– Если всерьез начнем Крым приводить в порядок, то за счет кого? – за счет тех, кто и так в дерьме из поколения в поколение… Здесь, дома, надо менять, а потом нести революционный заряд туда – в Новороссию, в Северный Казахстан, на Кавказ… А получается – здесь не вышло, и молодые сильные парни едут на Юго-Восток. И там пытаются, и гибнут…
– Да, Мить, гибнут.
– Но ради чего-о?! – вскричал Ясир, и в этот момент правая рука Трофима дернулась – захотелось ударить в этот рот, пришибить вскрик.
Сдержался. Разжал кулак, ответил холодно:
– Если ты так упорно не хочешь понимать цели, то никакие мои объяснения не помогут.
С минуту молча сидели за столом. Из динамиков плыл голос Михаила Борзыкина:
И тут, и там – везде перекопаем
И станем в ряд!
Наш славный ум надежен, как комбайн,
На первый взгляд.
Конвейер добр – он даст нам волю.
Молись ему…
Когда нам всем дадут большое поле,
Мы скажем: «Му!»
Трофим выключил проигрыватель. Стало тихо… Встать сейчас и пойти спать – будет похоже на поражение… Сидел, зная, что не скоро уснет после такого разговора. А завтра рано утром – в путь. Почти девятьсот километров до Луганска.
– Почему же не понимаю, – медленно заговорил Ясир. – Понимаю. Но я и другое понимаю… Слушай, у тебя есть песня Кинчева, где такое?.. – И он не напел, а продекламировал, как прозу: – «Рубцы не заживают так долго, еще одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост».
– Нет, нету. Кинчева давно не держу.
– Жалко… Понимаю я, Трош, вот что… Точнее – вижу. Вот был Стрелков. Образец русского офицера, кажется, интеллигентный и в то же время решительный… Если и уйдет из Новороссии, то последним, отстреливаясь. А что получилось? Приказали, и он уехал. Теперь ходит по второстепенным телестудиям, редакциям. Оправдывается, во всем Суркова винит… Смешно и горько. Тем более что столько людей там потерял… весь свой отряд почти… Не знаю, как ему теперь живется вообще… Но он – пример и предупреждение. Так же и со всеми остальными поступить могут. Станут мешать ополченцы, интербригады – их за два часа уберут оттуда. Спрячут, что и не найти будет… А столько сил туда брошено, в Новороссию эту, столько положено жизней, которые бы в России пригодиться могли. Получается, что война там – отвлечение от внутренних наших проблем.
– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?
– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог.
– Я верю, что эти не приспособятся. Больше мне нечего тебе сказать… Ладно, Дмитрий, – посмотрел Трофим на часы, было уже к полночи, – я устал. Ты посиди, если хочешь, а я спать пойду… – Хотел уже подняться, но пришел на ум сильный аргумент в споре: – Кстати, у нас тут речь про Джека Лондона была. А ведь он, ненавидевший капитализм, тогдашний правящий режим в родной своей Америке, когда в Мексике случилась революция и США решили эту революцию задавить, заодно и еще кусок себе отхватить от соседей, помчался на фронт, стал статьи писать, какие бравые и гуманные у американцев солдаты… Его тогда соратники не поняли, мягко говоря, но Лондон чувствовал свою правоту. И он уже не мальчиком был – сорокалетним почти мужиком. Два года ему жить оставалось… Бывают моменты, когда войну с режимом нужно останавливать ради большего… Так, я пошел.
– Снаряд, – тихо и как-то одновременно и проникновенно и вроде с угрозой попросил Ясир, – ты не пиши таких постов больше в жэжэ. Не надо.
– Каких именно?
– Не агитируй русских ребят в ополченцы идти.
– Я и не агитирую. Все взрослые люди, сами понимают.
– Агитируешь. Хотя бы тем, что как они там вольно живут, какие они бравые, честные, лица светлые…
– Хм! – усмехнулся Трофим. – Интересно. Значит, об этом писать нельзя?
– Вот ты когда-то часто в интервью отвечал, почему ты в оппозиции, зачем в акциях участвуешь, статьи острые пишешь. Что, дескать, дети вырастут и спросят: «Папа, а что ты делал, когда Россию разрушали?» И тебе будет что ответить. А ведь они, может быть, спросят когда-нибудь: «Папа, а что ты делал в две тысячи четырнадцатом году?» И что ты ответишь? – И, не дав ничего сказать Трофиму, Ясир произнес: – «Я русских парней на смерть посылал».
– М…митечка-а, – у Трофима затряслась челюсть, – Митя, ты ешь мой хлеб, пьешь мое вино и меня же кроешь. За это можно и по морде получить, в курсе?
– Я не крою. Я разобраться пытаюсь.
– Так не разбираются. Хочешь поссориться – ссорься. Сиди вот и ссорься. Можешь даже тарелку разбить, разрешаю. У меня дела завтра важные, ссориться с тобой мне некогда. Спать можешь в первой комнате налево, там диван удобный.
