С той поры, как проклятые японцы напали на милую его сердцу Россию, вся жизнь его пошла наперекосяк. Она, впрочем, и до того была не особенно безмятежной, да и трудно себе представить, чтобы у китайца, живущего на чужбине, жизнь была хоть сколько-нибудь спокойной. Это редко случается и на родине, а уж за границей о таком можно только мечтать. Не зря китайцы, словно мантру, повторяют при всяком удобном случае «а́ньцзин, а́ньцзин» — мир, спокойствие. Спокойствие это поминается ими даже в названиях городов: Чхан-ань — «Долгое спокойствие», Си-ань — «Западное спокойствие», Тхай-ань — «Великое спокойствие». Однако все эти названия и поминания не делают жизнь китайца более спокойной и безмятежной, над ним всегда, словно некий дамоклов меч, висит угроза страшных перемен и несчастий. Вот, кажется, долгие годы и даже десятилетия шел Цзи Фэнтай к тому, чтобы стать главным русским китайцем, человеком влиятельным и состоятельным. Сколько предприятий завел он на Русской земле, сколько китайцев да и русских тоже осчастливил он своими благодеяниями, сколько денег было заработано им и вложено в необъятные русские просторы!

Так он сроднился с этой землей, что принял русскую веру, русское подданство и русское имя и звался теперь купец первой гильдии Николай Иванович Тифонтай.

«Куда ни плюнешь — в Тифонтая попадешь», — шутили русские на Дальнем Востоке. Все тут, что имело на себе хоть какой-то китайский признак, либо принадлежало Цзи Фэнтаю, либо тем или иным образом было с ним связано. Бани, мельницы, пивные и кирпичные заводы, угольные копи, механические мастерские, кабаки, курильни опиума и даже пароходы — вот каков был неполный список его имущества. Злые, а может, и добрые языки, в России иной раз бывает трудно отделить одно от другого, — так вот, злые языки поговаривали, что в одном только Дальнем ему принадлежало до полусотни каменных домов, электрическая станция, добрая половина складов и все до единого публичные дома.

Правда, все это несметное богатство Николай Иванович Тифонтай использовал во благо своей второй родины. Когда началась война, он стал снабжать русскую армию и флот продовольствием, и снабжал недорого и хорошо, а не так, как это обычно делают купцы во время войны, что в мясных консервах червей оказывается больше, чем говядины. Кроме того, все свои услуги русской армии он оказывал в долг, с тем, чтобы долг этот был выплачен после благополучного окончания войны. Были, конечно, и среди природных русских патриоты и благотворители, но осмелимся сказать, что такого, как Тифонтай, не было даже среди отечественных коммерсантов.

Японцы, узнав, какую помощь оказывает Тифонтай русской армии, необыкновенно на него озлобились. За его голову они назначили награду, которая с каждым месяцем только увеличивалась. Спасаясь от врагов, Тифонтай вот уже несколько месяцев не проводил больше одной ночи в одном и том же доме, чтобы его не застигли врасплох.

Домов, где мог остановиться Тифонтай, на Дальнем Востоке было много, однако вставал вопрос: до каких пор продолжится эта беготня? Внятного ответа на него никто дать не мог. Поначалу казалось, что бравая русская армия вот-вот разгромит малорослых и слабосильных японцев. На одну руку положит, другой прихлопнет, как говорилось в многочисленных сказках, где русские богатыри легко расправлялись с Идолищем Поганым, Соловьем-разбойником и другими неприятными персонажами. Однако на практике могучая русская армия пока неизменно пасовала перед японцами, принося тем самым великие огорчения Тифонтаю.

Нет, он ни секунды не сомневался, что русский мужик, который медленно запрягает, рано или поздно все-таки запряжет и поедет очень быстро. Другой вопрос — когда это случится? Судя по всему, до этого времени Тифонтай вполне мог стать банкротом — столько уходило денег на армейские поставки, за которые он сам взялся по велению сердца и которые теперь поставили его в весьма двусмысленное положение.

За этими невеселыми мыслями Тифонтай незаметно для себя уснул. Снился ему нынешний японский император-микадо, маленького роста, кривоногий, но почему-то с огромными усами. Японский император громоздился, как и положено, на высоком троне, а Николай Иванович смиренно сидел перед ним на коврике.

— Ну, Цзи Фэнтай, отвечай, готов ли ты повиниться в своих преступлениях и присягнуть мне, японскому тэнно́[6]? — спрашивал его император Муцухито.

— Выкусите, ваше величество, — на русский манер храбро отвечал ему Тифонтай. — Русские японских всегда бивали, так и на этот раз будет. Не принесу я вам никакой присяги, потому что я уже один раз и на всю жизнь принес присягу русскому царю Николаю Второму, против которого вы не тэнно никакое, а сплошное недоразумение. У вас только что усы, как у таракана, а все остальное с русским царем ни в какое сравнение не идет.

— А вот я тебя, сукинова сына, подвешу сейчас вниз головой и велю бить бамбуковыми палками по всем местам! — пригрозил микадо.

— Да хоть расплавленный свинец в горло заливайте, все равно ничего от меня не дождетесь, — отвечал расхрабрившийся Цзи Фэнтай.

При этих словах микадо как-то заколебался в воздухе, превратился в черное облако и, подплыв к Цзи Фэнтаю, обволок его со всех сторон, словно задушить пытался. Чувствуя, что ему не хватает воздуха, Цзи Фэнтай всхлипнул и открыл глаза.

Вокруг было по-прежнему темно, хоть глаз выколи, даже луна в окна не глядела. Почему не горит ночник, подумал Цзи Фэнтай, неужели погас?

— Проснулся, кажется, — вдруг сказал кто-то негромко. Рука, вынырнувшая прямо из тьмы, поднесла к ночнику зажигалку, и он медленно, не торопясь, разгорелся.

Из трепещущей полутьмы на Цзи Фэнтая пялилась ужасная косая рожа. Он почувствовал, как сердце его ухнуло куда-то вниз, под кровать, и спина сделалась ледяной. Проклятые японцы все-таки выследили его! Но он дорого продаст свою жизнь!

Цзи Фэнтай мгновенно сунул руку в изголовье кровати. Однако там было пусто. Пистолет, который он перед сном прятал под подушку, каким-то чудесным образом оттуда исчез.

— Что? — ухмыльнулся страшный пришелец. — Нету?

Цзи Фэнтай почувствовал тоску под сердцем и вместе с тем какое-то странное безразличие. Как там русские говорят: сколько веревочке ни виться, а конец будет? Пришел, видно, конец и веревочке его жизни. В конце концов, жизнь эта была совсем недурной, можно даже сказать, что в ней было много хорошего. Было, конечно, и плохое, но хорошее, кажется, побеждало. Во всяком случае, до сего дня.

Он закрыл глаза — уж очень противно было глядеть на косую страшную рожу. Как, интересно, с ним обойдутся — убьют прямо тут или повезут к японскому командованию? Хорошо бы убили сразу: человек он немолодой и пытки, которые уготовили ему японцы, терпеть не способен. Сложно сказать, о чем думал сейчас Цзи Фэнтай, но русскому купцу Николаю Ивановичу Тифонтаю хотелось умереть с достоинством, а не как крысе, которую поймали в капкан мальчишки и раздробили ей лапы, чтобы не убежала, а они бы вволю натешились ее страданиями.

