Когда он постучал, я выглянула в окно, пытаясь скрыть лицо. Улица была пуста. Я задернула шторы, включила настольную лампу и открыла дверь. Уильям вкатил внутрь чемодан и снял рюкзак, которые оставил рядом с дверью. Он долго обнимал меня и не отпускал даже тогда, когда я попыталась отстраниться.

– Извини, что я заявился в таком виде, – сказал он.

– Шон позвонил несколько часов назад и рассказал о Катрине. У меня нет слов.

– Я приехал так быстро, как только мог, потому что хотел сам рассказать тебе. Изабель, мне так жаль, что я сказал по телефону в тот день. Я должен тебе нечто большее, чем просто извинение.

– Катрина позвонила несколько дней назад и сказала, что Роза у «них». Они думают, что я недостаточно усердно работаю над поиском изумруда. Теперь Катрина мертва из-за меня.

Он взял меня за руку.

– Ты ни в чем не виновата.

– Катрина сказала, что они собираются убить и Розу, если я не найду изумруд. Я не могу поверить, что это происходит. Как будто я не могу очнуться от кошмара.

Он положил руку мне на плечо, и я вздрогнула.

– Нам нужно вернуться в Сент-Стивенс, – решительно произнес он, – и поговорить с полицией. Вот почему я взял с собой сумки. Ты можешь быстро собраться? Нам нужно уехать. Сегодня вечером.

– Я не могу уехать, Уильям. Разве ты не понимаешь? Смерть Катрины была предупреждением. Если я откажусь от поисков изумруда, они убьют и Розу. В любом случае, завтра мне выступать с докладом.

– Изабель, находиться здесь опасно. Кто-то преследует тебя, обыскивает твою квартиру. А теперь еще и Катрина…

– А в Шотландии, пока убийца на свободе, безопасно? Откуда нам знать, вдруг тот, кто убил Катрину, причастен также к смерти Мадлен Гранжье. Этот так называемый несчастный случай кажется все более и более подозрительным. Они сказали, что убьют Розу, если я обращусь в полицию. Если есть хоть какой-то шанс, что она еще жива, я не могу рисковать. Мне не стоило говорить о ней даже тебе.

Уильям обхватил лицо ладонями.

– Изабель, я хочу помочь тебе всем, чем смогу. Если ты не хочешь идти в полицию, это твое решение. В ту ночь я говорил серьезно. Я… я люблю тебя, и теперь мы будем бороться вместе.

Я взяла его за руку.

– Я благодарна тебе за помощь, но сейчас я очень встревожена.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет.

Мы говорили до двух ночи, лежа в обнимку на диване. Мы не раздевались. Я хотела его, но мое беспокойство пересилило желание секса. Когда немного отлегло от сердца, я подумала, что секс сейчас поможет успокоиться, и принялась снимать рубашку, но Уильям остановил меня:

– Ты очень соблазнительна, но не хочу, чтобы ты решила, будто я пользуюсь ситуацией. У нас еще будет время. – Он обнял меня.

Около пяти я сказала, что ему лучше уйти до рассвета.

– Я пойду, – прошептал он. – Но только если ты пообещаешь, что с тобой все будет хорошо. Чувствую себя ужасно, оставляя тебя.

Я снова обняла его.

– Все в порядке. Мне бы не хотелось, чтобы тот, кто следит за мной, думал, что мы сообщники. Со мной ничего не случится. Они знают, что я выступаю с докладом на конференции. Скоро увидимся в Париже.

– Ты ведь остановишься у меня? Я думаю, это самый безопасный вариант.

– Да, – согласилась я, – так и сделаю.

Я не планировала жить с ним, но его слова привели меня в восторг. Сердце болезненно сжалось, когда он снова крепко обнял меня и повернулся, чтобы уйти.

В шесть тридцать я приняла душ, оделась и села на автобус до Фьезоле. В баре на главной площади я выпила капучино и двойной эспрессо. Я не была готова к общению с кем-либо и хотела зарядиться хорошим настроением.

К семи тридцати участники конференции, которых можно было опознать по бейджам с логотипом SEMS, начали собираться на вилле. Я заметила Шона – он взял свой бейдж и улыбнулся, когда увидел меня.

– Флоренция прекрасна, – с восхищением произнес он, после того как мы обнялись. – Я впервые в Италии. Может быть, и мне стоит сменить тему диссертации?

– Ах, Шон, как ты догадался, что мне очень нужно посмеяться? Смерть Катрины совершенно выбила меня из колеи. Я едва держусь на ногах, а мне нужно выступать сегодня утром, примерно в то же время, что и тебе.

– Знаю. Я уже хотел было пропустить конференцию, учитывая все, что произошло, а теперь я пропущу твой доклад, который был практически единственной причиной, по которой я решил приехать. Ну, и чтобы повидаться с тобой.

– Ты должен выступить с докладом! И я очень рада видеть тебя. Где Мейрид? – поинтересовалась я.

– Опоздала на рейс.

– Очень жаль.

– Она успела на следующий, надеюсь, что не опоздает к своему выступлению. Берти и Дэнни искали предлог, чтобы пропустить конференцию, поэтому они остались, якобы чтобы помочь с расследованием. – Мы снова обнялись, пожелали друг другу удачи и разошлись в разные стороны.

Я прошла через стеклянную галерею с терракотовым полом и вошла в комнату, где должно было состояться мое выступление. Она была похожа на школьную аудиторию, но с фресками эпохи Возрождения на потолке. Добро пожаловать во Флоренцию.

К половине девятого в комнате набралось всего несколько человек. Я пролистала заметки, проверяя, все ли в порядке. Подняв голову, я увидела Эндикотта, который уже сидел в первом ряду. Мы с другими докладчиками заняли свои места за столом, лицом к аудитории. Мое выступление было последним, это давало немного времени, чтобы успокоиться и замедлить учащенное сердцебиение. Я подумала о Шоне и мысленно пожелала, чтобы он был здесь.