Трофим взял части мобильного, пошел из кухни. Нужно бы умыться, почистить зубы, но как-то было сейчас лениво, да и плескаться над раковиной в тот момент, когда по соседству сидит и думает свои больные думы Ясир, не хотелось. Как из Олеши картинка: один страдает от потери жизненных ориентиров, а другой поет в туалете…
Вошел в их с женой спальню. Лег на кровать, не раздеваясь. Собрал телефон, поставил будильник на без пятнадцати шесть… Уже засыпая, затревожился, не устроил бы Ясир чего… Четыре года в бегах, психика явно подорвана… Поднялся, замкнул дверь в комнату.
– Спокойной ночи, – пожелал себе.
Утром обнаружил Ясира на полу на кухне. Похрапывал жалобно, подложив под голову рюкзак… Трофим вспомнил его последние вчерашние слова, и так потянуло пнуть это тело, садануть со всей дури… Отвернулся, включил электрочайник…
Перекусили в молчании. Ясир отводил глаза, джиргал горячий чай, обхватив кружку обеими руками, словно мерз.
– Так, пора, – сказал Трофим, – выходим.
– Сейчас переоденусь…
– Оставь себе это, – Трофим кивнул на джинсы, футболку, которые дал Ясиру накануне. – А то в рюкзак убери. Нужна же смена белья.
– Спасибо…
Пока Ясир собирал вещи, наматывал на шею арафатку, Трофим сполоснул посуду. Проверил, всё ли рассовал по карманам. Бумажник с деньгами и картами, документы. Вот ключи.
– Выходим.
Спустились на улицу. Было еще темно, по-зимнему морозно. Трофим завел дистанционкой мотор машины. Закурил… Курил он теперь очень редко – по две-три сигареты в день… Не глядя на Ясира, спросил:
– Куда дальше?
– Так… не знаю… Может, в Устюжну двину. Там одноклассник живет, один в большом доме. Прошлое лето у него провел… Хорошо в Устюжне, тихо…
– Устюг, что ли?
– Устюжна… Городок такой, в Вологодской области.
– М-м, в первый раз слышу… А может, – внешне небрежно предложил Трофим, – с нами? На таможне проверяют так себе, риск минимальный. Посмотришь своими глазами, что там и как. – Коротко взглянул на Ясира.
– Нет, не поеду… Извини.
– Как хочешь. Илюха едет. Который Добрыня.
– А, помню… Привет ему.
Трофим покивал:
– Передам, передам… Денег-то дать?
– Не знаю… – но интонация сказала: «Не против».
Трофим достал бумажник, вынул две пятитысячные купюры.
– Держи… – И, не дожидаясь «спасибо», пошагал к машине, прыгнул в нее и резко сорвался с места. Вылетел из двора.
…Грузовики – «ЗИЛы-бычки» – были под парами, шоферы о чем-то беседовали и курили; тут же находился и Илюха – огромный парнище с густой черной бородой и детскими глазами. Позывной у него был – Добрыня.
Добрыня широко, обнажив белые зубы, заулыбался, увидев приближающуюся машину Трофима, и Трофим заулыбался в ответ.
– Здорово, товарищи! – Трофим пожал всем руки. – Что, выдвигаемся?
– Да надо бы, – сказал один из шоферов. – Скорей поедем – скорей доедем.
– Золотые слова… Илюх, ты ко мне сядешь?
Тот удивился:
– А ты на своей, что ли? Не жалко бить по дорогам?
– А что? Автомобиль должен служить… Давай, забирайся.
Уселись, Трофим включил песню Скляра.
Когда война на пороге, —
А мы знаем, что значит война, —
Пробуждаются древние боги
И герои встают ото сна.
О Ясире Илюхе рассказывать не стал. Да уже почти и не помнил о нем, о вчерашнем споре. Трофима Гущина ждало большое и важное дело. Он ехал для кого-то на Юго-Восток, для кого-то на Юго-Запад и вез нуждающимся помощь.
2014
Косьба
– …И закрючиваться не вздумай – всё переломаю… Слышь, Оль? Я просто поговорить хочу… лично. Глаза видеть… Через полтора часа буду, короче.
Понимая, что от Виктора не отвертеться, не спрятаться – все равно найдет, и продолжатся эти бесконечные выяснения отношений, просьбы снова быть вместе, угрозы, переходящие в нытье «не могу без тебя», – Ольга набрала подругу Татьяну. Та сразу начала обрадованно-возмущенной скороговоркой:
– Ой, хорошо, что позвонила, а то я тут изругалась вся в одиночестве… Представляешь, уже который раз – застебала дыру черными нитками, а постирала – нитки белые! И ведь не на рынке этот раз покупала, в магазине нормальном… Ур-роды! Тут Дашку в садик вести, а купальник для ритмики белыми нитками, получилось, зашит. И так я у них на последнем счету, так еще это…
– Что, – перебила Ольга, на время забыв о своих проблемах, – садик работает, что ли? Лето же.
– Ну, в этом году сделали дежурную группу. Куда их девать?.. А чего звонишь-то?
Ольга объяснила.
– Я-асненько, – вздох Татьяны в крошечной решетке мобильника, – никак не успокоится. И чего думаешь? Приходи ко мне, пересидишь.
– Да нет, наверное. Как? Он ведь ломиться тут будет, еще дверь выбьет… Лучше, знаешь, Тань, может, ты? При тебе он не будет так… К тому же… ну, умеешь ты их осаживать. А?