Что бы такое сказать напоследок? Да здравствует государь император?! Нет, не то. Русские японских всегда бивали? Тоже не то. Он открыл глаза и твердо посмотрел в японскую косую рожу, которая, казалось, колыхалась от огня ночника.

— Не жалею, — сказал он. — Ни об одном дне своей жизни не жалею, ни об одном шаге. А приведись прожить жизнь заново, сделал бы все то же самое. Знаю одно — что бы ни случилось, Россия меня не забудет. А теперь можно и умереть…

Ему казалось, что по логике японец должен был бы в него сейчас и выстрелить из его собственного револьвера. Потом, наверное, отрежет голову, бросит в мешок и отправится к начальству, чтобы то убедилось, что зловредный русско-японский купец Тифонтай наконец приказал долго жить и не будет уже портить нервы сынам Ямато́.

Но вместо выстрела в комнате нарисовался еще один силуэт — высокий, худощавый. Тифонтай медленно перевел глаза на него. Этот второй был совершенно на японца не похож. Неверный свет ночника выхватывал из темноты четкие, словно в граните выбитые черты лица, черные брови, начавшие седеть волосы.

— Здравствуйте, господин Цзи, — сказал высокий по-китайски. — Позвольте представиться, статский советник Цзагоси. А это мой помощник Ганцзалин.

Несколько секунд купец сидел молча, пытаясь осмыслить происходящее.

— Статский советник? — наконец вымолвил он. — Так вы не японцы?

— Ни в коем случае, — отвечал Цзагоси. — Я русский, Ганцзалин, как и вы, китаец.

Услышав это, Тифонтай выдохнул с облегчением. Оказывается, все это время он сидел, затаив дыхание.

— Просим простить за столь внезапное вторжение в неурочный час, — продолжал статский советник. — Но вы прятались, и мы решили не привлекать к нашему визиту ничьего внимания. Разговор уж больно серьезный.

— Цзагоси, — повторил Тифонтай. — Как же это будет по-русски?

— По-русски это будет Нестор Васильевич Загорский, — отвечал ночной гость, переходя на язык родных осин.

— Что ж, — кивнул Тифонтай, тоже переходя на русский и вылезая из кровати. — Рад, очень рад. Я-то думал, это японцы пришли по мою душу. Не представляете, какое облегчение вы мне доставили.

Загорский, слегка улыбнувшись, заметил, что об этом, во всяком случае, можно догадаться. Тем более если знать, какие деньги назначили японцы за голову Тифонтая.

— Постойте, — сказал хозяин, снова настораживаясь, — но если вы русские, зачем же вы забрали мой пистолет?

Нестор Васильевич отвечал, что оружие они забрали из предосторожности — некоторые люди склонны стрелять, даже не проснувшись толком. Но теперь, когда они познакомились поближе, они с удовольствием возвращают его Николаю Ивановичу.

Загорский посмотрел на помощника, и тот, осклабившись несколько устрашающе, вручил Тифонтаю его пистолет. Тот повертел его в руках:

— Разряжен, конечно?

Загорский засмеялся: приятно иметь дело с таким догадливым человеком. Тифонтай кивнул — если бы он не был догадливым, он бы до сегодняшнего дня не дожил. Может быть, чаю? Нестор Васильевич покачал головой: не нужно лишней суеты, это может привлечь ненужное внимание.

— В таком случае расскажите, что у вас ко мне за дело, — сказал Тифонтай, показав им на высокие деревянные стулья, а сам усаживаясь на кровати поудобнее.

Выслушав пришельцев, Николай Иванович задумался на минутку.

— Малыш Кун, значит, — проговорил он в раздумье. — Думаю, завтра к полудню мои люди раздобудут его вам живым или мертвым.

Загорский уточнил, что главное тут — сохранить жизнь девочке. Тифонтай кивнул — это само собой. Ну а что еще?

Загорский и Ганцзалин переглянулись, как бы сомневаясь, говорить или нет, но потом Загорский махнул рукой — чего уж там, взявшись за гуж, не говори, что не дюж.

Они слышали, что господин Тифонтай — русский патриот, и вообще, репутация у него совершенно замечательная, чего очень сложно ожидать от купца в наши непростые времена. Поэтому Загорский будет с ним откровенен. Они ищут чрезвычайно опасного шпиона по имени Виктор Шиманский, который работает на японцев. Похоже, однако, что он не только шпион, но также убийца и диверсант. По его милости уже погибли несколько человек, но это малая часть из того, что он способен натворить. Они с Ганцзалином отвлеклись на поиски девочки и упустили самого Шиманского. Не мог бы господин Тифонтай помочь им в розысках?

— Это дело, пожалуй, будет потруднее, — покачал головой купец. — Однако постараюсь устроить и его.

— Может быть, вам поможет Малыш Кун, — внезапно сказал Ганцзалин, до сей минуты молчавший.

Тифонтай кивнул: может, и поможет. Если должным образом его допросить. В глазах его блеснула какая-то странная искорка, и статский советник заметил, что допросы, разумеется, должны проводиться в цивилизованной форме.

— Конечно-конечно, — замахал руками Тифонтай. — Я ведь по рождению китаец, а китайцы очень цивилизованная и древняя нация. Мы на протяжении тысячелетий развивали культуру допросов. Так что не сомневайтесь, Малыш Кун скажет все, что знает, и даже немного больше.

Ганцзалин при этих словах ухмыльнулся, а у статского советника появилась между бровей озабоченная складка.

— Ладно, — сказал он, — в конце концов, на карту поставлено слишком много. И если этот ваш Малыш Кун не досчитается пары зубов…

— Или даже всех, — вставил Ганцзалин, как-то плотоядно облизнувшись.

— Даже если он не досчитается пары зубов, — повторил Загорский, — то в конечном итоге это его вина. Он знал, на что шел, когда согласился стать японским агентом.

Тифонтай согласно кивнул. В этот миг дверь в его спальню вдруг распахнулась, и на пороге показался растрепанный китаец могучего телосложения. Голова его была брита наголо, маленькие глазки глядели из глазниц, словно мыши из подпола, ноздри широкого носа раздувались от волнения.

— Господин, — проревел он по-китайски, — господин, кто-то проник в дом!

— Вот как? — улыбнулся Тифонтай, кинув лукавый взгляд на гостей. — И как же это он смог проникнуть, если ты, Ли Цзо́у, неусыпно охранял вход?

Незадачливый Ли Цзоу повесил голову, он и сам не мог понять, как это произошло. Он стоял на посту, стоял, стоял и вдруг обнаружил, что он уже не стоит, а лежит на полу, а дверь почему-то открыта. Он сразу же побежал к хозяину, чтобы сообщить ему эту потрясающую новость. Но, кажется, опоздал. И охранник с превеликим подозрением посмотрел на Загорского и Ганцзалина.