Двое других участника представили свои доклады, но я не услышала ничего, кроме пары слов, поскольку быстро просматривала первую страницу своей работы, обливаясь потом под шарфом.

– Доброе утро. Меня зовут Изабель Хенли, и сегодня я буду выступать вместо Розы Брюстер с докладом, название которого немного отличается от того, которое напечатано в ваших буклетах. – При упоминании имени Розы я услышала шепот и шуршание в аудитории и, подняв голову, увидела, что Эндикотт шикает на кого-то позади себя. Я выпила немного воды и начала читать доклад, напоминая себе говорить медленно.

Мой доклад был встречен щедрыми аплодисментами, и, похоже, никто в аудитории не заснул.

Когда пришло время вопросов и ответов, в последнем ряду поднялась рука. Грегори Пратт. Рядом с ним сидел мужчина со светлыми волосами и в безупречном, сшитом на заказ сером шерстяном костюме. Фон Кайзерлинг.

Грегори встал и откашлялся.

– Спасибо за ваш доклад, Изабель. Вы проделали замечательную работу за короткое время. Верите ли вы в то, что представили сегодня?

Я сделала глоток воды.

– Верю ли я? Не уверена, что правильно поняла ваш вопрос. Но да, в меру своих возможностей я стараюсь излагать историю достоверно.

– Рассмотрим ваше утверждение, что Федерико Фальконе неоднократно поступал неэтично. Несомненно, по меркам того времени он был удивительно проницательным и дальновидным, и он провел французскую корону через неспокойные времена, не так ли?

– Я бы сказала, что Екатерина Медичи, фактическая правительница Франции в течение тридцати лет, была искусна в государственном управлении. Она привлекла Федерико в свой круг случайно, лишь потому, что жила в системе, где шансы скорее были против нее. Потому что она была вдовой. И итальянкой. И женщиной. – Я продолжила: – Федерико не всегда давал ей мудрые советы. Она неоднократно стремилась к примирению, даже собрала протестантских и католических лидеров для диалога в Пуасси. Федерико выступал против мирных договоров и призывал Екатерину всякий раз занимать бескомпромиссную позицию.

Грегори кивнул:

– Ваши исследования основательны, хотя временами ваш доклад приобретает довольно… субъективный тон. Может быть, такая предвзятость против Федерико является результатом ваших собственных взглядов?

– Предвзятость? Я старалась оставаться объективной. Но кто из нас не знает, что история издавна ставила во главу угла жадных колонизаторов, готовых эксплуатировать других, будь то коренные или даже самые близкие им народы, для достижения своих целей – богатства или власти, или и того, и другого? Буквально кровь коренного населения обеих Америк финансировала расцвет капитализма в Европе.

– Возможно, вы выбрали не тот век?

– Это явление вряд ли уникально для шестнадцатого века, – ответила я, с трудом сглотнув. – Я уверена, вы согласитесь, что можно изучать ужасы деспотизма, рабства, Холокоста и тому подобное, не испытывая симпатии к виновникам преступлений. Историю нужно изучать, даже если она причиняет боль. Особенно, когда она причиняет боль.

– Вы смело отстаиваете свои убеждения, – отметил он, присаживаясь, когда другие руки поднялись вверх. Я взглянула на Эндикотта, который приподнял одну бровь.

После нескольких вопросов о нашей методологии, ни один из которых, слава богу, не был адресован мне, и очередных аплодисментов мы встали и начали выходить из зала. Эндикотт подошел ко мне.

– Ты прекрасно справилась, Изабель. Жаль, Уильяма не было здесь, чтобы послушать тебя. Боюсь, его задержали в Париже.

– В самом деле? – с недоумением произнесла я, поправляя шарф.

Еще одна группа собралась у соседней комнаты.

Грегори Пратт стоял рядом с ведущим экспертом по технологиям в Испании шестнадцатого века. Он откинул голову, искренне смеясь над чем-то, что она сказала. Его взгляд скользнул мимо меня, как будто я была настенным светильником, и он снова сфокусировал внимание на профессоре.

Часы показывали начало двенадцатого. Вторая утренняя сессия только началась, и я решила посетить секцию по истории дипломатии. Но когда я толкнула дверь, внутри было так много людей, что я не видела и не слышала выступающих. Я на цыпочках вышла и подошла к другой секции – «Роль женщин-иностранок при королевских дворах раннего Нового времени». Я узнала о других семьях иммигрантов, которые боролись с теми же предрассудками, с которыми столкнулись Фальконе. После дискуссии мы обменялась визитками с одним из докладчиков.

Во время обеденного перерыва я просматривала новые издания на стенде в зале продажи книг, когда мужчина с бейджем, указывающим, что он продавец книг, попросил меня рассказать, над чем я работаю. Я вкратце рассказала, добавив, что нахожусь только на первом году аспирантуры.

– Из этого могла бы получиться отличная книга, – сказал он. – Я рецензент издательства. Вот моя визитка. Пожалуйста, свяжитесь со мной, когда у вас появится рукопись.

– Спасибо. – Я положила карточку в карман кофты, чувствуя, как она согревает мне душу.

Я встретилась с Шоном за чашкой кофе на площади. Через двадцать минут к нам присоединилась Мейрид. На ней был толстый слой косметики, а руки дрожали. Мы с Шоном сделали все возможное, чтобы она успокилась, и проводили ее в комнату, где она выступала. Мы сели в первом ряду, чтобы она могла видеть несколько дружелюбных лиц.

Она выступила более чем достойно – лучше, чем кто-либо другой в ее секции, и большинство вопросов аудитории было адресовано ей. С ответом на первый вопрос она задумалась, но потом взяла себя в руки.

Поздравив Мейрид, я вернулась к книжной выставке и на некоторое время мысленно отстранилась от конференции, наблюдая за ее участниками, как это мог бы сделать посторонний человек.