Подруга не отвечала; Ольга затревожилась – вдруг откажется. А встречаться с Виктором с глазу на глаз было страшно. И страшно, и противно, и… Опять сдастся, уступит, ляжет, а потом всё по-новому. А через месяц Сереже УДО могут дать. Надо сегодня все точки расставить.
К тому же, тайно от себя самой, у Ольги была надежда, что Виктор возьмет и переключится на Татьяну. Ну и что, что с ребенком… Татьяна красивая, горячая, сочная, не то что она. С чего он на ней вообще помешался…
– Та-ань, – жалобно протянула, – ну как, придешь?
– Да приду, что… Дашка только… Одну ее, что ли, оставлять? А возьмут – эти опять заявятся с проверкой…
Татьяну пасли работники соцзащиты или чего-то вроде этого. Проверяли, как она следит за дочкой, какая кроватка, трусики. Какой образ жизни Татьяна ведет. Говорили, что если что – будут подавать на лишение прав.
– Возьми с собой, – предложила Ольга.
– Аха, и ей сидеть ваш скандал слушать? И так нервная, дергается всё…
– Ну вот-вот, тем более! При ребенке-то он не станет орать, хапать… Приходи, Тань, – в голосе Ольге появились искренние слезы, – измучилась я с ним вообще. Надо так сделать, чтоб он забыл вообще… Что – всё, вообще…
– Ладно-ладно, не хлипай, прорвемся, – сказала Татьяна так, как Ольга любила – как сильная женщина. – Когда надо-то?
– Ну, он сказал, что где-то через час приедет. Приходи, да?
– Собираемся… У меня вафельный тортик остался. Взять?
Ольга испугалась:
– Да ну! Еще решит, что мы его угощать собрались… Не надо… Если Даше только…
– Ладно, разберемся.
В мобильнике стало тихо; Ольга с облегчением положила его на застеленный клеенкой стол. Новая клеенка, со сложными узорами-лабиринтами… Оглядела кухню. Не порядок, конечно, но и не разгром. И не будет она вылизывать – не дорогого гостя принимает… Витя, блин… Достал. Как бы, действительно, сделать, чтобы забыл дорогу сюда, о ней забыл… С ужасом представляла тот момент, когда вернется Сергей, и тут вваливается Виктор для очередного разговора…
Поднялась, вышла во двор. Маленький лохматый Тузик, почуяв хозяйку, пошлепал хвостом о землю и снова задремал. Жарко. Три дня подряд до плюс тридцати восьми поднималось, и ночи парные, душные…
Уже темнело; в нос ударил густой запах скошенной травы. Ольга неосознанно-жадно несколько раз всей грудью вдохнула. И словно сил прибавилось.
Ее изба стояла предпоследней на улице. За соседней объездная дорога, а дальше – поле. К концу июня трава там вымахивала в пояс, и жители окрестных домов выходили косить кто коровам, кто козам, овцам, у некоторых и лошади были. Вечно ругались, деля участки, дрались, бывало, дежурили по ночам, охраняя сохнущее сено.
Потом таскали в мешках или прямо на вилах, а некоторые и на телегах вывозили. После этого пили, гуляли. Молодежь безобразничала в ночь творилы… Как-то Ольге надо было рано утром в центр. Села на первый автобус – у них тут рядом пассажирские гаражи. Только поехали – и встали: улица была перегорожена всяким хламом – старыми покрышками, трубами, контейнером для мусора. Шофер распсиховался, стал грозиться, что обратно в гараж вернется, но тут кондукторша вспомнила, что вчера была ночь творилы, и шофер моментом успокоился, засмеялся даже и принялся терпеливо объезжать завал…
Это воспоминание пригасило вымывающее силы волнение. Но – ненадолго. Только почувствовала, что не волнуется, и заволновалась. И снова стало крутить душу, мозг, всё тело, будто выжимаемую тряпку.
Чтоб чем-нибудь себя занять, Ольга взялась дергать траву.
Огород начинался в двух шагах от крыльца. Грядки с морковкой, луком, чесноком. Дальше – помидоры, парничок с огурцами. В тени парничка – капуста. Малинник. В основном же – почти пять соток – картошка…
– Опять повылезли! – с радостной злобой изумилась Ольга, увидев новый ровный коврик из подсвекольника, появившийся буквально за несколько дней вокруг помидоров… Листья неистребимого сорняка стали сворачиваться на ночь, и цвет у коврика был зеленовато-фиолетовый.
Уже несколько раз Ольга уничтожала здесь такие коврики, и вот – опять. Будто и не полола. Да чему удивляться – один корень подсвекольника, говорят, может пять тысяч семян выбросить. И погода – всё так и прёт, бухнет, и первыми сорняки, конечно…
Совсем у них тут деревенская жизнь, на краю города. Но на самом деле двести лет назад город отсюда и начинался – от берегов теперь почти высохшей речки Усинки. А потом постройки двинулись на запад – сначала одноэтажные, двухэтажные деревянные дома, потом – каменные, а дальше – пятиэтажки, девятины… И теперь отсюда до нового центра на автобусе минут двадцать трястись.
Это был их родовой дом – крепкая изба на фундаменте из камня-плитняка, под железной крышей, которую раньше покрывали раз в несколько лет зеленой краской.