— Все в порядке, дружище Ли, эти добрые люди мои друзья, — успокоил его Тифонтай.

— Так мне идти? — неуверенно спросил громила.

— Иди, — кивнул купец. — Но сначала разбуди Ла́о Ся, пусть явится ко мне для срочного разговора.

Глава десятая. Кровная месть

Шма, Исраэ́ль, Адона́й Элоэ́йну, Адонай эха́д! Вечно могущество твое, Господь, ты к жизни возвращаешь мертвых, ты великий избавитель, посылающий ветер и дарующий дождь, питающий по доброте своей живых, по великому милосердию возвращающий мертвых к жизни, поддерживающий падающих, и исцеляющий больных, и освобождающий узников, и исполняющий свое обещание возвратить жизнь покоящимся в земле, — кто подобен тебе, Всесильный, и кто сравнится с тобой, Владыка, который умерщвляет, и оживляет, и взращивает спасение…

Вторые сутки не спал несчастный Зильбер, не спал, и не ел, и не пил, и не делал ничего, что подобало бы верному еврею, а только молился, молился и взывал к невидимому Господу — всемогущему, милосердному. В глазах его темнело, в ушах стоял непреходящий звон, в голове мешались «Шма Исраэль» и «Шмонэ-эсрэ». Сердце его то возжигалось надеждой, то леденело от ужаса и отчаяния.

Зачем, зачем послушал он проклятого Загорского, зачем рассказал ему все?! Уж лучше бы ему было сейчас сидеть в холодной тюрьме, но знать, что дочка его жива и здорова, чем… А что, собственно, чем? Он и так сидит в холодной тюрьме, вот только не знает, где его маленькая Дина и увидит ли он ее еще раз хоть когда-нибудь.

При этой мысли он затрясся от горя и зарыдал, хотя, казалось, за прошедшее время выплакал из себя уже все слезы. И в самом деле, откуда в человеке столько слез? Неужели они бесконечны? Или бесконечно только горе его, невыносимое отцовское горе, способное порождать моря, океаны слез…

За что, Господи, за что ему такое испытание?! Он нынче как Иов: кожа его почернела на нем и кости его обгорели от жара — от невыносимого жара, который порождает сердце его, раненное нестерпимой утратой. Не нужно, не нужно ему было соглашаться служить японцам, не нужно было сговариваться с Загорским. Надо было сразу уехать, сразу, как явились к нему японские шпионы, надо было уехать как можно дальше. И в любом случае лучше бы ему было умереть, чем терпеть то, что он терпит сейчас.

Внутренним взором он водит сейчас по всей дальневосточной земле, водит и не может отыскать свою дочь. Может быть, ее слишком хорошо спрятали, спрятали туда, куда не достигает взгляд смертного, куда спускаются только ангелы и демоны, где находят себе последнее пристанище чистые души…

Нет, нет, нет! Не смей так думать, не смей! Он заколотил себя кулаками по голове, не чувствуя боли, стал рвать на себе волосы, взмолился: Господи! Сжалься над несчастным Зильбером, пошли ему быструю смерть, ибо нет у него больше сил терпеть неизвестность!

В дверях камеры загремели ключи. Звук этот Зильбер услышал как сквозь вату, он сидел и качался на нарах, взывая к Господу, чтобы тот прекратил его муки. И Господь услышал его молитву, и прекратил его муки, но совершенно неожиданным образом.

В камеру вместо конвойного с криком «Папочка!» вбежала маленькая Дина.

— Дина… — забормотал обезумевший отец. — Диночка…

И грохнулся в обморок под испуганные крики ребенка.

— Все ваша склонность к театральным эффектам, господин статский советник, — хмуро заметил штабс-ротмистр Палеев, входя в камеру. — Надо было сначала предупредить господина Зильбера, только еще мертвого лавочника мне тут не хватало.

— Ничего, — сказал Загорский, входя следом за ним, — от радости не умирают.

Словно желая подтвердить его правоту, Зильбер открыл глаза и издал слабый стон.

— Дина, — пробормотал он, — девочка моя, ты жива!

Дина отвечала, что она жива, потому что ее спасли господин Тифонтай и господин Загорский. А еще до этого ее увезли в пещеру, и там она обучала математике одну очень старую женщину, а потом явился злой китаец, который ее украл и хотел снова украсть. Но старая женщина ее защитила, а он… он…

Она заморгала глазами, и из глаз ее полились слезы. Испуганный Зильбер обнял ее.

— Что? Что он с тобой сделал? Он бил тебя, издевался?

Ребенок, всхлипывая, замотал головой. Нет, ее он не тронул. Но он ударил ножом старую женщину, и та упала и больше не поднялась. А потом злой китаец увез ее в другой дом, и уже оттуда ее спасли господин Загорский и господин Тифонтай.

Зильбер, словно обезумев, все прижимал к себе дочку, обнимал ее, гладил по голове, что-то говорил ей неразборчиво, второпях, глядел на нее, словно не мог наглядеться, потом снова обнимал. Штабс-ротмистр и Загорский смотрели на это молча.

— Н-да, — наконец сказал жандарм, — картина, конечно, трогательная. Заново обретенная дочь и все в таком роде. Однако что мы будем делать с господином Зильбером?

Статский советник удивился: как — что? Отпустим на все четыре стороны, да и дело с концом. В ближайшее время он в охране не нуждается, о дальнейшем позаботится сам Загорский.

— Как это все у вас просто: отпустим на все четыре стороны, — штабс-ротмистр хмуро улыбнулся. — А как же дело? Вы же сами обвинили его в государственной измене…

Слова эти неожиданно достигли ушей Зильбера, который, казалось, был весь поглощен созерцанием вновь обретенной дочери.

— Как? — забормотал он испуганно. — Господин советник, почему измена? Вы же обещали, вы обещали…

Загорский строго велел ему помолчать. Потом кивнул Палееву на дверь, и они молча вышли из камеры в коридор, где было сыро, гулко и неприветливо.

— Ну-с, господин статский советник, что делать будем? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил штабс-ротмистр. — Вы же понимаете, что я не могу просто так выпустить государственного преступника, хоть бы даже у него трех дочерей украли.

Нестор Васильевич посмотрел на собеседника весьма мрачно. Однако взгляд этот, в обычных обстоятельствах чрезвычайно действенный и приводивший в смятение даже высокопоставленных особ, тут почему-то совершенно не сработал. Жандарм по-прежнему глядел на него не только прямо, но и с каким-то даже вызовом.

Видя, что взгляд его не возымел привычного действия, статский советник заговорил. Голосом весьма внушительным он заявил, что ни о каком государственном преступлении и речи тут быть не может. Господин Зильбер не преступник никакой, а… информатор господина Загорского!

— Информатор? — изумился штабс-ротмистр. — Но почему же вы в таком случае говорили о какой-то измене, о каком-то преступлении?

Об измене статский советник говорил только потому, что ему нужно было на время обеспечить своему информатору полную безопасность. Во всяком случае, до того момента, как он отыщет его дочь, которая была похищена японскими шпионами, чтобы оказать давление на господина Зильбера. Теперь надобность в такой защите миновала, и он забирает Зильбера с собой.