В неловкой аспирантке, случайно столкнувшейся со мной в толпе, я узнала себя. Она протискивалась между людьми и повторяла вопрос, который собиралась задать известному профессору – его я раньше видела только на развороте пыльной обложки. Я заметила раскрасневшиеся от волнения лица ученых, которые обсуждали свои исследования с другими единомышленниками.

Через некоторое время я вышла в сад. Пока я смотрела на ряды стройных кипарисов – до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом, головная боль утихла. Я повернулась, чтобы вернуться внутрь, и заметила фон Кайзерлинга, стоявшего в одиночестве в нескольких футах от меня. Мы встретились взглядами, и он подошел ко мне:

– Благодарю за ваше выступление сегодня. Надеюсь, вы не сочли вопрос Пратта призванным развести полемику. Мне интересна ваша тема, и я хотел бы лучше понять глубину вашей заинтересованности.

– Я не считаю вопрос Грегори провокационным, профессор. Напротив. Я думаю, что вопросы, возникающие на конференциях, подобной этой, чрезвычайно полезны, даже придают сил.

Золотое кольцо с синим камнем, украшенное гербом, сверкало на мизинце Кайзерлинга.

– Примите мои комплименты за хорошо проделанную работу. – Он перевел дыхание, прежде чем продолжить. – Я сам работаю над новым исследованием о Марии, королеве Шотландии. Это позволит мне гораздо чаще бывать в вашем университетском городке, как я уже говорил Найджелу ранее. Дорогая, вы слышали о заговоре Бабингтона?

– Да. Это подготовило почву для казни Марии.

– Как говорят во Франции: если вы хотите избавиться от своей собаки, вы обвиняете ее в бешенстве.

– Они так говорят? – удивилась я, но он, не ответив мне, продолжал:

– А вы знали, что сэр Фрэнсис Уолсингем заманил добрую королеву в ловушку с помощью метода, разработанного его лучшими дешифровщиками, чтобы взломать ее личный код. Он читал ее письма и отправлял обратно с оригинальными печатями?

– Этого я не знала. Очаровательно. Я нашла несколько зашифрованных документов здесь, в архиве.

Его взгляд упал на мои руки.

– Прямо здесь?

– Да, я расшифровала письма Федерико Фальконе.

– Неужели вы смогли сделать это самостоятельно?!

– Да, с помощью простого декодера. Мне не составило труда.

– Чудесно, моя дорогая. Немногие ученые обладают необходимыми навыками или терпением. Очень впечатляет.

– Профессор фон Кайзерлинг…

– Макс, пожалуйста. Мы коллеги.

– Я думала о нашей первой встрече в Сент-Стивенсе, на презентации вашей книги.

– Да, моя дорогая.

– Мы говорили о Розе Брюстер. Вы помните?

Он приподнял бровь.

– Блестящая студентка. Ее диссертация была, возможно, лучшей магистерской диссертацией, которую я когда-либо читал. Заместитель Эндикотта, Торсон, кажется… сообщил мне, что она пропала без вести. Предположительно самоубийство, верно?

– Андерсон? Доктор Уильям Андерсон?

– Да. Андерсон. Роза Брюстер не казалась мне человеком, страдающим депрессией, поэтому я счел это весьма странным.

– Мы все были потрясены. Это трагедия. А теперь погибла вторая студентка. Предположительно самоубийство. Ее тело нашли два дня назад.

– В самом деле? Найджел сказал мне, что вы собираетесь закончить диссертацию мисс Брюстер о Фальконе. Пробежать последний километр, так сказать. Вы также доведете до конца диссертацию второй студентки?

– И да, и нет. Я взялась за тему Фальконе, – пояснила я. – Работы хватает. Роза проделала большую работу, указав местонахождение множества архивных источников, но по всей видимости она не смогла проанализировать многие из них. За ужином после презентации вы рассказали мне о кабинете редкостей Федерико Фальконе. А потом я прочитала вашу статью.

– Очень мило с вашей стороны, что вы ее прочитали, хотя я удивлен, что в библиотеке Сент-Стивенса есть экземпляр. Их было издано очень мало.

– Я нашла ее в Интернете.

– Похвально. Продолжайте.

Я огляделась, прежде чем продолжить. Мы были одни, если не считать одного из сотрудников кейтеринга, готовящего вечерний коктейль.

– Вы сказали мне, что одним из предметов в кабинете редкостей был уникальный изумруд.

– Да.

– Грегори Пратт также упоминал об изумруде Фальконе, словно это общеизвестный факт, по крайней мере среди историков. Изумруд существует, но никто не знает, где он находится.

– Ах, дорогой Пратт. Его привлекают вещи, которые блестят и сверкают. Он редко выходит за рамки поверхностного. А вы, молодой ученый, теперь вы тоже мечтаете о мифических драгоценностях? Поэтому вы так охотно взялись за исследование мисс Брюстер?

– Меня больше интересует Федерико Фальконе, как вам известно из моего доклада ранее. Но мне было бы любопытно узнать об изумруде. Похоже, никто не знает, что с ним случилось. Может быть, он не был таким уж ценным. Вы описали его как крупный камень. Может, это была подделка? Иначе разве мы не знали бы, где он находится? Можно подумать, что его подарили музею.

Фон Кайзерлинг покрутил кольцо на пальце.

– Назвать изумруд подделкой – значит поставить под сомнение мою ученую степень, но не беспокойтесь, вы меня не обидели. Что с ним случилось, остается загадкой, которая, надеюсь, будет раскрыта при моей жизни. Но настоящая ценность изумруда не в его стоимости, хотя, конечно, есть те, кто готов заплатить за него десятки миллионов. – Он мечтательно прикрыл глаза. – Есть даже те, кто верит, что изумруд Фальконе может стать ключом к разгадке… оккультных явлений. Раскрыть загадки алхимии. Это очень известный старый камень с удивительным происхождением. Он ценен сверх меры, во многих отношениях. И да, Изабель, он настоящий. В этом я уверен. Никто не видел его на протяжении веков, но его обязательно найдут. Возможно, вы будете той, кому это удастся.