После того, как умер сначала отец – выпил за ужином полбутылки водки, спокойно лег спать, а утром не проснулся, – следом и мать – сожрала ее онкология за полгода, сел Сережка на шесть лет, дом стал ветшать, оседать, крыша из зеленой постепенно превращалась в рыжую… Ольгиных сил хватало лишь на огород, на куриц и свинью, которую брала весной крошечным поросенком, а в ноябре просила кого-нибудь из соседей забить огромной горой сала, мяса и костей…
– Блин, Тузика покормить же надо! – вспомнила Ольга.
Сгребла вырванные сорняки, понесла к стайкам. Куры за изгородью из тонких жердей засуетились, стали толкаться. Бросила траву через верх, глянула в сторону поля. Отсюда, с края двора, его было далеко видно – и ее, и соседский заборы низкие, редкие, зато поверху несколько рядов колючки. От воров.
Там, на поле, шевелились темные фигурки, и не различишь, что они делают – то ли косят, то ли бурамошат рядки, чтоб лучше просохло… Погода, слава богу, подходящая – без дождей. Хотя всё время обещают грозу. Где-то гуляет циклон, но их пока что минует.
Ольга за кусок покоса не борется – коровы и козы у нее нет, а свинье хватает и того, что растет в ограде… Вдоль забора целая стена крапивы, лебеды, пырея…
Работают люди. Пока работают, а потом будут шумно отдыхать несколько дней до новых важных дел… Лето у них здесь обычно жаркое, как на каком-нибудь экваторе, – прямо не верится, что уже в конце сентября начнутся такие холода – без труда в пекло, когда давит разморенность и клонит в дрему, зимой околеешь или побежишь молить о помощи.
Задумавшись, Ольга смотрела дальше, за поле. В сумраке чернеет широкий, дугой, увал. На нем растет клубника, и скоро, недели через две, народ ринется ее собирать. Снова с руганью, отгоняя друг друга от рясных делянок. Набрав, станут одни варить, другие сушить, а большинство повезет на Торгушку в надежде продать. Заработать деньжат… Тоже надо сходить, набрать ведерко. Зимой есть с Сережей под чай варенье…
А из-за увала, как тучи, высовываются верхушки сосен. Начало соснового бора, переходящего постепенно в тайгу. Тайга эта, через горы и реки, тянется почти на тысячу километров. До Байкала.
Тявкнул недовольно проголодавшийся Тузик, и Ольга испуганно метнулась к дому. Показалось, что прошли многие часы с тех пор, как она говорила с Татьяной.
Накрошила хлеба в миску, залила старым супом, который никак не могла доесть. Бросила кусок заветрившейся в холодильнике колбасы. Вынесла, поставила рядом с будкой.
– Ешь. – И добавила: – Сейчас гости придут, так что не устраивай тут концерт. А то всыплю. – Хоть и держала Тузика как звонок, но его лай, тонкий, захлебывающийся, всегда бесил до тошноты.
…Тузик не послушал – залился оглушительно, злобно, рвясь с цепи. Ольга побежала к калитке, ожидая его взвизга. Виктор иногда пинал собаку.
– Да заткнись ты, сказала! – крикнула облегченно, увидев не Виктора, а Татьяну с дочкой Дашей. – Ну-ка! – подхватила метлу, замахнулась на Тузика, тот, на секунду смолкнув, отскочил ближе к будке и продолжил…
Татьяна, дочка, а следом Ольга вошли в дом.
– Ох, хоть раньше него, – выдохнула Ольга, отметив, что подруга одета в тонкое легкое платье выше колен, без рукавов; кожа загорелая, соблазнительно гладкая. – Что, Даш, как дела?
– Номально, – неуверенно сказала девочка.
– А сколько тебе уже стукнуло?
– А?
– Всё так же, – сказала за нее Татьяна. – Четыре тянем.
– Ну ничего, до школы недолго осталось…
С Татьяной они познакомились лет десять назад. Ольга уже училась в медучилище – одном из двух приличных учебных заведений их города, – а Татьяна, младше нее на год, только поступила после девятилетки. Сначала переглядывались, потом стали кивать, здороваться. Однажды разговорились, и оказалось, что живут недалеко друг от друга. Стали ездить в училище вместе, постепенно сдружились.
Ольга после училища сразу пошла медсестрой в горбольницу, а Татьяна несколько лет металась, отыскивая работу почище, полегче, поденежней. Но в конце концов устроилась по специальности – лабораторным техником в поликлинике.
Встречались Ольга с Татьяной нечасто, зато созванивались почти каждый день. Обсуждали по мобильникам свои жизни, жизни знакомых, разные события, о которых узнали из телика, в автобусе, на работе…
– Ну чё, как ты? – Татьяна пристально посмотрела на Ольгу и ободряюще хлопнула по плечу: – Ты не трясись. Пошлем так, что колобком покатится.
Татьяна всегда казалась Ольге старшей. По крайней мере, опытней, сильней. Ольга мало что повидала в жизни, не имела способности решать важное.