Палеев нахмурился. Однако у них тут казенное учреждение, а не странноприимный дом. Если каждый начнет прятаться в тюремных камерах, то что же это будет?

— Не каждый, — отвечал Загорский. — Далеко не каждый, а только лишь тот, кому положено согласно государственной необходимости.

С этими словами, так и не дав жандарму прийти в себя, он вернулся в камеру и велел Зильберу собираться на выход.

У входа их ждал Ганцзалин. Они взяли двух извозчиков и поехали в лавку к Зильберу. Лавка стояла, оскалившись разбитым стеклом — двухдневное почти отсутствие хозяина сказалось на ней весьма печальным образом: было похоже, что людей здесь не было по меньшей мере месяц.

Зашли внутрь, огляделись. Витрина была разбита, но, кажется, ничего не украдено. Воры, если таковые тут имелись, не решились грабить лавку на глазах у соседей — китайских торговцев и приказчиков. Зильбер уселся на стул, все еще не отпуская из рук ребенка, словно боялся, что его опять похитят — теперь уже на глазах у всего честного народа.

— Что вы намерены делать теперь? — спросил статский советник, не глядя на Исаака Моисеевича, а задумчиво озирая видимую из лавки часть улицы.

Зильбер забормотал, что он не знает, вероятно, надо бы уехать, потому что японцы наверняка будут за ним охотиться…

— Это вполне возможно, — прервал его статский советник. — Мы с вами серьезно осложнили им жизнь, так что чувства они к вам испытывают самые недружественные. Вероятно, нам с Ганцзалином очень скоро придется покинуть город, так что охранять вас мы не сможем. Поэтому мой вам совет — продайте поскорее лавку и уезжайте прочь, подальше от войны, лучше всего — в европейскую часть России. У вас есть родственники в других городах?

У Зильбера были дальние родственники в Одессе, Кишиневе и даже в Омске.

— Прекрасно, — кивнул Загорский, — подойдет любой из этих городов. Туда руки японских шпионов не дотянутся, да и не станут они преследовать вас на таком расстоянии. В ближайшее время мы намерены им устроить некоторые развлечения, так что им будет не до вас.

Он вытащил из кармана и положил на стол сторублевую ассигнацию.

— К сожалению, больше пока ничем помочь не могу.

Лавочник замахал руками: что вы, не нужно, у меня есть деньги!

— Но лишние же не помешают? — улыбнулся Нестор Васильевич.

Зильбер по некотором размышлении согласился — не помешают.

— Ну, вот и отлично. Поторопитесь с отъездом. Пока вы тут, за вами будут присматривать люди Тифонтая, но долго это продолжаться не может, у Николая Ивановича своих забот полон рот.

— Да благословит и сохранит вас Господь! — проникновенно сказал Исаак Моисеевич, сжимая в своих руках ладонь статского советника.

— Это было бы совсем не лишним, — кивнул Нестор Васильевич. — Признаться, нам при нашей службе просто жизненно необходимо такое благословение.

Ганцзалин по китайской привычке потрепал Дину по щеке. Та застеснялась.

— Расти большой, не будь лапшой, а будь красавицей и умницей, — сказал он ей на прощание, и они с Загорским покинули лавку Зильбера.

На улице у них за спиной невесть откуда возник невысокий, скромно одетый китаец. Рука Нестора Васильевича сама собой скользнула в карман за револьвером, но незнакомец слегка поклонился и сказал по-китайски:

— Я секретарь Цзи Фэнтая Лао Ся. Господин Цзи ждет вас. У него важные новости.

— Прекрасно, — кивнул Загорский. — Нам, видимо, стоит взять извозчика?

Но секретарь Тифонтая сказал, что извозчик не нужен, их уже ждет экипаж. И действительно, в некотором отдалении стояла четырехместная коляска, а сытые лошади переступали с ноги на ногу.

Дорога вышла долгой, Тифонтай успел уже перебраться в другой дом, в котором, вероятно, пробудет до ночи. Пока ехали, Загорский размышлял о том, какая странная судьба выпала Тифонтаю. Человек, очевидно, талантливый, умный, честный — насколько вообще может быть честным купец, — он вынужден был уехать из Китая и искать счастья на чужбине. Зная, как сильно привязаны китайцы к родине, можно догадаться, что Тифонтай не от хорошей жизни поехал в Россию. И это не удивительно — очень трудно в Китае приходится талантливому человеку, да еще и честному к тому же.

Яркий, самостоятельно мыслящий человек, как ни странно, скорее бы сделал себе карьеру в царской России, чем в императорском Китае. Впрочем, и там и там перед ним воздвигались такие заслоны, что действительно проще было уехать и поискать счастья на чужбине. И русские, и китайцы в большинстве своем почему-то ехали на Запад. Вот только для русских западом была Европа, а для китайцев — Россия. Здесь они находили прогресс и человечность, которой не хватало им на родине. Но и русские, и китайцы, живя на чужбине, о собственной стране, как правило, не забывали…

— Да, трудно забыть о родине, — кивнул Тифонтай, выслушав эти соображения статского советника. — Даже когда она тебя гонит, когда несправедлива к тебе, когда ведет себя не как мать, а как мачеха. Но жизнь у человека одна, и если хочешь ее прожить так, чтобы не жалеть потом, делай все как должно.

Он помолчал с минуту, потом тряхнул головой, как бы желая забыть обо всем, что услышал и что сам только что говорил, и продолжил:

— Однако мы тут не затем, чтобы вспоминать ушедшее. Мои люди славно поработали. Самого Шиманского они не нашли, но узнали, что тот отправился в Порт-Артур.

— В Порт-Артур, — повторил Загорский. — Однако, чтобы попасть в Порт-Артур, ему придется преодолеть сотни километров и перейти линию фронта. Даже чтобы просто оказаться на фронте и не быть арестованным, ему нужны документы: командировка или предписание.

— Думаю, документы у него есть, — сказал Тифонтай. — Японцы очень хорошо научились делать фальшивые документы. Скорее всего, они оформлены не на фамилию Шиманский, а на какую-то другую…

— Пусть так, — кивнул Нестор Васильевич. — В таком случае у него наверняка имеется пропуск и для японской армии. Очевидно, пользуясь своими погонами русского офицера и фальшивым предписанием, Шиманский пройдет сквозь территории, занятые нашими войсками, как нож сквозь масло. После этого от линии фронта до самого Порт-Артура останется добрых четыреста верст, занятых японцами. Японский пропуск позволит ему легко преодолеть земли, занятые японцами, затем он опять станет русским офицером и, словно библейский змей, проползет в Порт-Артур.

Тифонтай кивнул. Именно там, в Порт-Артуре, на взгляд японского командования, решается судьба всей войны. Сдадим мы Порт-Артур — проиграем и войну целиком. Удержим за собой — устоим и на других рубежах. Время работает на нас, поэтому главные силы японцы сейчас бросили на Порт-Артур. Там и ищите вашего Шиманского.

