор крепко обнял ее, прижался к бледной, но горячей щеке. Он пытался докричаться и беспомощно твердил:

На третьем этаже дома сорок один открылось окно, и из него высунулась чья-то голова с миллионом косичек.

– Что же делать?

— Опять вы двое, — сказали косички.

Настя только хрипела, и ему казалось, что это длится очень долго.

— Не сердись! — ответили мы. — У нас нынче такой повод для праздника!

Потом она умолкла. Открыла большие кошачьи глаза, но его не узнала. Уж больно далек от мирской суеты был этот взгляд. Тело ее содрогнулось. Так иногда содрогаются девственницы перед тем, как отдаться неизведанному. Он снова припал к ее уже охладевшей щеке, сжал в объятиях, будто мог удержать в ладонях эту крохотную, неокрепшую жизнь.

— Смотрите, как бы вас патруль не сцапал, — посоветовали косички. — За управление коляской в нетрезвом виде в вашем-то возрасте.

«Опель» стоял посреди дороги, и разъехаться с ним не представлялось никакой возможности. «КамАЗ», вставший ему в хвост, просигналил три раза.

Мы не обратили на него внимания, у нас в запасе было столько песен для малышей — все наши старые хиты. “Ах, как классно встретить классных крошек!“ и очень в тему Хазардам ”Ты моя ли или чья ты, бэби?“. Потом пошли песни из забытого всеми спектакля. ” Сбыть или не сбыть“, ”Хей, нонни, черт возьми“, “Где ты, милая, блуждаешь?“, и бродвейские песенки, бумажная луна, весенняя сирень — все снова. Мы пели и танцевали. ”Не ходите в ‘Вулворт’ за брильянтами“. И прошу не забывать, это был наш день рожденья, и мы обязаны были спеть им глупые куплеты про Чарли Чаплина и его смешные ботинки, которые детвора распевала, когда мы родились. В тот день вся Бард-роуд пела и танцевала, и мы, ребятки, будем петь и танцевать, пока не кончится завод у пружины.

Шофер, молодой ухватистый парень, спешил как на пожар. В это субботнее утро он вез своему начальнику на дачу украденные со стройки материалы. Он специально выбирал окольные пути, чтобы не светиться перед автоинспекцией, ведь никаких документов на стройматериалы при нем не было. И на тебе – такой винегрет! Этот придурок встал посреди дороги и целуется со своей милкой почем зря!

Какая радость — петь и танцевать!

Парень еще раз посигналил «опелю», смачно выругался и вылез из машины, по-деревенски поправляя закатанные рукава рубахи, настраивая себя на грубость и праведный гнев.



– Эй, приятель! Ты тут не один, между прочим! – стукнул он кулаком по бамперу, нагнулся, чтобы посмотреть этому наглому кобелине в глаза, и обмер.





«Кобелина» держал в объятиях девушку с белым, как полотно, лицом, с помертвевшим взором, с седыми волосами, черными на кончиках, будто выпачканными в саже. Парня сотрясали рыдания, лицо было мокрым от слез, а руки… и руль… и нечаянный мазок на лобовом стекле…



Ни слова не говоря, шофер бросился к родному «КамАЗу», напуганной кошкой запрыгнул в кабину и дал задний ход.



– Черт знает что творится на белом свете! Подальше от греха, подальше от греха… – твердил он потом всю дорогу,словно молитву.



Сад Мандельштама, расположенный в центре города и окруженный домами, выстроенными в начале века преимущественно в стиле модерн (теперь там по большей части размещаются деловые конторы, офисы солидных фирм или живут очень состоятельные люди), благоухал цветами, пел птицами, жужжал шмелями, сопел носами утренних бегунов, оглашал окрестности радостным лаем собаки, вытащившей на прогулку своего сомнамбулического хозяина.

Такое райское место не предназначено для деловых встреч вроде той, что мэр назначил Поликарпу. Об этом он думал всю дорогу, глядя в затемненные окна машины, которые скрывали от мира его лицо.

Действующие лица (в порядке появления):

На свидание с мэром он ехал из аэропорта. Проводил сына с беременной невесткой в Москву. Обеспечил им надежный эскорт. Олег даже смутился:



– Я пока еще не министр финансов, чтобы меня так охраняли.



– Поживем – увидим. – Отец похлопал его по спине с самодовольным видом.

Дора Шанс, Нора Шанс—идентичные близнецы, незаконные дочери Мельхиора Хазарда, официально считающиеся дочерьми Перигрина Хазарда

Вчерашний день неудач и разочарований, слава Богу, кончился! «Сегодня мой день! – уверял себя Поликарп. – Сегодня я возьму реванш!»

Тиффани — их крестница

Спать он не ложился. Никто в его «королевстве» этой ночью не спал. Все три комнаты кладбищенской резиденции гудели без умолку. Вырабатывали план действий. Приводили своих людей в боевую готовность. Все новые и новые машины прибывали на кладбище, прибывали до самого утра, так что тесно стало покойникам.

(Сэр) Мельхиор Хазард, Перигрин Хазард — близнецы, сыновья супругов Эстеллы и Ранулфа Хазардов (см. ниже)