До двадцати двух лет оставалась целкой. Это было заметно, над ней посмеивались. Потом встретился Сергей, влюбилась, и он влюбился. Быстро поженились, жили душа в душу, ни одного скандала, и родители обоих были рады их паре, друг с другом общались вгладь, что нечасто случается. Единственное – денег всё время не хватало, а хотелось и поселиться отдельно, и машину купить, ездить куда-нибудь отдыхать хоть время от времени…
Сергей решил заработать перевозками гашиша из-за Саян. Четыре рейса прошли благополучно, даже заплатили какую-то часть, а на пятом – попался. Выбили из него, у кого брал, кому сдавал. Суд был шумный, в газетах писали. Сергею дали шесть лет, главарю – двенадцать. Угрозы Сергею, и его родителям, и Ольге от главаря и других соучастников поначалу сыпались постоянно, а затем – смолкло… Ольгиных родителей эта история с зятем, конечно, подкосила. Из-за нее, наверное, и ушли так быстро.
А тут этот Витя. И не отстает… Да, если вот так посмотреть, то она сама виновата – отнеслась к нему по-человечески. Поговорила, улыбнулась, пригласила чаю – именно чаю – выпить. А что: привез человек машину угля, сам открыл просевшие ворота, аккуратно ссыпал, куда нужно, бросил в кучу скатившиеся комки, лишнюю сотню «за работу» не пытался вытянуть. Что, букой стоять? Ну ответила на один его необязательный, для разговора, вопрос, на другой, ну улыбнулась, ну предложила чаем согреться – холодно было. А теперь… И Сергей вот-вот должен освободиться.
Были бы живы родители, был бы жив старший брат, – зарезали его лет пятнадцать назад, только из армии вернулся, стал свои порядки в околотке наводить, и убили… Да, были бы они живы, был бы рядом второй брат, который давным-давно обосновался в Красноярске, они бы защитили, остановили. А так – одна. К родителям Сергея обращаться, понятно, не будет. Они не должны знать про Виктора ни в коем случае.
Да, одна. Татьяна вот только… на нее вся надежда. Отошьет – она может.
– Надеюсь, – запоздало, с трудом выпутываясь из мыслей, отозвалась Ольга на обещание подруги. – Что, чаю попьем? – И кольнуло это «чай», снова представился Виктор. – Нет, давай лучше не будем. Потом… как он уйдет.
Татьяна кивнула:
– Но. Отметим… Что, – повернулась к дочке, – ты телевизор смотреть хотела. Оль, включи ей.
Ольга отвела Дашу в комнату. Нажала зеленую кнопку на пульте и скорее пошла обратно. Надо было срочно сказать Татьяне…
– Тань, только ты не давай ему распыхаться. Ладно? Если увидишь, что он мне мозги промывает или полезть готов, посылай.
– Понял! За мной не заржавеет.
Уселись на кухне, которая служила вдобавок и гостиной, и столовой, и спальней – до сих пор кровать родительская стоит…
– Сегодня первый раз увидела, как коршуны… это самое… сношаются, – заговорила Татьяна с кривоватой улыбкой. – Смотрю, сидит на столбе коршун. Нос крюком, весь такой грозный. И вдруг покрикивать стал… ну, знаешь, как коршуны кричат – тонко так, жалобно. И тут прилетает второй и начинает этого топтать на столбе прямо… Потоптал и дальше полетел. Этот, первый, отряхнулся, огляделся, глазами посверкал и тоже полетел. Ну, полетела то есть…
– Интересно, – чтоб как-то отреагировать, сказала Ольга, косясь на мобильник. Полтора часа после звонка Виктора проходили.
– Да интересного мало, – досадливо вздохнула Татьяна. – Но я вот подумала – почему у людей не так же. Потоптались и разлетелись.
– Да-а… Нет, погоди. А они что, не парами, что ли, живут? Кажется, у них тоже семьи. Собачатся тоже, наверно, изводят друг друга.
– Ну, не знаю… Но в любом разе с людьми им не сравняться.
– Мам, – позвала Даша, – там кучное.
– Скучное?.. Что ты ей включила? Включи «Карусель», там мультики постоянно.
В телевизоре молодой симпатичный депутат с модной пушистой щетиной говорил уверенно, четко, как офицер перед строем:
– …Это один из важнейших инструментов морального оздоровления нации…
Ольга залюбовалась было на депутата, но спохватилась, стала переключать программы.
– Вот-вот! – остановила девочка. – Это мое!
– «Смешарики». Ну, смотри… Даш, – Ольга решила предупредить, – мы там будем взрослые разговоры разговаривать. Может, и покричим. Ты не пугайся, ладно? Взрослым надо иногда покричать.
– Угу, я знаю.
Татьяна сидела с левого, если смотреть от избной двери, края стола. Справа от нее был громоздкий буфет. Сзади – стена. «Выбрала позицию, – подумала Ольга, – отступать некуда».
– Там этот мохноморденький из Думы опять нотацию про мораль читает, – сказала с шутливой интонацией, чтоб как-нибудь поднять настроение. – Даша не выдержала.
– Хм… Мораль… Вот скажи – сколько цветиков-семицветиков вокруг, а мы всё себе лютиков-звизданутиков находим. Почему так?