Загорский хмуро молчал. Легко сказать — ищите! Порт-Артур окружен. Получится ли у них с Ганцзалином так же легко преодолеть охваченное огнем войны пространство? Возможно, если двигаться по занятой японцами земле только ночью, а днем прятаться… С другой стороны, куда прятать днем коней? Человек может забиться в самую незаметную щель, с лошадью гораздо труднее. Не говоря уже о том, что кони тут не вышколенные цирковые, они могут заржать и тем себя выдать. Любой японский разъезд легко обнаружит лошадей, а с ними — и их хозяев. Идти же сотни верст пешком…

— Невозможно, — авторитетно заметил Тифонтай.

— Возможно, — неожиданно парировал Ганцзалин. — Возможно, но очень долго.

Несколько минут все трое сидели молча. Потом во взоре Загорского зажегся странный огонек. Он поглядел на Тифонтая.

— У меня к вам, Николай Иванович, будет одна просьба. Точнее сказать, не просьба — деловое предложение…

* * *

Транспортный конвой Главного интендантского управления с грузом продовольствия и фуража шел по китайским лесам ни шатко ни валко. Лиственные деревья уже почти облетели и стояли костлявые, голые, но могучие темно-нефритовые кедры, пихты и ели высились над дорогой, как часовые, надежно заслоняя ее от окружающего мира. Холодный ветер налетал с востока, леденя сердце и разум, деревья нестерпимо медленно плыли мимо, казалось, что пути не будет конца.

На самом деле до промежуточного пункта назначения, куда лежал их путь, оставалось не так уж далеко. Они направлялись на юг, к временному лагерю русской разведки, который, как ни странно, располагался достаточно глубоко в тылу. Он был надежно упрятан в лесу и представлял собой бывшее поселение китайских лесорубов, которые добывали тут драгоценную кедровую древесину. Самих лесорубов без всяких церемоний погнали прочь, а дома их, теплые, крепкие, сработанные на совесть, немного облагородили и заселили русские военные разведчики.

Сейчас начальник охраны конвоя поручик Сабанеев нервно поглядывал по сторонам — ему не нравилась вся эта дикая лесная красота, он предпочел бы широкие русские степи, в крайнем случае — туркестанские пустыни. Хуже лесов были только горы, но и в лесах опасности таились на каждом шагу.

— Какого черта мы ломимся прямо сквозь эту тайгу?! — хмуро сказал он начальнику транспорта Мерабу Иоселиани. — Надо было хотя бы часть пути пройти через Силяохэ́, там вокруг открытые пространства, хунху́зов видать за версту.

— Зачем беспокоишься, дорогой, так лучше, — лениво отвечал ему Иоселиани. — Мы никого не видим, и нас никто не видит.

Поручик хотел было сказать, что они, в отличие от разбойников, ни за кем не охотятся, но махнул рукой и промолчал. А что прикажете делать, не вести же, в самом деле, обоз назад, чтобы пройти ту же дорогу по более безопасной траектории. В конце концов, до места оставалось не так уж много, даст бог, доберутся как-нибудь.

С Иоселиани он старался не спорить — тот был ставленником самого полковника У́хач-Огоро́вича, начальника управления разведки Первой Маньчжурской армии и по совместительству начальника управления транспорта. Среди офицеров ходили смутные слухи, что грузин Иоселиани раньше был разбойником, или, как там у них это на Кавказе зовется, абреком. Однажды фортуна ему изменила, он был пойман и за лихость свою и многочисленные преступления отправлен на каторгу, которую отбывал в Чите. Несмотря на это, полковник Ухач ему поверил и сделал своей правой рукой. Однако во всю эту историю не очень-то верилось. В самом деле, как такой симпатичный человек, как Иоселиани, мог стать разбойником? Если не доверять Иоселиани, то надо усомниться и в умственных способностях полковника Ухача, который поставил бандита на такой ответственный пост — водить обозы. А Ухач-Огорович был опытный боевой офицер, говорят, даже китайский язык знал, что было лишним аргументом, чтобы поставить его на пост разведывательного управления всей Маньчжурской армии.

К слову сказать, Ухач всегда ухитрялся найти выход из самых сложных положений. Когда армейские обозы грабили, он не унывал, а задействовал все свои связи среди китайских купцов и исхитрялся в кратчайшие сроки пополнить запас фуража и продовольствия. Конечно, это обходилось армейской казне в кругленькую сумму, ну а где вы видели купцов, которые работают себе в убыток?

Поручик был начальником охраны транспорта, который сопровождал сейчас к штабу, однако нижние чины, подобранные Иоселиани, все равно подчинялись в первую очередь горцу. Такое двуначалие, конечно, не только вредно для дела, но может быть и очень опасно, если, например, налетят хунхузы. Поручик скомандует одно, Иоселиани — другое, какой приказ будут выполнять нижние чины? Это, конечно, совсем нехорошо. Даст бог, доберутся они до места без приключений, надо будет непременно подать рапорт полковнику…

Тут от невеселых мыслей поручика отвлек какой-то странный звук. Звук был слабый, негромкий, словно где-то неподалеку медведь ненароком сломал ветку. Но кадрового офицера обмануть было трудно: это не ветка сломалась, это передернул затвор невидимый враг.

— Отделение, в ружье! — крикнул поручик, хватаясь за пистолет.

Нижние чины засуетились, заполошно защелкали затворами, ища глазами супостата. Но было поздно — наставив карабины на обоз, на дорогу из-за деревьев выехали по меньшей мере двадцать хунхузов.

— Огонь! — отчаянно крикнул поручик, разряжая пистолет в ближнего разбойника. Однако пистолет его дал осечку, а крик поручика покрыл зычный голос Мераба Иоселиани.

— Не стрелять!

Отделение замерло, ощетинившись винтовками. Замерли и хунхузы на своих крепких коньках, самой природой определенных преодолевать любые препятствия, — такие, если надо, влезут не только на гору, но и на дерево.

— Вы с ума сошли, господин Иоселиани, — сквозь зубы процедил поручик. — Какого черта?! Что значит это ваше «не стрелять»?

— Их больше, — также негромко отвечал начальник обоза. — Перебьют нас, как куропаток. Надо миром договориться.

— Как это — миром? — поручик исподтишка оглядывал лесных разбойников. — Как вы себе этот мир представляете? О чем торговаться будем?

— Им нужны товары, а мы жить хотим, — сказал Мераб. — Об этом и будем торговаться.

Поручик кусал губы. Ах, как плохо все вышло, как чудовищно нехорошо! Если бы только их не застали врасплох, можно было бы залечь за телегами и успешно оттуда отстреливаться. Едва ли разбойники бились бы до последней капли крови, достаточно было бы ранить двоих-троих, и нет сомнений, что они сбежали бы. А сейчас… Сейчас господин абрек, похоже, прав: на каждого солдата из сопровождения приходится как минимум по два вражеских стрелка, так что шансов у них почти никаких.

— Значит, договариваться, — негромко повторил Сабанеев. — То есть отдадим им все что захотят, а сами с голыми руками вернемся. И что же мы скажем начальству?