– Тогда мне придется начать поиски. Быть может, у меня найдется время после того, как я закончу свою диссертацию.

– Кое-что не дает мне покоя, любопытство, если вы позволите. Не знаете, где… где нашли тело Розы? Торсон не упоминал.

– Андерсон. Доктор Андерсон. Тела не… – я запнулась, – тела не нашли.

– О, боже. Может быть, она еще жива? – Он покачал головой. – Возможно, я мог бы помочь с расследованием. У меня есть связи и ресурсы.

– Они нашли тело Катрины, она вторая совершила самоубийство на нашей кафедре. Или, может, даже третьья. Не стоит забывать о Мадлен Гранжье, профессоре, которая разбилась насмерть прямо перед моим приездом. Она должна была стать моим научным руководителем по диссертации.

– Мне и правда стоит связаться с Найджелом, – решил фон Кайзерлинг. В этот момент подошел мужчина в костюме гораздо большего размера, чем требовалось, и встал практически вплотную к нам. Фон Кайзерлинг посмотрел на него и кивнул, затем повернулся ко мне: – У вас есть планы на вечер? Не хотите присоединиться ко мне и нескольким друзьям за ужином в моей любимой траттории?

– Спасибо за приглашение, – поблагодарила я, гадая, кто еще там будет. – Я бы с удовольствием, но завтра очень рано утром я улетаю в Париж и должна собрать вещи.

Фон Кайзерлинг моргнул.

– Так скоро?

– К сожалению, да. Очень жаль, что я пропущу ужин.

– Как пожелаете. – Он достал серебряный футляр и протянул мне визитную карточку, тяжелую, кремового цвета, с золотой каймой. На ней был изображен его герб: корона в окружении двух хищных птиц. Орлы. Или соколы. – Могу я получить вашу?

Я держала визитку наготове и протянула ему. Она была отпечатана на лазерном принтере на кафедре, и один из уголков уже загнулся.

– Еще раз спасибо за приглашение на ужин, – улыбнулась я. Он повернулся и помахал моей визиткой, а затем передал ее человеку, который все еще стоял рядом с нами. Фон Кайзерлинг и его спутник пошли в направлении группы из пяти суетливых студентов.

Как раз в этот момент подошел Грегори, и мы обменялись любезностями. Затем он извинился и последовал за фон Кайзерлингом.

Я пошла обратно к книжной выставке, пытаясь сообразить, как мне вернуться в квартиру и при этом избежать преследования. Мой рейс был в семь тридцать утра, поэтому я заранее заказала такси, которое должно было подъехать к четырем утра. На одном из стендов Шон открывал обложки книг и аккуратно клал их обратно. Я помахала ему рукой:

– Есть что-нибудь интересное?

– Просто глазею на книги, которые не могу себе позволить.

– Ты знаком с Максимилианом фон Кайзерлингом? Он посетил мой доклад утром и теперь просто пригласил меня на ужин. Должно быть, ему понравилось выступление. У нас состоялся странный разговор в саду. Честно говоря, я не знаю, как мне реагировать.

– Ха, не знаешь только ты, Изабель. Я бы относился к нему с опаской. Ты же в курсе, что он приобрел свой титул? Барон фон Кайзерлинг, хотя он и не имеет благородного происхождения. Он просто помешан на геральдике.

– Мы словно снова оказались в шестнадцатом веке.

– Он один из организаторов этой конференции, но я ему не доверяю. Мне не понять его мотивы.

– Ты никому не доверяешь. – Шон пожал плечами, и я заверила его: – В любом случае, я не пойду на ужин.

– Хорошо. – Он отложил книгу, которую держал в руках. – Тебе понравилась конференция?

– Очень жаль, рано уезжаю.

– Не можешь задержаться?

– К сожалению, нет. Ты должен рассказать мне, как пройдет оставшаяся часть. А как ты, Шон? Доволен конференцией?

– Ну, я встретил несколько солидных людей. Только подумай, всего на несколько часов во Флоренции – или любом другом месте – специалисты могут пообщаться друг с другом о давно почивших людях. А потом снова вернуться к преподавательской работе в глубинке. Такие события будут поддерживать нас, когда мы станем профессорами, Изабель. Верно?

– Да, но разговор с фон Кайзерлингом прояснил более циничные аспекты академической деятельности. Ученые тоже идут на многое, чтобы добиться желаемого: карьерного роста, денег, славы.

Он бросил на меня скептичный взгляд.

– Денег и славы слишком мало, чтобы хватило на всех.

Глава семнадцатая

В самолете, чтобы успокоить мечущиеся мысли, я вспоминала о первой поездке в Париж с отцом, когда мне было восемь лет. Я проснулась перед самой посадкой и увидела старинные особняки, аллеи, и Эйфелеву башню, устремленную вверх, как перевернутая буква «Y».

– Тебе понравится, – сказал отец и был прав: я полюбила Париж всей душой. Мне понравились причудливые здания, словно облитые серой краской. Мне понравился Люксембургский сад, его волшебные статуи и фонтан, здесь же состоялось мое первое знакомство с Медичи. Пока мой отец занимался исследованиями, я жила у его коллеги мадам Жеро. Лишь в самолете мне пришло в голову, что он и мадам Жеро были не просто коллегами. Конечно же, так оно и было.

Но сейчас, даже в компании Уильяма, мне будет не до развлечений в Париже. Я должна посвятить все свое время поискам изумруда.

Вопросы то и дело всплывали в голове, словно заезженная пластинка. Все ли я нашла во Флоренции? Или, может, следовало работать тщательнее? В архиве я просмотрела все пункты из списка Розы и дополнительные рукописи, но в итоге нашла только ключ Федерико для расшифровки и одно письмо, связанное с изумрудом. Я боялась, что упустила нечто важное.

Я набросала план действий в Париже, в котором значилось несколько обязательных пунктов. Я заранее знала, где находится каждый источник, с которым мне стоит ознакомиться.

Мари-Кристин Клеман – адрес ее электронной почты мне прислал Никколо, – наконец ответила на письмо, и мы назначили встречу у нее дома, чтобы посмотреть документы «Фальконе». Этот вариант вселял в меня надежду так же, как и остальные.

Мой детальный план предусматривал всего шесть часов сна и никакого свободного времени. Если я приложу достаточно усилий, то смогу найти изумруд и спасти Розу. Я молча проклинала ее за то, что она поставила меня в такое затруднительное положение, но с этим я разберусь позже. Когда мы обе будем в безопасности.

После приземления я проверила телефон. Был пропущенный звонок с американского номера – звонила мама. Мы не разговаривали больше месяца, и я не рассказывала ей ни о поездке в Италию, ни о Розе, ни об Уильяме, ни о том, что я пустилась на поиски изумруда, чтобы спасти жизнь себе и своей подруге. Мне не хотелось, чтобы она волновалась. Но я чуть не проболталась, когда она спросила, где я сейчас. Я ответила, что в Париже – провожу исследования, и описала тему новой, полностью финансируемой докторской диссертации. На первый взгляд мои слова звучали как идиллия, это была возможность, о которой любой ученый мечтает всю жизнь. Только я знала всю правду.

Квартира друзей Уильяма располагалась в здании, построенном в стиле Прекрасной эпохи в Пятом округе. В квартире преобладал белый цвет, даже деревянные балки на потолке были выкрашены в белый. Книжные шкафы, забитые от пола до потолка современными книгами, соседствовали с небольшим шкафом, где за стеклянными панелями покоились старинные издания.

– Кто здесь живет? – спросила я Уильяма после того, как он провел для меня экскурсию по квартире.

– Немецкие классицисты. Они преподают в Сорбонне, но в настоящее время находятся в творческом отпуске в Афинах.

– Так вот почему в квартире так мало личных вещей.

– Ты думала, что они шпионы? – усмехнулся он, прошептав слово «шпионы». – Я познакомлю вас в следующий раз. Они замечательные люди – позволяют мне приезжать и уезжать когда заблагорассудится.

– Теперь я понимаю, почему ты так часто бываешь в Париже. Как профессора могут позволить себе такую квартиру?

– Она досталась им от родителей. Тут уютно, правда?

– Более чем.

– Думаю, нам стоит на минутку вернуться в спальню, дорогая. Я должен показать тебе кое-что еще. – Он отступил назад с игривой улыбкой и ослабил галстук.

Конференция Уильяма стартовала на той же неделе.

Моя собственная амбициозная программа начиналась с Национальной Библиотеки на улице Ришелье, расположенной в бывшем частном особняке – частном отеле. Хотя я написала письмо с просьбой разрешить мне ознакомиться с их собраниями несколько месяцев назад, для получения читательского билета нужно было пройти собеседование, что в итоге стоило мне рабочего дня, поскольку собеседования проходили в другом отделении Национальной библиотеки, на противоположном конце Парижа. На следующий день я стояла у входа еще до открытия библиотеки, держа в руках свою карточку.

Читальный зал был самым роскошным из всех, что я когда-либо видела: длинные витражные окна, обрамленные панелями из темного дерева, широкие столы с отдельными лампами из зеленого стекла. Мне дали номер и место у окна. Читателям разрешалось знакомиться с пятью рукописями в день, заявки составлялись от руки карандашом. Поскольку каталоги коллекции, которые меня интересовали, не были доступны в Интернете, я впервые ознакомилась с ними в библиотеке и обнаружила множество писем Федерико, о которых даже не знала.

Здесь, как и во Флоренции, меня постигло глубокое разочарование из-за квоты на заявки, поскольку в рукописи часто оказывалось лишь одно из писем Федерико, и тогда у меня оставалось лишь четыре возможности за день. В течение первой недели я заказывала по пять рукописей каждый день, успокаивая себя обещаниями на шестую в четверг, пятницу и субботу.

Я пролистала переписку Федерико с его привычными подобострастными заверениями в преданности видным деятелям, бравыми военными советами и даже написанный им самим трактат, который он посвятил королю Генриху III, собственному наставлению для принцев, так называемые «Княжеские зерцала». Я знала, что во французских архивах хранится огромное количество материалов, но переоценила свою способность быстро их обработать. Я работала каждый день до самого закрытия. Архивариусы косились на меня, с любопытством разглядывая неуемную молодую американку, которая не уходила на принятый двухчасовой обед. К концу недели я просмотрела двадцать семь рукописей, но не нашла ни одного упоминания об изумруде. Шансы что-нибудь обнаружить уменьшались, но я не пала духом. Непонятно, почему Роза настояла, чтобы я занялась поисками в Париже.

Каждый вечер после закрытия библиотеки я возвращалась на метро в квартиру, где Уильям встречал меня ужином из трех блюд. После шести вечеров застолий, достойных Вателя, мы стояли на кухне, пока он готовил ризотто с шафраном. В большой кастрюле кипела вода, а сбоку стояла маленькая чашка с бульоном, в который он опускал нити шафрана. Я наблюдала, как он мастерски нарезает луковицу.

– Откуда у тебя столько энергии на готовку? – спросила я.

– Она расслабляет меня после долгого дня интеллектуальной работы.

– У тебя это хорошо получается. И мне нравится видеть мужчину в фартуке.

– Копирование рецептов из кулинарных книг в библиотеке было моим первым знакомством с наукой, – пояснил он. – Мне пришлось учиться готовить с раннего возраста, потому что я не любил арахисовое масло.

– В этом мы похожи, – сказала я. – Моя мать попросила соседку давать мне уроки. А потом меня негласно назначили шеф-поваром. При этом мы ели много замороженных продуктов. Я никогда не была вдохновенным поваром. У меня не хватает терпения.

– Терпение важно, но и страсть тоже. – Он положил нож, сполоснул руки, вытер их о полотенце и погладил меня по щеке.