– Ну почему – лютиков… Мой Сережка не лютик. – Ольга присела, но на самый край стула, готовая в любой момент вскочить. – Мы с ним так хорошо жили…
– Аха. И чем всё кончилось… Как он вообще? Ты же ездила к нему вроде недавно.
– На краткосрочное, поговорили через стекло… Нормально. На УДО подали, может, даст бог, через месяц освободят. Хорошо там ведет себя. Было одно взыскание, но закрыл…
– Будем надеяться… А длительных сколько в год?
– Два. Трое суток вместе… Но тоже – и там придумали, чтобы мучиться. Он ведь курит, а там нельзя теперь. Просят курилку хоть какую оборудовать – администрация против. Как это – трое суток терпеть?
– Зона – не курорт.
– Эт то-очно, – вздохом согласилась Ольга.
– Ты только, – голос Татьяны стал тихим, будто в кухне еще кто-то был, – как он выйдет – паси его. Столько случаев, что выходят и решают наверстать, и снова в тюрьму.
– В каком смысле?
– Ну, заработать скорей, как бы вину свою загладить.
– А, ну да… И свёкры про это говорили. Говорят: из дому не выпустим. Он ведь у них один… Они вообще хорошо помогают, поддерживают. Когда я к Сереже еду, за хозяйством следят, насос тут сломался в том году, огород стал гореть, так купили «Каму» новую. Спасибо им.
– Ну да, ну да, – как-то рассеянно отозвалась Татьяна. – А больница как? Слышала, ремонт мощный идет.
– Начался. Всё кувырком. Не знаю, лучше будет, хуже. Оборудование завезли, в подвале пока стоит запечатанное… Одно пока хорошо – старики помирать перестали… Нет, бывает, конечно, но не как раньше. Помнишь ведь, года три назад – один за одним. Привозят хоть с сердцем, хоть с чем, и – бац: тромб оборвался, тромб оборвался. Будто нарочно… А тут парень поступил, – Ольга вспомнила и передернулась, – живого места нет. Представь, сплошное месиво. Как кожу содрали с живого.
– А что случилось? – без особой охоты спросила Татьяна.
– Да на мотоцикле разбился. Жара же, ехал в шортах, майке. Ну и влетел… Голова целая, в шлеме хоть был, а остальное… Хирург говорит: обрабатывайте, а как его обрабатывать – не знаешь, как подступиться…
Залился Тузик, и Ольга вскочила, шагнула к двери.
– Куда?! – оглушительный шепот Татьяны. – Сядь! Сядь, сказала!
Ольга послушно шлепнулась обратно. Вперилась в дверь. Может, все-таки не Виктор…
Шаги в сенках. Секунда, другая тишины. Стук в косяк – дверь снаружи обита для тепла клеенкой с ватой… «Не ломится сразу», – про себя отметила Ольга и вслух сказала:
– Да!
Вошел Виктор. Частями так: сначала голова, потом одна нога, потом туловище, потом другая нога… В правой руке хрустящий пакет.
– Здравствуй, – сказал душевно, с виноватой улыбкой, но заметил Татьяну, и лицо сразу сделалось жестким.
– Здравствуй, – бесцветно ответила Ольга; сесть не предложила, ничего к приветствию не добавила – любое слово могло стать поводом для начала мучительного разговора.
Бросила взгляд на Татьяну. Та, нахмурившись, следила за Виктором… Они были знакомы через Ольгу; Татьяна сперва даже кокетничала с ним, проявляла интерес, но потом, заразившись, видимо, Ольгиной антипатией, стала воспринимать Виктора как врага. Виктор косился на Татьяну тоже как на противника, помеху.
Они были очень похожи – Виктор и Татьяна. Оба высокие, крепкие. Красивые в своей силе. «Вот бы им вместе, – пожелала Ольга снова. – Такая бы пара была…»
– Я тут, – шоркнув по половику подошвами шлепанцев, Виктор пошел к столу, – я тут мяса привез. Сохатины. Положи куда… в холодильник.
Увидел табуретку у печки, подхватил ее, поставил напротив Ольги и сел.
– На покосе были с батей. У нас покос же за Тубой, диковатые места… Ну, косим, и тут – выходит. – Глаза у Виктора, как обычно, когда рассказывал, по его мнению, интересное, удивительное, округлились. – Вышел и стоит. Батя косу бросил, на цыпочках так к машине подбежал, а там ружье у нас. Хорошо, пуля была – свалил сразу… Тебе, – поймал глаза Ольги, – привез вот мякоти. Свежее.
– Может, он больной был, – с усмешкой и брезгливостью сказала Татьяна, – вот и вышел к людям.
– Действительно, – подхватила Ольга.
По лицу Виктора пролетело бешенство.
– Здоровый он был, – произнес медленно, – мы печень проверили… Нормально всё… Не хочешь – собаке скорми вон, свинье… Я не за этим вообще-то… Оля, я поговорить хотел.
– Ну говори.
– Я лично с тобой. Без других.
– Нет. Таня моя подруга, я без нее не буду. Говори и… и уходи, Виктор.