— Начальству скажем, что спасли жизнь как минимум тринадцати человек, — лицо абрека было совершенно спокойным, но черный его ус стал как-то странно подергиваться. — Жизнь русского солдата важнее любых денег.

Кажется, они слушают наш разговор, сообразил поручик, искоса поглядывая на жестокие, чумазые от дорожной пыли и грязи физиономии хунхузов. И кажется, они решили, что мы сдаемся. Во всяком случае, несколько человек опустили винтовки, посматривают на нас насмешливо. Если и открывать огонь, то прямо сейчас. Скомандовать «За телеги!» и оттуда начать стрелять. Русский солдат перед опасностью не пятится. А Иоселиани, если хочет, пусть сам сдается на милость победителя.

— Слушать меня и исполнять мой приказ, — проговорил поручик достаточно громко, чтобы его услышали солдаты.

Иоселиани, кажется, что-то прочитал в глазах офицера крайне для себя неприятное, потому что негромко рыкнул:

— Не надо!

Но было поздно. Сабанеев крикнул: «За телеги!» — и разрядил пистолет в ближайшего хунхуза. Тот схватился за бок, на лице его расплылось удивленное и какое-то отчаянное выражение, и он стал медленно, как во сне, валиться набок. Нижние чины из отделения охраны смотрели на это, открыв рот и застыв деревянными истуканами.

Поручик перезарядил пистолет, но выстрелить не успел — сразу у нескольких хунхузов из стволов вырвалось короткое пламя, нестройно загрохотали выстрелы, и Сабанеев опрокинулся навзничь. Во рту его появился соленый железистый вкус, все мысли как-то обмякли. Ему стало трудно дышать, он не мог думать, в голове вертелась одна только недоуменная мысль: «Что же они не выполняют приказ? Почему не стреляют?»

Но тут тьма заволокла его глаза, и он погрузился в жаркую пылающую пустоту. Он не видел, как, размахивая руками, бегает между хунхузами Иоселиани, как кричит, как грозит кому-то кулаком. Не слышал, как Иоселиани вдруг остановился и под деревьями загремел совсем другой голос — человека, привыкшего повелевать.

— С вами говорит статский советник Загорский, — грянул голос под лесными сводами. — Вы напали на русский конвой и тяжело ранили офицера! Это серьезное преступление, за которое в военное время положена смертная казнь. У вас пять секунд, чтобы разоружиться. В противном случае я не дам за вашу жизнь и ломаного гроша!

Поручик не видел уже, как хунхузы повернулись на голос и дали дружный ружейный залп в гущу леса. В ту же секунду голос умолк, и из леса раздался в ответ сухой пистолетный выстрел, потом еще один, еще — выстрелы раздавались так часто, что, казалось, это не пистолет работает, а пулемет Максима.

От выстрелов этих хунхузы падали, словно трава под косой жнеца, вертелись, пытаясь разглядеть среди деревьев страшного неуловимого врага — уж не сам ли русский Бог явился тут, чтобы поразить врагов русской армии? — вертелись, кричали, стреляли наугад прямо в чащу, но сделать ничего не смогли.

Бой длился не больше пары минут. Из всего отряда хунхузов только один остался в живых — ему пуля попала в правое плечо. С криком, словно ужаленный, дернул он подбитой рукой, и винтовка его упала на землю. Хунхуз держался за рану, приседал и подвизгивал от боли, словно собака, а остолбеневшие солдаты сопровождения молча смотрели на него, не в силах сказать ни единого слова.

Спустя несколько секунд на дорогу из леса выехали два всадника — высокий седеющий человек с черными бровями и второй, с желтой свирепой физиономией и косыми черными глазами.

— Добрый день, господа, — сказал высокий. Потом он оглядел место побоища, и лицо его омрачилось. — Впрочем, кажется, не для всех он оказался добрым… Эти несчастные башибузуки выбрали для своего грабежа не то время и не то место. В конце концов, я полагаю, можно было бы и с ними договориться миром, если бы они не начали убивать. Тут уж, сами понимаете, выбирать не приходилось.

Начальник обоза глядел на него с изумлением, руки у него тряслись.

— Ты кто такой? — спросил он, едва только снова обрел дар членораздельной речи. — Кто ты такой, я спрашиваю?

— Позвольте представиться, я статский советник Нестор Загорский, а это мой помощник Ганцзалин, — невозмутимо отвечал Нестор Васильевич.

Иоселиани глядел на них так, как будто ему из бездн преисподней явился сам Сатана.

— Что вы здесь делаете?! — проговорил он упавшим голосом.

Статский советник, кажется, удивился такому вопросу. Он озадаченно почесал кончик носа и объявил, что они тут путешествуют для собственного удовольствия. А что, разве их появление оказалось некстати? Им с Ганцзалином почудилось, что эти хунхузы грабят обоз и, более того, начали расстреливать сопровождение. Или, может быть, они обознались и лежащий сейчас на подводе человек в чине поручика сам себя застрелил?

— Нет, — угрюмо отвечал Иоселиани, — не сам. Его убили.

— Ну, вот и прекрасно, — сказал Загорский, но тут же поправился: — Я хотел сказать, что это очень прискорбно. Хорошо, однако, что они не успели перебить вас всех. Теперь осталось только выяснить, что это за банда и какими судьбами они оказались на вашем пути. Я слышал, что хунхузы постоянно грабят наши армейские обозы, и нарочно только ранил последнего из них, чтобы можно было его допросить.

Он подошел к последнему из хунхузов, который уже сидел на подводе под присмотром двух крепких солдат и пытался куском ткани перемотать себе кровоточащую рану на правой руке.

— Как вы хотите его допросить? — спросил начальник конвоя. — Он не знает русского, вы наверняка не знаете китайского. Лучше всего отвезти его в штаб к полковнику Ухачу, тот сам его допросит.

— Во-первых, я знаю китайский, — отвечал статский советник. — Во-вторых, его лучше допросить прямо сейчас, пока он в сознании. Конечно, мы отдадим его полковнику, но лишь после того, как допросим сами.

Грузин нахмурил брови.

— Говорили, что путешествуете для удовольствия, а сами хотите допрашивать бандита…

Нестор Васильевич отвечал, что иной раз удовольствие его совпадает с государственными надобностями. Сейчас именно такой случай. Он посмотрел на хунхуза, который сидел бледный от ужаса и от потери крови.

— Как тебя зовут? — спросил он по-китайски.

— Хай Хун, — отвечал тот. Лицо его немного разгладилось при звуках родной речи, теперь он смотрел на Загорского одновременно со страхом и с надеждой.

— Сколько у вас в банде было человек?

Бандит некоторое время морщил лоб, потом отвечал не совсем уверенно.

— Двадцать… двадцать пять.

Статский советник повернулся к помощнику.

— Нам повезло, — сказал он. — У нас было по два револьвера у каждого, по семь зарядов, всего двадцать восемь — этого хватило, чтобы расправиться со всей бандой.

— В случае чего, можно было и перезарядить, — ухмыльнулся Ганцзалин.

Однако хозяин считал, что на это ушли бы драгоценные секунды и хунхузы могли организовать оборону или просто сбежать в лес. Хунхуз слушал их разговор с возрастающим беспокойством.