– Как проходит конференция? – спросила я.

Он ложкой выложил сливочное масло на сковороду и, когда пенка спала, положил туда лук.

– Все проходит гладко, спасибо. Мы организовали продолжение ноябрьской встречи в Лионе.

– Давай встанем пораньше и прогуляемся перед завтраком. Мы должны попрощаться перед твоим отъездом.

– Оказывается, завтра будет только один доклад, так как второй докладчик отменил выступление. И поэтому я собираюсь пропустить завтрашний день конференции, потому что уже слышал это выступление. Коллега, который также участвовал в организации, попросил дать ему возможность подвести итоги в последний день, потому что я и так много сделал в первые дни. Если у тебя свободное утро, то я в твоем распоряжении. Мой рейс в два, поэтому мне придется уехать в полдень.

– Чудесная новость!

– И, возможно, вместо ранней прогулки мы займемся чем-то другим, – пообещал он, добавляя рассыпчатое ризотто. – Это арборио, к сожалению, я не смог найти карнароли.

– И вот я внезапно поняла, что никогда прежде не спрашивала, что ты думаешь о Макиавелли. – Я подлила в свой бокал еще немного вина. – Так ли он на самом деле был хитер, или это только его репутация?

– Нет. Макиавелли был человеком своего времени, его характер – результат сложившихся обстоятельств. – Уильям потянулся ко мне, положил руки на мою талию и притянул поближе к себе. Поцеловав меня в лоб, он вернулся к плите. – Он был выдающейся личностью.

– Никколо Макиавелли был скорее не философом, а историком. Он анализировал прошлое, используя ретроспективу, чтобы применить уроки истории в свое время. – Хотя я знала историю, все равно была увлечена тем, как Уильям говорил о Макиавелли, он поглядывал то на меня, то на ризотто, потом налил в кастрюлю один половник мясного бульона и размешал. – Перехватишь у меня? Хочу немного подышать свежим воздухом.

Он протянул мне ложку, поцеловал меня и отошел, чтобы распахнуть окно. После небольшой паузы Уильям продолжил профессорским тоном, которого я прежде от него не слышала.

– Подумай о следующем. – Он взглянул на меня, словно на свою студентку, и продолжил с ноткой драматизма в голосе: – С наступлением ночи я заглядываю в дома давно ушедших людей. Я выясняю причины их поступков, и они отвечают мне. И вот спустя четыре часа я не чувствую раздражения, забываю обо всех бедах, нищета меня не страшит, а смерть теряет свой ужас. Теперь я стал одним из них. – Уильям сделал паузу, и пусть его взгляд был направлен на меня, он был словно устремлен в далекое прошлое. – История позволила Макиавелли забыть о своих проблемах. Жизнь разума предлагала путь вперед.

– С этим согласны все ученые. Но многие также думают, что его труды стали причиной резни в День святого Варфоломея. – Я обошла стол и передала ему ложку. – Твоя очередь.

– Это вопрос интерпретации и веяний времени. В начале шестнадцатого века дворяне хвастались тем, что владеют экземплярами его «Государя», посвященного, как ты знаешь, отцу Екатерины Медичи Лоренцо, герцогу Урбино. Позже французские законоведы обвинили итальянских иммигрантов, включая Фальконе, в том, что они использовали книгу в качестве руководства для подготовки резни. Но Макиавелли – не такое чудовище, каким его выставляют.

– Люди редко бывают монстрами, – согласилась я.

Уильям склонил голову набок, глядя на меня со странным выражением лица.

– Жаль, что мы не встретились много лет назад. – Он взял с полки баночку иранского шафрана. – Ты знаешь, сколько стоили несколько нитей шафрана в шестнадцатом веке? Сегодня мы воспринимаем пряности как должное, впрочем, как и все остальное.

Еще несколько минут мы говорили о ничего не значащих вещах. Уильям выключил плиту, добавил в ризотто пармезан, затем достал из шкафа две глубокие тарелки.

– Зажги свечи, пожалуйста. – Он наполнил каждую тарелку и посыпал сыром бледно-золотистый рис. Мы ели в тишине, не торопясь.

Я предложила помыть посуду, пока он принимает душ, а затем приняла душ сама. Горячая вода струилась по телу, смывая напряжение. Войдя в спальню, я увидела, что она освещена десятками маленьких свечей.

Уильям встал, нащупал уголок полотенца, которое я обернула вокруг себя, и потянул. Полотенце соскользнуло на пол.

– Пойдем ляжем? – Он потянул меня в постель, и в мерцающем свете крошечных язычков пламени, освещающих нашу кожу, я наблюдала, как его красивые руки с большой нежностью двигались вверх и вниз по моему телу.

Уильям разбудил меня посреди ночи, погладив меня по спине, он сказал, что мне, видимо, приснился кошмар. Я смутно помнила, что видела Розу во сне.

– Архивы завтра закрыты, какие у тебя планы на вторую половину дня? У меня билет с открытой датой; я могу остаться до обеда. И даже на ужин, – произнес он.

– Вообще-то, я планировала встретиться с Мари-Кристин Клеман.

– Кто она?

– Та, кто утверждает, что нашла на чердаке письма с именем Фальконе. Никколо прислал мне ее контактную информацию.

– Никколо? Я и не знал, что ты все еще поддерживаешь с ним связь.

– Не поддерживаю. Он написал мне по электронной почте, когда я была во Флоренции. Я не ответила.

– Понятно. Знает ли Эндикотт об этой женщине и ее письмах?

– Никто не знает.

– Я пойду с тобой, если хочешь, – предложил он.

– Было бы здорово.

– Как я уже сказал, у меня билет с открытой датой. И я очень хочу провести с тобой день.

Он крепко обнял меня. Я ощутила огромное, согревающее до кончиков пальцев счастье.

Все было хорошо.