– Прямо так сразу – уходи? – Он ухмыльнулся, потер давно не бритый подбородок своей большой, на вид гладкой рукой. Но Ольга знала, какая эта рука железная – мозоли покрывали ее всю, как панцирь, и толстые синие вены ползли под темно-коричневой от загара и въевшейся пыли, земли, машинного масла кожей, словно корни сосны по скале…
– Витя, – чувствуя к нему что-то вроде сочувствия, сказала Ольга, – ты неплохой человек. Я знаю, какой ты работящий, честный. Но у меня есть муж, он скоро вернется…
– Да не доедет он.
– Что?.. Почему это?
Виктор поморщился:
– Завалят.
– Кто это завалит? Ты, что ли?
– Да при чем тут я… Наркоты эти, которых он сдал. Или дружки их.
– Ну, это мы посмотрим еще. За ним отец поедет. И я.
– Значит, тут где-нибудь подкараулят. Такое, Оль, не прощают.
В его голосе была угроза; Ольга растерянно посмотрела на Татьяну. Та в ответ взглядом спросила: «Начинать?» Ольга еле заметно мотнула головой: «Нет».
– Витя, спасибо, что предупредил, – изо всех сил спокойно сказала она, – мы учтем твои слова. И что-то придумаем. Я буду с Сергеем. Он мой муж, я его люблю.
– Природу не обманешь – ребенок-то от меня должен был… – Виктор запнулся, – родиться должен был. А ты его убила.
– А?! – испуганно вскрикнула Ольга. – А ты откуда?..
В декабре Ольга обнаружила, что беременна. Съездила в женскую консультацию, и там подтвердили. Последнее свидание с Сергеем было четыре месяца назад, а с Виктором она два раза переспала за месяц с небольшим. Никак не получалось выдать ребенка за Сережиного. И она сделала аборт. И тряслась теперь, сможет ли забеременеть снова… Никто, кроме врачей, не знал об аборте. И вдруг вот…
Виктор опять усмехнулся:
– Видишь как. Значит, правильно догадался… Оля-Оля, зачем ты так? Ведь ты же знаешь, как я тебя…
Он глянул на Татьяну. И Ольга тоже. Татьяна сидела с окаменелым лицом.
– …Как я тебя люблю. Я тебя люблю по-настоящему. Зачем ты сама себе жизнь рушишь?
– Это… – Ольга некрасиво прокашлялась. – Это мое дело. Мое и Сережино. Понятно?.. Да, случилось у нас с тобой. Бывает… Бывают ошибки. Но я уже полгода тебе повторяю: я не буду с тобой. Я люблю Сергея. Давай попрощаемся и – всё. Пожалуйста, Витя!
В ответ он вздохнул протяжно и с болью, как простонал. Снова потер подбородок, хрустя щетиной. И сказал твердо:
– Нет, я тебя не отдам. Я прошу тебя стать моей женой. Тебя с этим быстро разведут – с зэками быстро разводят… Прошу, Оль!
– О господи! – всплеснула руками Татьяна. – Предложение он пришел делать! Да ты на себя посмотри. Шлёпки, майка вонючая. Треники! Побрился бы хоть.
«Зря она это, зря, – слушала Ольга. – Как надежду дает… При чем здесь одежда…»
Виктор довольно миролюбиво стал оправдываться:
– Да я с косьбы прямо. Неделю там…
– С косьбы-ы, – ядовито передразнила Татьяна. – Да это показатель вас, самцов тупых. Увидел девушку нормальную – и давай! А сам пугало-пугалом. И на что рассчитывают…
– Слушай, – миролюбивость Виктора исчезла, – не лезь. У нас свои дела. Выйди лучше на пять минут.
– Х-хо! Оль, эт что у тебя тут за хозяин завелся, не пойму? – Татьяна сверкнула глазами и сразу улыбнулась ехидно: – Витя, ты, может, не понимаешь. Ну да, Оля у нас особа робкая, не решается прямо. Поэтому я объясню… – Короткая пауза. – Оля хочет сказать: Витя, пошел ты на… Ясно теперь?
Виктор крупно, весь, вздрогнул. Спросил заикаясь:
– Т-ты кого п-послала?
– Да тебя, тебя, не ослышался. Иди на… и падаль эту свою забе… – Татьяна успела кивнуть на пакет, а потом черный кулак врезался ей в голову.
На долгое мгновение Татьяна прилипла к углу буфета, а потом рухнула на пол. В буфете обрушилась верхняя полочка, зазвенели, ссыпаясь на нижнюю, тарелки.
В детском оцепенении Ольга сидела и смотрела на высовывающуюся из-за стола Татьянину ногу. Глянцево блестящую, даже на вид теплую… Ждала, что сейчас Татьяна с руганью станет подниматься… Нога перестала блестеть, из сочно-бронзовой сделалась густо-серой…
Ольга медленно встала и перегнулась через стол. Татьяна с неживым вниманием смотрела на узоры клеенки.
– Ты что наделал? – Ольга хотела крикнуть, но получилось шипение.
– А чё она?.. Чё там с ней?
Ольга не отвечала, боялась сказать. Искала на лице Татьяны движение. Хоть крошечное… Нет… Глаза стали гаснуть.
– Убил…
– Да ладно.
– Убил ты ее… идиот.
Виктор вскочил. Тоже нагнулся и сразу отпрыгнул. И зарычал.
– Мам, – появилась Даша, – пойдем домой. – Огляделась, искала Татьяну. – Мама, – позвала растерянно.
– Тут мама, – сладенько, но прыгающим голосом сказала Ольга. – Упала мама… Сейчас она встанет… Сейчас…
– Мама! – Даша присела. – Мам, ты что? – И уже плача: – Мама, у тебя кровь!
Ольга стояла и дрожала. Плакать ей было страшно.
– Мама!
Дашу заслонила широкая спина Виктора. Он сделал что-то быстрое, и голос Даши смолк.
Повернулся. Был до того ужасен и красив, что Ольга не смела двинуться… Подхватил ее на руки, унес в комнату. Положил на кровать, легко сдернул трусы. Повозился со своей одеждой, разбросал ее ноги. Лег сверху.
Ольга очнулась от оцепенения, забилась было, закричала. Но поздно – большое и горячее уверенно вошло в нее, задвигалось, дыхание перехватило. И она обмякла, безвольно покачиваясь на перине, придавленная приятной, тугой, терпкой тяжестью…
– О-о-о, – утробный выдох, и Виктор отвалился, лег рядом. Концами пальцев провел по ее шее. – Оля, всё хорошо будет, – сказал спокойно, как-то по-родному. – Поверь мне, и всё хорошо будет. Я для тебя всё… Я всё сделаю.
Ольга проглотила горькие ядовитые слюни, скопившиеся во рту, и сквозь спазмы рыданий выдавила:
– Что же ты наделал…
– Всё хорошо будет.
Он поднялся, подтянул штаны, вынул из кармана мобильник. Покопался в нем, поднес к уху.
– Аллё, Юрген, это Витя… Ну да, я… Слушай, можешь подъехать? Недалеко. Улица Корнева, знаешь? Ну да. Дом пятьдесят два. Я у ворот буду ждать, увидишь… Да вывезти груз надо один срочно… Жду.
Сунул телефон обратно. Сел на кровать. Говорил, не оборачиваясь на Ольгу:
– Ты не выходи пока. Я сам там… И… И как ничего не было… И не было! – сказал уверенней, убеждая то ли себя, то ли ее, а скорее всего, обоих. – Есть только ты и я. А завтра к моим поедем. Вместе будем.
Ушел на кухню. Возился там, кряхтел, что-то ворочая… Ольга лежала. Потом осторожно, медленно спустила подол юбки с живота на бедра… Зажмурилась… Трудно было вдыхать и выдыхать. Перестала дышать – стало легче. Наблюдала за этой легкостью… В голове загудело, и она задышала снова.
Открылась дверь в сени, потом закрылась. Тишина. Лай Тузика… Дверь открылась, шаги, волочение по полу будто мешка. Стук в районе порога. Закрылась. Опять тишина. Лай Тузика. Визг. Тишина. Не полная, с каким-то баюкающим писком.
Ольга дернулась, глянула на телевизор. Темный экран, крошечный красный огонек внизу панели… Значит, Даша, перед тем как выйти, выключила. Выключила и пошла за мамой…
Решилась вскочить, добежать до телефона – он на столе, – позвать на помощь, рассказать… Открылась дверь. Ольга замерла. Шаги. В проеме появился Виктор.
– Мы поехали… Я лопату взял… Ты там прибери… там немного. Я скоро… Всё хорошо будет, Оленька.
На «Оленьке» его голос сорвался, и Виктор быстро развернулся, протопал по кухне.
Дверь открылась и сразу закрылась. Тишина. Тузик залаял, но неуверенно, точно привыкая к этому человеку…
Окно комнаты выходило в огород, поэтому звук мотора Ольга не слышала. Подъезжал там кто, уехал?.. Долго лежала, не шевелясь. Казалось, стала многотонной, неподъемной. Даже пытаться подняться не стоит – не получится.
А ведь он вернется сейчас. Вернется. И что дальше?
Вскочила запросто и изумилась этому. Выбежала на кухню. Телефон лежал на столе почти под пакетом с мясом. Слава богу, что Виктор его не заметил…
В ту сторону, где часа два назад сидела Татьяна, не смотрела. И на пол тоже… Ольга много видела крови на работе, привыкла к ней, но это – другая кровь… Представила, как набирает в ведро воды, как бросает мокрую тряпку на красную, густую лужу… В груди, вскипая, булькнули горькие слюни и кинулись вверх, наружу. Судорожно сглотнув, Ольга остановила рвоту.
Сжимая мобильник, вышла на крыльцо, хватанула носом, ртом посвежевший воздух. Но и воздух словно был напитан кровью, и кровь перебивала аромат трав, запах остывающего дерева, твердеющего после дневного пекла толя на крыше угольника…
Продышалась, огляделась. Огород тихо спал, на западе небо по краю было багряным – солнце сидело где-то там, сразу за горизонтом, – а на востоке уже появились голубоватые мадежи – солнце готовилось встать. Неверная ночь конца июня.
– Мама! Мама! Я сегодня пьяный! – отрывисто загорланили совсем рядом на улице; Тузик не отреагировал лаем. – Я сегодня пил! И буду пить! Потому что завтра! На рассвете! Я поеду…
– Чего орешь? – тоже почти за самими воротами перебил пожилой голос.
– А ч-чё? Я два га руками выкосил – мне можно!