— Вы меня убьете? — спросил он тревожно.

— Это зависит от твоих ответов, — сказал Нестор Васильевич. — Ты должен рассказать нам все, что знаешь, и рассказать честно.

При этих словах хунхуз бросил затравленный взгляд на Иоселиани. Взгляд этот не укрылся от Загорского.

— В чем дело? — спросил он. — Ты раньше видел этого человека?

Бандит покачал головой, но как-то неуверенно. Загорский напомнил ему, что шанс выжить у него есть, только если он будет с ними честен. Итак, он раньше знал человека, который командует обозом?

— Я… — нерешительно начал хунхуз, поглядывая на Иоселиани, — сам я не знаю. Но…

Грянул выстрел, эхо поднялось к небесам, а раненый хунхуз повалился на подводу с дыркой во лбу. Нестор Васильевич мгновенно обернулся и увидел, что за спиной у него стоит начальник обоза.

— Вы что делаете? — голос статского советника звучал грозно. — Вы с ума сошли?!

— Я узнал его, — отвечал Иоселиани.

— Узнали?

— Да. Это он… Он убил поручика Сабанеева.

И грузин кивнул на лежавшее на подводе остывающее тело. Несколько секунд Загорский молчал, потом поднял глаза на Иоселиани.

— Вы были дружны с поручиком? — спросил он сухо.

— Да, — отвечал грузин. — Он был мой лучший друг. У нас на Кавказе есть кровная месть. Если кто убьет моего родственника или друга, который мне как брат, я должен совершить месть.

— Вы, кажется, грузин? — уточнил статский советник.

Иоселиани отвечал, что так оно и есть, он из Имерети.

— Не знал, что в Грузии практикуется кровная месть, вы ведь христианский народ.

— Это старый горский обычай, — отвечал Иоселиани, чуть помедлив. — Обычай сильнее религии, сильнее всего.

Загорский, хмурясь, сказал, что ни в каком случае он не должен был убивать пленного хунхуза. Во-первых, потому что тот пленный, во-вторых, потому что он источник важной информации.

— Я знаю, — отвечал начальник обоза, — но я не сдержался. Кровная месть велит…

— Да-да, — перебил его Нестор Васильевич, — я уже все понял про грузинскую кровную месть. Что ж, насколько я вижу, нам по пути. Но, прежде чем мы отправимся в путь, хорошо бы предать тела этих несчастных земле.

Иоселиани хмуро оглядел покойников. Двадцать пять человек, а у них всего четыре малых пехотных лопаты. Если всех закапывать, они застрянут тут еще на полдня. Статский советник подумал секунду и сказал, что в таком случае он попросит полковника Ухач-Огоровича прислать сюда похоронную бригаду. А пока действительно нужно ехать.

Забрали карабины хунхузов, погрузили на подводу стынущее тело поручика Сабанеева, накрыли его вместе с головой, чтобы неподвижным взглядом, устремленным в небеса, не пугал он лошадей и солдат, и потихоньку двинулись дальше.

Начальник обоза ехал мрачнее тучи. Статский советник лишь молча поглядывал на него, но Ганцзалин почему-то решил привязаться к нему с расспросами.

— Давно вы на фронте? — спросил он, тесня своей каурой серого жеребца Иоселиани.

— Давно, — односложно отвечал тот.

— А до этого где служили?

— По-разному было, — разговорить грузина оказалось не так-то просто.

— Боевой офицер, значит?

— Я интендант, — отвечал начальник обоза и отъехал подальше от китайца и его дурацких расспросов.

Загорский, который двигался чуть позади и внимательно слушал этот разговор, заметил озабоченно-досадливое выражение на лице грузина. Но это не было выражение скорби или печали, скорее тот был чем-то встревожен.

— Вы боитесь, что хунхузы будут мстить? — спросил статский советник внезапно.

Иоселиани поглядел на него с удивлением. Мстить? Ну, конечно, они будут мстить. Наверняка это была не вся банда, да и не убивали тут хунхузов в таком количестве никогда. Бывали в этих краях перестрелки, но чтобы расстрелять всех до единого… Они будут мстить, и если раньше они только лишь грабили обозы, теперь они будут убивать, причем убивать без пощады. Господин статский советник со своим помощником поедут дальше — путешествовать для своего удовольствия, а они останутся один на один с озверевшими бандитами. Именно поэтому он, Иоселиани, предпочитал не стрелять очертя голову, а договариваться. Это помогало спасать человеческие жизни.

— Да? — заинтересовался Загорский. — Так, значит, вы гуманист? Вы, наверное, толстовец. Скажите, а со многими бандитами вам вот так вот удалось договориться?

Иоселиани посмотрел на него с каким-то странным выражением и, пришпорив своего серого жеребца, поехал вперед.

— Своеобразный человек, — заметил Нестор Васильевич подъехавшему Ганцзалину.

— Крайне подозрительная фигура, — согласился помощник.

Кругом расстилались бесконечные хвойные леса, высокое небо леденело над головой. Впереди предстоял долгий и нелегкий путь.

Глава одиннадцатая. Скромный быт армейской разведки

Начальник управления разведки Первой Маньчжурской армии и по совместительству начальник управления транспорта полковник Ухач-Огорович пребывал в прекрасном расположении духа. Да, русская армия особых успехов в боях с японцами не показывала, точнее сказать, показывала явные неуспехи, но сам Николай Александрович был безупречен. И интендантская его деятельность, и разведчицкая не вызывали со стороны вышестоящего начальства никаких нареканий. И на то и на другое регулярно выделялись серьезные суммы, и, что греха таить, кое-что от этих сумм как-то само собой прилипало к рукам полковника.

В этом обстоятельстве Ухач-Огорович не видел ничего необычного, скорее, на его взгляд, это был естественный ход вещей. В конце концов, кто сказал, что подлинные патриоты и талантливые притом организаторы должны работать даром, за кусок хлеба? Если бы это было действительно так, наша дорогая отчизна, вероятно, недосчиталась бы большей части своих патриотов. И кому, скажите, от этого было бы лучше? Нет, всякий полезный патриотизм должен прилично оплачиваться — такого мнения придерживался полковник. Но одним частным мнением ограничиваться он не желал и сейчас писал книгу, которую намеревался назвать «Военная психология».

Зоилы и хулители, вероятно, сочли бы это название не совсем точным и предложили бы дать книге другое заглавие, например: «Умозаключения интенданта», но и черт с ними, с зоилами! Полковник свою задачу знал — превознести до небес значение армии, сделать ее неприкосновенным, можно даже сказать, священным институтом — так, чтобы ни у кого даже мысли не возникало критиковать ее и ее представителей. Вопрос: каким образом следовало этого достичь? Можно было бы, конечно, объявить армию чем-то вроде новой церкви, основателем которой будет считаться верховный главнокомандующий, а высшие генералы и адмиралы — апостолами. Однако тут есть опасность вызвать неудовольствие церкви старой, православной и ее святейшего Синода.