Глава восемнадцатая

После раннего обеда мы поехали на метро в Сен-Клу. Следуя полученным указаниям, пересекли каменный мост и продолжили путь по сельской дороге, пока не добрались до отдельно стоящего дома. Уильям позвонил в звонок, а я пригладила свои взмокшие волосы, пока мы ждали на теплом ветерке. У миниатюрной женщины, которая нас встретила, были шелковистые седые волосы, сияющие на послеполуденном солнце, словно нити паутины. После того как мы представились, она прошептала приветствие, словно не хотела разбудить спящего в соседней комнате, и провела нас по узкому коридору на кухню. Она указала на плетеные стулья у стойки и подала нам чай «дарджилинг», который слишком долго настаивался и был горьким и горячим.

– Расскажите мне о своей работе, – обратилась ко мне Мари-Кристин.

Я поставила свою чашку.

– Моя диссертация посвящена ветви семьи Фальконе, которая эмигрировала из Генуи во Францию в шестнадцатом веке и добилась славы и богатства. Я надеюсь пролить свет на то, как функционировала широкая система патронажа. – Мари-Кристин кивнула с выражением легкого интереса, который, впрочем, не скрыл недоумение. Я напомнила себе, что мы имеем дело с неспециалистом.

– В то же время многие французские семьи осудили Фальконе, – добавил Уильям, – потому что считали удачливых иммигрантов выскочками.

– Это тоже ваша работа, месье? – спросила Мари-Кристин.

– Он работает в смежной области, – пояснила я.

Она в последний раз затянулась истлевшей почти до фильтра сигаретой, после чего затушила ее в переполненной пепельнице.

– Моя мать умерла несколько лет назад, – заговорила Мари-Кристин. – На ее чердаке я нашла старый сундук, в котором были старинные предметы, в том числе много писем. Я увидела слово «Фальконе», написанное на конверте с несколькими письмами, но не смогла прочитать ни одно из них – они как будто написаны иероглифами. Я смогла лишь разобрать одно слово – Фальконе. Должна признаться, что я пыталась прочесть письма всего несколько раз и не потратила на это много времени. Когда я поискала «Фальконе» в Интернете, то выяснила, что это фамилия семьи. Я попробовала связаться с единственными Фальконе, которых смогла найти, в Генуе, но ответа так и не получила. Полагаю, им это неинтересно.

Она закурила еще одну сигарету, затянулась и выдохнула, выпустив еще больше дыма, расходящегося спиралью по комнате.

– Изабель, с вашей стороны было очень мило прислать мне письмо. – Мари-Кристин сложила руки на коленях. – Извините, я на секунду.

Она поднялась по скрипучей лестнице. Я надеялась, что вот-вот увижу оригиналы документов, о которых не знал ни один другой ученый. Но нельзя исключать того, что письма, возможно, написаны каким-нибудь Фальконе, не имеющим никакого отношения к моим исследованиям. И Мари-Кристин не позволит их прочесть, может быть, она хотела продать документы. Мне следовало вести себя бесстрастно. Почему я не обсудила это с Уильямом заранее? Я наклонилась к нему и прошептала:

– Давай не будем показывать, что мы очень заинтересованы, ладно?

Мари-Кристин вернулась на кухню с большой грязной коробкой в руках, сигарета торчала из уголка рта. Она поставила коробку на стол и открыла крышку, затем достала стопку документов разных форм и размеров – их края загибались, словно увядшие лепестки, – и положила на стол.

Бумаги были покрыты спорами плесени и черными пятнами там, где чернила просочились на обратную сторону. Почерк на страницах, лежавших сверху, казался более современным. Вероятно, верхние документы относились к восемнадцатому веку.

По мере того как Мари-Кристин перебирала страницы, они вели нас в семнадцатый и шестнадцатый века, затем снова в восемнадцатый и девятнадцатый.

– Et voilà. Вот и они! Письма, о которых я говорила. Их несколько. – Она удовлетворенно хмыкнула. – Не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне, что написано на этих страницах? – Мари-Кристин протянула один маленький листок размером три на пять дюймов и наклонилась, внимательно следя, как я рассматриваю сначала одну сторону, потом – другую.

– Мне нужно больше света. Можно ли открыть шторы или включить лампу?

Мари-Кристин распахнула одну занавесей, и я пробежала взглядом по странице. – Это… чек на… трех цыплят и одну корову.

– Ого! Вы отлично читаете сложный почерк. Как вы это делаете?

– Она – эксперт, – объяснил Уильям.

– Есть и другие документы, – продолжала Мари-Кристин. – Надеюсь, не все они о цыплятах и коровах.

Мы рассмеялись, она придвинула другой стул и села рядом со мной. Затем достала из коробки еще бумаги, передавая их мне одну за другой, не дожидаясь, пока я дочитаю, прежде чем дать мне следующую. Дальше в стопке документы были в худшем состоянии: пятна плесени покрывали целые страницы, большие чернильные пятна скрывали абзацы, сама бумага часто рвалась или была настолько тонкой, что казалось вот-вот распадется. Я подносила каждый документ к свету. Уильям брал страницу, которую я клала на стол, и просматривал ее, прежде чем вернуть на место.

– Я все еще не очень хорошо вижу, – пожаловалась я. Мари-Кристин поднялась и включила лампу с темно-синим абажуром, освещение от этого особо не улучшилось.

Хуже, чем плесень или чернильные пятна, скрывавшие слова, была влажность. На ощупь страницы казались холодными и сырыми. Я закашлялась.

– Влага, – пробормотала я.

– Крыша уже давно нуждается в ремонте. – Мари-Кристин посмотрела на потолок. – Ее нужно было починить десять лет назад. Но у меня нет таких денег.

– Документы нужно высушить. А затем тщательно обработать и хранить там, где они не будут подвержены воздействию влаги.

– В коробке их много. Почему бы вам не продолжить чтение? – предложила Мари-Кристин. – S’il vous plaît. Пожалуйста.

Стараясь обращаться с документами так, чтобы не повредить, я бегло просмотрела первые несколько строк каждой страницы. Здесь были записи о финансовых операциях, включая покупку недвижимости, уведомления о займах, а также квитанции на оплату скота и продуктов. Лишь немногие из них относились к шестнадцатому веку, и ни один документ не был зашифрован. Примерно через тридцать страниц я взяла толстую пачку бумаг, неплотно упакованных в шелковую ткань, и развернула ее. Влага испортила края конверта, лежавшего сверху. На конверте карандашом было написано имя Фальконе.

– Et voilà. Вот оно, – сказала Мари-Кристин. – Фальконе.

Под конвертом лежало несколько листов бумаги. Я отделила первый от остальных и внимательно присмотрелась. Эта страница была зашифрована. Я быстро, но тщательно просмотрела остальные до самой последней, прежде чем вернуться к первой. Все они были зашифрованы. Я насчитала двенадцать листов. Мне не удалось различить никакой даты, но, похоже, они были написаны в конце шестнадцатого века. К счастью, сырость не успела их повредить, как другие страницы.

– Они написаны определенным кодом, – сообщила я Мари-Кристин. – На моем компьютере хранится несколько ключей для расшифровки, и я могу попробовать расшифровать эти письма в следующий раз, когда буду здесь.

Мари-Кристин посмотрела на часы, тикающие на стене, словно метроном. Воздух на кухне был спертый, подернутый дымкой от сигарет.

В дверь позвонили, и Мари-Кристин вышла из кухни.

– Шифрованные письма, – пробормотал Уильям. Мари-Кристин говорила с мужчиной. Когда она вернулась, то сказала:

– Уже поздно. Не могли бы вы прийти еще раз? Не откладывая надолго новый визит, если это удобно.

Затем зазвонил телефон, и Мари-Кристин вышла в другую комнату, чтобы ответить на звонок.

Уильям нежно сжал мою руку. Я сжала ее в ответ и подошла к окну. Распахнув створку, чтобы впустить свежего воздуха, я заметила кошку, которая кралась через сад, выслеживая крошечную птичку. Внутри повсюду была пыль, еще более заметная в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь края занавесок. Бумаги в коробке Мари-Кристин хранились в наихудших из возможных условий. Возможно, мне удалось бы убедить ее передать документы в дар Национальной библиотеке с их опытными экспертами.

Как только Уильям уедет, я смогу сосредоточиться только на письмах. Привезу с собой ключи и буду по очереди просматривать каждое зашифрованное письмо. Возможно, мне удастся найти комнату неподалеку, которую можно снять на несколько дней. Если в письмах есть что-то, связанное с изумрудом, я буду первой, кто об этом узнает, ведь их явно не видел никто, кроме тех, кто написал и получил, и, возможно, членов семьи Мари-Кристин, которые не смогли их прочитать. Я услышала, как хлопнула дверь, и закрыла окно как раз перед тем, как Мари-Кристин вошла обратно.

– Когда вы сможете вернуться? – спросила она.

– Как насчет вторника? – Я хотела провести следующий день с Уильямом. – Во вторник в десять утра? Или в девять, если вам подходит это время. Для меня чем раньше, тем лучше.

– Давайте договоримся на десять, во вторник, – кивнула она. – Приходите с вашим компьютером. – Она понизила голос. – Но я настаиваю, чтобы вы не фотографировали документы, когда будете здесь, Изабель. Compris? Договорились?

– Bien sûr, – заверила я. – Обещаю.

Глава девятнадцатая

Пока мы с Уильямом шли к станции, мы не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Начал моросить дождь, и улицы опустели. Когда в вагон метро вошла толпа людей, меня прижало к Уильяму. Я чувствовала его близость, но сейчас не так явно.

Поднявшись по лестнице в квартиру, я села на диван и уставилась в пустоту в центре комнаты, стараясь не заплакать.

Уильям положил руку мне на плечо, но я отвернулась.

– Не стоит заранее радоваться. Это может быть как большой удачей, так и пустой тратой времени. Вполне возможно, я не найду изумруд и не спасу Розу.

Мне не удалось сдержать слезы, и они ручейкам стекали по моим щекам.

– Погоди-погоди. Сегодня был отличный день! Двенадцать шифрованных писем! Я думаю, есть надежда.

Я села.

– Да, но ключа нет. Я попробую свои, когда вернусь в Сен-Клу, и посмотрим, сработает ли хоть один из них.

Уильям придвинулся ближе, обнял меня и прошептал:

– Думаю, тебе нужно отдохнуть. В этой стрессовой обстановке ты живешь с… октября? Ты думаешь, что лишь ты отвечаешь за жизнь Розы. Это чересчур для любого человека.

Я скрестила руки на груди.

– Не только Розы. Вспомни о Катрине, ее смерть – моя вина.

– Ш-ш-ш. – Он погладил меня по волосам. – Изабель, ты не знаешь этого. Если ты действительно хочешь спасти Розу, то нельзя думать о Катрине. Это уже случилось, этого не исправить, и ты не виновата. Давай лучше решим, что будем делать вечером. Я знаю отличное место в пяти минутах ходьбы отсюда. Там очень уютно. Выбрось из головы все мысли о поисках изумруда хотя бы на три часа. У меня есть идея. Мы могли бы притвориться… что мы любовники в Париже!

– Хорошо, но только в этот раз.

Я приняла душ, примерила юбку и белую рубашку, а затем решила надеть единственное платье, которое взяла с собой. Оно было черным, и его юбка была расшита крошечными красными цветочками.

– Застегнешь мне молнию? – попросила я Уильяма после того, как как поправила подкладку.

Он подошел ко мне сзади и пробормотал:

– С удовольствием.

Его пальцы скользнули вверх по позвоночнику, вызывая у меня легкую предвкушающую дрожь, прежде чем он потянул молнию второй рукой.

– Ммм, ты просто мастер… – сказала я, не шевелясь.

Уильям нежно поцеловал мою шею и отступил.