Поэтому вернее всего будет объявить армию, ну, скажем, рыцарским орденом. Немного попахивает масонством, конечно, однако со времен Новико́ва, Карамзина и других писателей-масонов мировоззрение это стало России почти родным.

Если удастся определить армию как орден, можно воспретить в ней гражданское мировоззрение со всеми его отвратительными финансовыми проверками. Да и вообще, желательно устроить все так, чтобы штатские руки и вовсе не смели тянуться к военным. Ведь так называемое общественное мнение в лице газетных борзописцев желает проверять каждый шаг хозяйственных инстанций, а это чрезвычайно разрушительно для армии. Создавая газетную шумиху вокруг хозяйственных вопросов, борзописцы играют в руку тем противогосударственным элементам, которые стремятся подорвать доверие к армии и разрушить воинскую доблесть.

Последняя мысль чрезвычайно понравилась полковнику, и он немедленно вознамерился увековечить ее для будущей книги. Пока он записывал в блокнот эту идею, ему явились и другие, не менее сильные.

«Армия есть драгоценнейшая семья, которую надо оберегать как зеницу ока, — лихорадочно записывал Николай Александрович, боясь, что мысли ускользнут и забудутся. — Штатское лицо не может постигнуть духа военной дисциплины… С точки зрения военной психологии гражданско-проверочные инстанции категорически нежелательны».

На взгляд какого-нибудь штатского педанта, все это могло звучать отрывочно и бессистемно. Но это было совершенно неважно. Гораздо важнее было постулировать главные идеи, а уж связать их вместе и придать им округлую форму можно будет и позже.

Он явственно ощущал, как муза плещет над ним крылами, как вдохновение осеняет его и вздымает над бренной земной поверхностью. Верно, такие же чувства испытывали Пушкин, и Гоголь, и другие корифеи русской литературы, которым сейчас до такой степени уподобился Ухач-Огорович, что возьми его за погоны и разверни в профиль, то и не отличить было — вылитый писатель, да еще высочайшего разбора притом!

В этот миг, однако, в дверь стукнули. Муза мгновенно сникла, убрала свою лютню, и полковник вновь почувствовал себя на грешной земле на должности интенданта.

— Ну что там еще? — заворчал Николай Александрович.

Можно было бы, конечно, ничего не говорить и сделать вид, что ты пребываешь в интендантских эмпиреях, а если кому надо, тот пусть дождется окончания его беседы с небожителями. Но Николай Александрович не решился так поступить по одной простой причине — у него зачесались погоны. Вы скажете, конечно, что это невозможная с точки зрения медицины история, ведь погоны для человеческого тела вещь внешняя, на них нет ни кожи, ни нервных окончаний, чтобы чесаться. И, однако, из песни слова не выкинешь — погоны чесались, во всяком случае, сам полковник был в этом свято убежден. А когда погоны начинали чесаться, это была верная примета грядущей проверки — неважно, по разведочной ли части, или по хозяйственной.

Дверь приоткрылась. На пороге, вытянувшись и богатырски выпятив грудь, стоял денщик Семен. Полковник поглядел на него драконьим взглядом: ну?!

— Так что дозвольте доложить, вашблагородь, обоз прибыл, — вполголоса сказал Семен.

Ухач-Огорович бросил перо и нахмурился:

— Опять ограбили?

— Никак нет, — отвечал денщик. — Целехонький. Вот только…

Он сделал скорбную мину и затоптался.

— Ну что еще? — с раздражением спросил полковник.

— Поручика Сабанеева убили…

Несколько секунд начальство глядело на Семена совершенно круглыми глазами. Как то есть — убили? Кто?!

Денщик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его довольно бесцеремонно отодвинули в сторону, и в кабинет вошел Загорский. На нем была теплая стеганая куртка и вязаная шапка.

— Да, — сказал он, внимательно глядя на полковника, — такая вот печальная весть. Поручик был убит во время нападения на конвой банды хунхузов. Так сказать, героическая гибель при защите военного имущества.

Ошарашенный Николай Александрович затряс головой. Но как же это, помилуйте, могло случиться? А Иоселиани что же? Он-то где был?

Если верить Загорскому, Иоселиани был на своем месте, однако его хунхузская пуля миновала.

— Ну, еще бы, — хмыкнул полковник, — я был бы сильно удивлен, если бы…

Тут он вдруг умолк, словно испугался сболтнуть что-то непозволительное, и, с подозрением глядя на пришельца, осведомился, кто он, собственно, такой.

Статский советник представился и даже показал Ухачу свое предписание. Тот взял бумагу прыгающими руками и несколько времени только тупо смотрел в нее, не разбирая ни слова — текст расплывался у него в глазах от страха. Вот и оно, панически думал полковник, вот вам и комиссия. Он бросил испуганный взгляд на медальное лицо статского советника. А что вы думаете, такой может не только проверку провести, но и с должности снять, и под трибунал отправить. Однако что же ему делать теперь?

Так и не рассмотрев толком бумагу, которая была ему дана, полковник вернул ее хозяину. Почему-то в глаза ему бросилось простое железное кольцо, которое носил на пальце статский советник. Тоже какой-нибудь масонский знак, подумал он с ужасом, кругом одни масоны!

— Так чем могу служить? — сказал он неожиданно высоким и фальшивым голосом, как если бы курица вдруг решила пропеть петухом.

— Ничего особенного, — отвечал Нестор Васильевич. — Я тут ненадолго и поеду дальше вперед, к линии фронта.

— Так… — кивнул Ухач, почему-то холодея.

Да что, в самом деле, за чертовщина, почему он так боится этого штатского? Ведь не с инспекцией же, в самом деле, тот прибыл. Предписание его, он успел заметить, составлено Отдельным жандармским корпусом, а какое сейчас отношение жандармы имеют к его интендантским делам? Никакого! Так, значит, и бояться нечего. Немного приободрившись, он посмотрел на статского советника почти смело.

— Поскольку ехать я буду через линию фронта, мне понадобится уже документ лично от вас — с тем, чтобы меня всюду пропускали и содействовали мне по мере сил, — продолжал Загорский. — Я бы, конечно, мог и дальше ехать со своими бумагами, но боюсь, что жандармское предписание нашим храбрым воинам не указ. Не хотелось бы вести долгие просветительские беседы с каждым казачьим разъездом. Вы меня понимаете?

Полковник кивнул — ну, разумеется, как не понять. Тут он неожиданно заметил возникшего за спиной статского советника Мераба Иоселиани. Начальник транспортов корчил странные рожи, тыкая в сторону Загорского толстым закопченным пальцем. Видимо, что-то отобразилось в лице Ухача, потому что в ту же секунду статский советник быстро обернулся назад и увидел усатую физиономию грузина.

— У вас ко мне какое-то дело, господин Иоселиани? — строго спросил Ухач.

— Ничего, терпит, — отвечал тот и растворился в воздухе.

Нестор Васильевич проводил его взглядом и снова повернулся к полковнику.

— Этот Иоселиани давно у вас служит?

— С полгода примерно, — отвечал Ухач, — а что такое?

— Ну, начать с того, что он уголовник. И не просто вор или разбойник, а отсидевший в тюрьме.

Ухач вздрогнул: