На той стороне проспекта скрежетало, гремело – экскаватор рушил хилые магазинчики… Закончит, и переберется сюда. Превратит их ресторан, теплый, ароматный, удобный, в груду мусора.
…Долгий день дежурства протекал без происшествий. Без событий. Назаров скучал, то и дело поднимался со стула, прохаживался по тесному пространству между стулом и гардеробом, поглядывал на симпатичную Айдаз, которая, тоже томясь, часто появлялась в вестибюльчике, стояла перед стеклянными тонированными дверями, будто призывая посетителей.
Посетителей было мало, заказы скудные. Ждали вечера – вечером обычно становилось поживее, время ускоряло течение, и порой Назаров с удивлением узнавал, что пора закрываться.
В первое время – вернее, в первые годы – он в прямом смысле сходил с ума на этих дежурствах. Казалось, что сам, своими руками убивает свою жизнь. Сидит и убивает час за часом, отправляет в черную яму. Час за часом, час за часом свою единственную жизнь.
Пытался себя обманывать – брал книги, журнальчики со сканвордами. Но книги не читались, сканворды не разгадывались. Назаров ерзал на сидушке, злился на себя, на судьбу, на людей… Каждый проходящий мимо был ненавистен, сам его вид, присутствие раздражали до судорог. Боялся, что не сдержится и на какое-нибудь замечание, а то и просто на обращение даст по роже.
Привык. Постепенно, как-то незаметно для себя самого. И уже стал не то чтобы скучать, а испытывать некоторое неудобство, пустоту в дни без дежурств.
Дома одна радость – поиграть, подурачиться с младшей дочкой. Но она вот-вот станет девушкой и будет подходить время от времени с просьбой: «Пап, дай денег немножко», – и хорошо, если чмокнет в виде благодарности в щеку… Да еще вопрос, будет ли у Назарова это «немножко»…
Ох, лучше не представлять. Не надо, не надо.
Терпеливо сидел на положенном месте; когда замечал движение за дверью, поднимался, выходил навстречу, растягивал губы в улыбке; тут же возникала Айдаз, приглашала гостей раздеваться, проходить… Когда гости, поев, покидали ресторан, Назаров снова вставал, подавал одежду – в его обязанности после увольнения гардеробщиков входило и это, – провожал благодарным взглядом.
В час дня торопливо похлебал на кухне мисо, съел пару шашлычков и несколько роллов с лососем. В пять еще раз перекусил.
Время от времени доставал телефон, бегло просматривал новости. Почти все они были о сбитом самолете. Министерство обороны, МИД России выступали с воинственными заявлениями, Турция тоже. Но война, слава богу, не начиналась… Стал известен стартовый состав «Зенита» на игру с «Валенсией»…
Не по необходимости, а ради разнообразия выходил покурить. Ежась, дрожа на ветру, быстро затягивался горячим дымом, поглядывал на давно знакомый, скучный пейзаж. Проспект с непременными потоками машин, пешеходы, красная буква «М» над станцией метро, обрывки призывов из слабого мегафона: «Не упустите свой шанс… полная ликвидация… до первого декабря… широкий выбор…» Семнадцатиэтажный дом на той стороне проспекта, часть лоджий застекленные, часть нет, и дом из-за этого похож на заброшенный, обветшавший… Единственное – зато какое! – изменение по сравнению с позавчерашним днем, когда Назаров так же выходил покурить, – желтый экскаватор, медленно, но упорно съедающий сероватые магазинчики слева от семнадцатиэтажки…
После захода солнца, в конце ноября совсем не означающего близкую ночь, снова повалил снег. Не хлопьями, а отдельными, сухими и колючими снежинками. Густо валил, временами, когда возникали порывы ветра, злобно набрасываясь на дома, машины, прохожих.
«Людям с работы ехать, и он тут как тут», – ворчливо подумал Назаров, и другой голос в нем злорадно отозвался: «Тебе-то какое дело? У тебя машины нету».
…Назаров и не заметил, как тот человек появился в ресторане. Нет, заметил, конечно, но не выделил из остальных посетителей: встретил с улыбкой, принял пальто, пригласил проходить… Человек ничем не выделялся – прилично одетый, спокойный. И Назаров тут же забыл о нем.
А сейчас, делая короткий обход залов, увидел – человек развалился на диванчике в каком-то истомлении. Но явно не алкогольном; на пьяного не похож. Взгляд острый, но неподвижный, невидящий. На столе тарелки с нетронутыми блюдами, лодочка с ассорти из роллов и суши, пустые бокалы, графин, бутылка сливового вина…
«Что-то случилось у него», – щелкнуло профессиональное, и Назаров стал помнить, что во втором зале сидит посетитель, которому нехорошо. А от человека, которому нехорошо, можно ожидать любых неприятностей…
Девятый час. Меньше трех часов до закрытия. Потом появится Дима – он на этой неделе каждую ночь дежурит, – Назаров сдаст ему ресторан и поедет домой… Главное, с Димой в спор не вступать, не противоречить, а он наверняка разойдется. Из-за самолета.
Назаров открыл новости в телефоне… Президент России выступил с заявлением «Мы никогда не потерпим, чтобы совершались такие преступления, как сегодня». И что это значит: не потерпим? Объявление войны или – что? Ноты протеста? Высылка посла?..
«Глава Крыма Сергей Аксенов отправил в отставку министра топлива и энергетики». СМИ дружно приводят слова Аксенова: «В военное время уже, извините, трибунал бы состоялся и уже приговор бы в исполнение привели. Поэтому отставка – это самое малое что можно сделать». Да, там люди без света который день…
Хм, электричество после присоединения к России шло в Крым с Украины, и что, все думали, всё так и будет? Россия его, конечно, покупала, но не всё ведь деньгами измеряется – стоило ребятам, которые против присоединения, ЛЭП сломать, и свет кончился…
«Зенит» осадил ворота «Валенсии». Это хорошо. Тем более что первый матч с ней, в гостях, выиграли, да и уже обеспечили себе выход в одну восьмую Лиги чемпионов. Выиграть бы эту Лигу, показать всем…
– Ну куда ты? Присядь, пжалста! – рыдающий голос из зала.
Назаров вскочил, секунду-другую прислушивался, надеясь, что ему показалось.
– Погоди, я еще закажу!
Вошел в зал и сразу увидел того человека, что двадцать минут назад неподвижно сидел за полным столом.
Еды было по-прежнему много, только графин и бутылка вина – пусты. И лицо человека изменилось. Теперь оно было живым, но страшным. Глаза горели, рот перекосило. Он смотрел на официантку Ичин, а она, низенькая, худенькая, жалась к стойке бара и испуганно-растерянно улыбалась.
Назаров подошел, спросил тихо:
– Что случилось?
– Да вот… напился. – Ичин говорила по-русски не очень хорошо, стараясь паузами сгладить акцент. – Говорит, девушку ждал… а она не пришла. Расстроился.
– Пристает?
– Пообщаться хочет.
Назаров обернулся к человеку за столом. Решил, если тот сейчас что-то скажет ему, проявит агрессию – попросит рассчитаться и покинуть ресторан. Но человек сидел смирно, ворошил вилкой салат…
– А Айдаз где?
Официантка пожала плечами:
– Не знаю… На кухне, может быть. Или в туалет…
– Ладно, – Назаров поморщился. – Будет еще лезть – зови. – И кивнул бармену: – Юра, проследи тут, хорошо?
– Да-да, пока всё под контролем.
Назаров вернулся в вестибюль, и как раз вовремя – вошла семейная пара и растерянно оглядывалась, ища, кто их примет.
– Здравствуйте! – заулыбался Назаров. – Вы поужинать? Раздевайтесь, пожалуйста. – Резво зашел в гардероб, приготовился принимать одежду.
Появилась и Айдаз, рассыпалась в симпатиях к гостям…
– Айдаз, как проводишь, подойди, – шепнул Назаров.
Она подошла минуты через три, спросила с некоторым раздражением:
– Что случилось?
Назаров рассказал о напившемся мужчине.
– Я бы вывел, но Ичин говорит, ведет себя пока нормально. Понаблюдай. Если что – выведу.
Айдаз взглянула на него как-то так, как на слабого. Или Назарову показалось.
– Хорошо, понаблюдаю.
Он бы мог запросто вышвырнуть пьяного – от природы был здоровым да и форму поддерживал; на фитнес не ездил, а гантели брал в руки регулярно, подтягивался на турнике во дворе. Но нужно ли вышвыривать? Скандал никому не в плюс…
Только присел, достал телефон – вошли Айдаз и этот…
– Не пришла, и на звонки не отве… не отвечает, – ноюще говорил человек. – И что мне делать теперь?
– Нужно ехать домой, – мягко ответила Айдаз. – Поспите, и утром…
– Не смогу я уснуть! Поспите… Вам легко говорить, у вас есть… У вас есть мужчина?
Айдаз усмехнулась.
– Есть? Или как?
Назаров, уже вскочивший, тоже с интересом ждал ответа. Скажет, что нет, – этот начнет клеиться.
– Одевайтесь, – попросила менеджер. – Владислав Игоревич, помогите господину.
Назаров шагнул к ним:
– Номерок, пожалуйста.
Тот взглянул на него с ненавистью. С такой презрительной ненавистью. Вот, типа, мешающее ничтожество. Но взгляд – не слова.
– Ну так как? – пьяный повернул к Айдаз свое растекающееся, с прыгающими скулами, губами лицо. – Вы свободны, что ли? Такая красивая.
– Нет, несвободна, – твердо сказала менеджер. – Несвободна… Мы скоро закрываемся, поэтому одевайтесь, пожалуйста.
– А там сидят еще…
– Их тоже сейчас попросим. Одевайтесь, пора ехать.
– Пора так пора, – кажется, сдался пьяный, но продолжал стоять в вестибюле не двигаясь.
– Номерок ваш, – мягко напомнил Назаров.
– А?
– Номерок из гардероба…
– А, да, сейчас…
Айдаз кивнула Назарову и, стараясь не стучать каблуками, ушла в зал.
Вместо номерка пьяный вынул смартфон, стал водить пальцем по экранчику. Назаров стоял в шаге от него. Переступал с ноги на ногу.
В смартфоне вместо гудков чисто и красиво зазвучала музыка. Что-то классическое… С минуту человек тупо смотрел на экранчик, а потом перевел взгляд на Назарова.
– И вот слушаю эту херню три часа. Обещала прийти. Главный разговор должен был… А сама… Как ее назвать теперь?
– Да, нехорошо поступила, – осторожно отозвался Назаров.
– Это вообще!.. – сквозь сжатые зубы, страшно, с угрозой произнес человек. – Я бы ее!.. Но ведь, – голос изменился, стал жалобным и слабым, – но – люблю. В этом всё дело… Люблю тварь эту… – Прекратил музыку, сунул смартфон обратно в карман пиджака. – Слушай, я еще хочу выпить. Стопарик.
– Наверно, не стоит. Вам ехать еще.
– Не хочу я никуда ехать. Что мне? Я спать не могу… Всего себя издрочил без нее… Подыхаю… Надо выпить. – И человек резко развернулся, шагнул было в сторону зала, но его повело вбок. Если бы не Назаров, он бы наверняка врезался в искусственную цветущую вишню у входа.
– Я не могу вас пустить, – подводя его к гардеробу, сказал Назаров. – Сами видите, в каком вы состоянии. Одевайтесь, пожалуйста. Номерок не потеряли?
– Чего ей надо? Де… денег? Так я ей всё предлагал. Денег – завались. Деньги идут… И не пью ведь… Сегодня – что не пришла, а так… Ты вот, – человек, после почти падения опьяневший еще сильнее, не сразу нашел глаза Назарова. – Ты вот женат?.. А? Женат?
– Женат, женат, – ответил Назаров со вздохом; вздохнул специально, чтоб показать – жизнь у него, женатого, не малина.
– М-м, молодец. А я – нет. Думал, нашел… Три года она меня… То – да, то – нет… В постели так… прямо рвет всё от страсти, ураган… а потом: не могу, не хочу… И три года такое… Слушай! – Голос человека моментально сделался трезвым. – Слушай, купи стопарь. Я вот тебе пятюндиль, – достал из кармана брюк пачку денег, выудил оранжевую бумажку, – а ты мне стопарь. Сдачу – себе. Пожалуйста… Знаешь, наверно, как это – недопить…
Назаров готов был шибануть кулаком в эту усмехающуюся рожу. Но вместо этого кивнул:
– Давай… Какую пил?
– Да без разницы уже… «Стандарт» вроде. Заглотну, чтоб успокоиться.
Назаров встал так, чтоб оказаться спиной к камере, снимавшей вестибюль, взял деньги.
– Сядь на диван. Я сейчас.
Метнулся к бару. Айдаз и официанток, слава богу, рядом не было. Сказал Ерболу:
– Юр, налей сто граммов «Стандарта». И томатного сока. Водку в стакан…
Азиатское лицо бармена замерло в недоумении.
– Не мне это… Потом объясню. И расплачусь.
Со стаканами в опущенных руках Назаров вернулся в холл. Глаза сами собой вперились в черный глазок камеры. «Ведь предъявят», – решил. И сразу нашел отмазку: воду принес. Посетителю стало плохо, и он, Назаров, принес ему воды. Да и вряд ли сейчас кому-то дело до таких мелочей – через считаные дни этот ресторан исчезнет… И сразу стало легко, руку со стаканом водки поднял смело, подошел к криво сидящему на диване.
– Держи.
Тот уже дремал, и Назарову пришлось слегка попинать его по ботинку.
– А? Чего? – встрепенулся человек. – Что такое?
– Держи водку.
– Принё-ос. – Он принял стакан с тяжело колыхающейся в нем водкой, некоторое время готовился и в несколько натужных глотков выпил эти сто грамм; горло издало рвотные звуки, и Назаров протянул стакан с томатным соком:
– Запей.
Человек запил, отдышался и улыбнулся:
– Нормально… Я тебе пятюндиль дал?
– Да.
– А это всё на три сотни от силы тянет… Кто тебе еще такие чаевые?.. Видишь, как…
– Пора идти. – И Назаров решил припугнуть: – Сейчас менты обход делать будут. Перед закрытием теперь порядок такой. Так что давай.
Ожидал, что человек начнет снова капризничать, но ошибся. Он хоть тяжело, но послушно поднялся, нашел номерок.
– Ничего, – приговаривал, одеваясь, – их на каждом углу миллион… Еще упрашивать будет… Правильно?
Назаров покивал. Помог человеку найти рукав.
– А ты так всю жизнь, что ли? В обслуге.
– В смысле? – Назаров почувствовал давнее чувство ненависти к посетителям; да нет, не давнее, никуда оно не девалось, – просто научился его сдерживать, прятать. А сейчас от одного слова оно вырвалось, освободилось. – В каком смысле – в обслуге?
– Ну, так вот… Нет, ты извини… Но ведь хреновая у тебя работа.
– А что – есть предложения?
Человек вопросительно посмотрел на Назарова, соображая, что он сказал. Сообразил, мотнул головой:
– Нет, друг, нету предложений. Сам на измене… В любой момент в голь свалиться боюсь…
– Ну так гуляй тогда. – И Назаров стал выдавливать человека к выходу.
Открылась дверь, и в ресторан ворвался снежный вихрь. Аж дыхание перехватило.
Человек, подняв высокий, как у шинели, воротник пальто, повернулся к ветру спиной, достал сигареты.
– Вишь, зима. Сейчас выдует водку. – Довольно ловко закурил, пару раз глубоко затянулся, с неприятной усмешкой сказал Назарову: – Счастливо оставаться!
– Гуляй, – ответил Назаров и закрыл дверь.
Стряхнул с пиджака, волос капли растаявших снежинок. Прошелся до гардероба, а потом – до стула. Сел… Прав этот пьяный урод – хреновая работа. И ради нее он, Назаров, получается, существует на свете. Это его, хм, миссия. Охранять рестораны, магазины, школы…
И вспомнилось то, что давно загнал в глубину прошлого, придавил другими событиями жизни… В армии это было. Весна, все дороги развезло так, что даже бэтээры вязли. А у ребят на дальнем радаре кончились продукты, голодали уже. И Назарова со старлеем Першиным, тщедушным человечком, желающим быть героем, послали к ним на снегоходе. В лесу еще лежал снег. Назаров не хотел геройствовать, но ему предложили, и он согласился. Надоела гарнизонная жизнь, а тут путешествие, разнообразие…
Пристегнули к снегоходу сани, загрузили их тушняком, крупами, картошкой и поехали… Вскоре Назаров, без пары месяцев дембель, пожалел о том, что не отказался. Приходилось то и дело спрыгивать с сиденья, брести по тяжелому снегу и оттаскивать валежины с пути, ощупывать бугры и сугробы. Но это, как говорится, были цветочки. Предстояло переехать озеро. Название его Назаров не помнил, да и вряд ли знал тогда – озер вблизи их части было штук десять.
Почти на середине у снегохода порвался ремень. Они часто рвались, и Першин спокойно поменял его на новый. Проехали еще метров двести – лопнул и этот. «Что за!..» – ругнулся старлей, осмотрел лохмотья ремня, стал ставить третий, последний. Назаров в это время бродил возле саней и не сразу заметил, что под ногами хлюпает.
Где-то поломало лед, и пошла вода. «Товарищ старший лейтенант, скоро?» – тревожась, спросил Назаров. Першин что-то ширкал надфилем. «На тарелке зазубрина появилась, она и рвет», – буркнул. «Вода, товарищ старший лейтенант». – «Да вижу…»
Через каких-то пяток минут она поднялась почти вровень с галошами на валенках.
«Если этот порвется, – в конце концов поставив ремень и глядя на далекий берег, сказал Першин, – кисло нам будет… А ремень старый, сухой совсем».
Медленно тронулись. Через несколько метров Першин остановился, осмотрел ремень. «И этот пошел по женской линии… Так, отцепляем сани».
Налегке Першин довел снегоход до берега. Назаров в это время пытался тащить сани. Конечно, без всякого успеха. Может, по чистому льду они бы и заскользили, но сейчас, в ледяной воде, стояли как вмерзшие… Один посреди озера, глядя на полосы черных елок со всех сторон, но недосягаемо далеко, чувствуя, как вода пропитывает войлок валенок, двадцатилетний Назаров ощутил близость смерти… Сейчас источенный лед проломится, и он вместе с санями ухнет в полынью. И всё… Да и без полыньи варианты не лучше… Бросить сани и бежать?.. А что с продуктами? Что с парнями на радаре? Да и добежит ли он до берега?..
И так ему, отслужившему почти два года, стало жалко себя, что он заплакал. Без рыданий и всхлипов, а тихонько, как ребенок ночью под одеялом.
Всё закончилось благополучно. Першин наткнулся на берегу на охотинспекторов, и те лихо, не боясь провалиться, подъехали к саням на своей новенькой «ниве», подцепили их и доставили прямо к радару. И Назарова с промоченными ногами не забыли.
Пацаны встретили его как супермена, а он, улыбаясь грубовато выражаемым, но искренним, душевным благодарностям, материл себя за панику и ужас на озере. И казалось, что пацаны узнают, откуда-нибудь узнают о его слезах. Вернувшись в часть, Назаров долго боялся засыпать – был уверен: приснится, как стоит посреди озера, и начнет плакать, просить не убивать, не топить. Включат свет, будут смотреть и хмыкать, а утром заклюют подколами: «Чего, Назар, бабая во сне увидал?»
Избавился от этого страха Назаров легко – однажды пришла мысль: если смерть тогда не схватила его, значит, он нужен миру, для чего-то важного оставлен. И позже, попадая в более серьезные ситуации, чем на озере, Назаров в душе оставался спокоен: смерть снова дохнёт и отступит…
Теперь, стоя в вестибюльчике обреченного на снос ресторана, с заработанными по случаю пятью тысячами, с перспективой стать безработным, он спросил у кого-то невидимого, но все эти годы наблюдающего за ним: для чего я оставлен? Мысленно спросил, но громко, четко, с паузами между словами. И замер, чтобы не пропустить ответ.
Ответа не было; из залов доносилась красивая музыка, раздался приятный, совсем не насмешливый женский смех, простучали каблуки то ли Айдаз, то ли одной из посетительниц…
Надел куртку, вышел на крыльцо. Закурил, уворачиваясь от порывов ветра. Снег крутило, вихрило, стена ресторана в шаге от Назарова казалась далекой, призрачной. Буквы «М» над станцией метро, семнадцатиэтажки на той стороне проспекта не было видно вовсе. Лишь какие-то размытые светлые блики.
Бросая окурок в урну, Назаров заметил внизу, справа от крыльца, новое, чего не было, когда выходил курить в прошлый раз. Пригляделся, по высокому воротнику узнал того, кто заплатил ему пять тысяч за стопарь водки… Человек сидел на оградке, отделяющей тротуар от газона. Пальто было облеплено снегом, но не сильно – видимо, он время от времени шевелился, отряхивался…
Назаров хотел было спуститься, потормошить, сказать, чтоб ехал домой. Не стал. Вполне ведь может полезть обратно, еще выпить просить. И разговоры эти его… «Пускай посидит».
Все оставшиеся полтора часа до конца смены, провожая сначала последних посетителей, а потом персонал, ожидал – сейчас кто-нибудь вернется и скажет испуганно: там человек… Нет, никто не вернулся, а Назаров не выходил – давил желание покурить, убеждал себя: «Сейчас сменюсь и покурю с удовольствием».
Погасли лампы на кухне, в залах. Стало тихо. Минуты ползли, вытягивая душу… Вот к этим последним минутам Назаров никак не мог привыкнуть. Даже если был в ссоре с женой, казалось в конце смены, что дома его ждет счастье. Жена обнимет, дочки прильнут. Поведут в большую комнату за накрытый стол. «Что за праздник сегодня?» – удивится Назаров. «Никакого праздника, – с мягкой улыбкой скажет жена, – просто ужин».
Они давно не ели все вместе. Не совпадал график жизни, да и если были все дома, несли тарелки каждый к себе. Одни ели перед телевизором, другие за компьютером…
Дима опаздывал. На пять минут, потом на десять… Назаров вспомнил о сбитом бомбардировщике, и подумалось, что сменщик взял и сорвался в Сирию. Или еще куда-нибудь, где воюют. Не выдержал.
Нет, не сорвался. Вот он вошел и стал топтаться, сбивать шапчёнкой снег с рукавов бушлата.
– Погода, блин, – проворчал вместо приветствия.
И Назаров не стал здороваться, подхватил давно висящую на спинке стула куртку.
– Слышал про самолет? – спросил Дима.
– Конечно… Весь день слежу по интернету.
– Сволочи… Но я… я одного не понимаю, – голос у Димы дергался, плясал от низкого диапазона до по-женски высокого, почти визгливого. – Не понимаю, как можно было бомбардировщик без сопровождения пускать! Это ж азы… А так – подлетели и раздолбали, как мишень на учениях…
– Я пойду, – перебил Назаров.
– А?.. Ну да… – И Дима поник бессильно. – Удачи.
«Утром удачи желал, теперь… Если б сбывалось…»
– И тебе, Дим, счастливо.
Тот, стоя спиной к Назарову, махнул рукой. Назаров вышел.
Метель слегка стихла, и он сразу увидел рядом с тем местом, где сидел пьяный, довольно высокий сугроб. Назарова разом, одновременно, обдало страхом, злорадством, неясной надеждой. Он остановился на крыльце, огляделся. Проследил за идущей мимо ресторана женщиной. Больше поблизости никого. Спустился по ступеням, шагнул к сугробу, сунул в него руку.
Был уверен, что наткнется на ткань пальто, и удивился, что в сугробе лишь снег. Поворошил. Выдернул руку и, чувствуя досаду и облегчение, быстро пошел к метро.
Про покурить забыл.
2016
К мужу
С возмущением, будто эту воду лили ей на голову, Светлаха спросила:
– Ты на хрена воду из морозилки в фарш хреначишь?
– От ледяной фарш сочнее будет. Женя любит сочные пермячи.
Разговаривать Марине не хотелось, но – надо. Если не отвечать, не реагировать на Светлаху, она может выгнать.
– М-м, сочные любит… – Светлаха сморщилась. – Сперва сядут, а потом все чины выведут.
Она была злой на парней и мужиков на зоне, а девушкам и женам, которые приезжали их навещать, сочувствовала. Но требовала сочувствия и к себе. Столько этих откинувшихся зэков прокочевали через ее избушку, и ни один не задержался. И вряд ли уже кто задержится.
Светлахе далеко за полтинник, худая, изожженная плохой водкой и спиртом, не верящая в мужчин…
– Женя из еды никогда ничего не просил. Это я с тех пор помню… Ну, – Марина споткнулась, прошлое показалось ей выдумкой, ее девичьей фантазией, которую она до сих пор хранит, оживляет в себе, – ну когда вместе были.
– Двадцать кэгэ макарон – и пускай радуется. – Но, видимо почувствовав, что перебарщивает, надо смягчиться, Светлаха махнула рукой: – Как знаешь. Жарь, мне газа не жалко.
Не вслух, конечно, про себя, Марина усмехнулась:
«Ну дак, не жалко – пятьсот рублей получила, чтоб я тут могла…»
Изба Светлахи давным-давно служила этакой кухней для женщин, приехавших издалека, чтоб приготовить домашние блюда. Запекали бараньи ноги, варили борщ с мозговой костью, лепили пельмени, манты, позы, пекли пироги… Женя очень любил пермячи. Такие пирожки вроде беляшей, но плоские, с кружочком открытого мяса, из несдобного теста. Говорит, бабушка ему в детстве такие жарила. И вот уже пять лет, с тех пор как Женю перевели на эту зону, Марина в этой избе жарит пермячи. И всякий раз Светлаха возмущается, злится, а потом машет рукой…
Порезала тесто на ровные доли, раскатала, положила на каждую лепеху пахнущий луком и перцем фарш. Не рассчитала, и фарша осталось прилично. «Ладно, – решила, – пускай остается Светлахе. На котлеты».
Стала заворачивать тесто и облеплять фарш. Сразу жарить не надо – пусть постоит. Будет вкуснее.
А время уже поджимало. Через час сквозь поселок поедет маршрутка, а через два нужно быть в домике, где приехавшие на свидание пишут заявления и перечень продуктов и вещей, потрошат сигаретные пачки, разворачивают конфеты. В общем, готовятся к досмотру… Потом приходит инспектор и собирает заявления. Опаздывать нельзя.
Семь лет Марина видится с Женей по трое суток два раза в год. Два года на одной зоне, а пять лет – здесь.
Их поселяют в маленькой комнате с фанерной дверью. Они спят вместе на скрипучей, с ямами, будто нарочно сделанными для неудобства, кушетке. Марина будет кормить Женю привезенными салатами, пермячами, готовить хоть и простую – борщ настоящий на тамошней кухоньке не сварить, пирог не испечь, – но все же домашнюю еду; они даже в душ могут ходить вместе…
Жене дали десять лет за участие в преступном сообществе. Хищения, торговля наркотиками, угрозы убийства… Обвинения во время следствия и на суде были страшными, ущерб огромным; казалось, укравшие, наторговавшие столько должны быть богатеями. А в клетке сидели восемь молодых, щуплых, с недоуменными лицами парнишек со станции эстэо. И никаких особых денег у них не обнаружили, никаких дворцов и яхт. Да и какие дворцы и яхты в их городке из пяти улиц, на речке, в которой самое глубокое место по пояс…
На первых свиданиях с мужем Марина спрашивала: «Это правда? Правда, что вы все это делали?» Женя кривил лицо: «Подстава». И давал понять – подставили такие серьезные люди из области, что лучше оттянуть десять лет, чем сопротивляться. А может, и не подставлял никто. Иногда против воли Марине начинало мечтаться, что вот выходит Женя и они уезжают далеко-далеко, в какой-нибудь полусказочный Сочи или вообще за границу. И дальше как в фильмах – Женя привозит ее к огромному дому на берегу моря и говорит: «Вот, здесь мы теперь будем жить». А у длинного пирса покачивается на лазурных волнах белая яхта. Небольшая, но с такой уютной каютой…
Взяла тяжелую, всю в рытвинах чугунную сковороду, поставила на плиту. Бросила на сковороду кусок животного жира – на растилке не так вкусно получается. Подождала, покрутила сковороду, чтобы жир растекся равномерно. Принялась выкладывать пермячи дырочками вниз… Чувствовала на себе печальный взгляд Светлахи.
Кто ее назвал так? Наверное, какой-нибудь из первых ее мужчин, из тех, кого она любила. Поэтому и прижилось, и при знакомстве она гордо представлялась – Светлаха. Этакая своя деваха, кровь с молоком. А на самом деле, и она это быстро вспоминает, – сморщенная копченая селедка.
А Марина еще ничего, еще держится. Двадцать семь лет. Детей, правда, нет, хоть и стараются с Женей на каждом свидании. Но, может, это так и правильно, что пока не получается. Не дает бог. Вот выйдет Женя, или по крайней мере на поселение переведут, и случится.
– Попробуешь? – перенося первые пожаренные пермячи из сковороды в термоящик, предложила Светлахе.
– Да чего их пробовать? Я ж знаю – ты у нас мастерица. Вообще, знаешь, любуюсь тобой… Но жалко.
Марину толкнуло заспорить, что нечего ее жалеть, все уж точно не хуже, чем у нее, Светлахи. Проглотила толчок, лишь пожала плечами: «Как хочешь».
Вкусный запах разбудил аппетит. Но есть сейчас было неудобно, да и уже некогда… Марина прибралась на столе, помыла сковороду, упаковала сумку.
– Что ж, – вздохнула с сожалением и облегчением, – пошла я. Спасибо, Света.
– Не благодари… Я понимаю. Да и твоя пятихатка агонию мою на недельку продлит. Еще вот мяса оставила. Тебе, в общем, спасибо.
Мороз ударил сразу, в сенях. Перехватило дыхание. Середина марта, а давит совсем зимний, под тридцать… Вышла во двор, тесный, заваленный ломаными – на топку – досками, нераспиленными бревешками… Может, часть этой пятихатки Светлаха потратит, чтоб нанять местных попилить, поколоть бревешки. Пить она вроде не особо пьет. Марина не видела ее пьяной… Чего не хватило, чтоб сложилась жизнь?..
Две сумки, не считая маленькой, женской. В одной продукты, в другой шлифовальные диски, тубы с клеем, какие-то уголки, которые по заказу Жени она накупила в строительном магазине. Ему надо хорошо работать, чтобы скорее перевели на поселение, а для перевыполнения плана необходимы вот эти диски и прочее. Там, на зоне, ничего у них нет – хоть пальцем болты закручивай.
Небо чистое, светло-светло-голубое. Совсем как то море, какое виделось Марине в ее невольных, ненужных, но, наверное, спасающих от уныния мечтах… Снег хрустел оглушительно, как рассыпанный сахар. Избы были черные, какие-то все кривые и напоминали полегшее стадо огромных буйволов. Или мамонтов… Тут часто находят кости мамонтов… А деревья прекрасны – все в снежном пуху. Как в фильме «Морозко».
Марина старалась отвлекаться такими мыслями, чтобы не чувствовать тяжести сумок. Но в конце концов в голове осталось одно: сейчас поставлю, сейчас поставлю и отдохну. Цеплялась взглядом за очередной столб вдоль улицы, приказывала себе дойти до него, а дойдя, цеплялась за следующий: лучше до этого.
Нет, всё. Опустила клетчатые баулы на утоптанный снег. Разогнула спину, выдохнула густым, плотным столбом пара. Под пуховиком, кофтой, майкой струйками бежал горячий пот. Щипал кожу возле лямок лифчика…
Стоять так, без дела, было глупо и обидно. И накатывала тревога – я вот так стою, а маршрутка уже подъезжает к остановке, я стою, а она уезжает… График движения тут соблюдается относительно. Десять-пятнадцать минут плюс-минус в порядке вещей.
Подхватила сумки и сразу почувствовала, что руки совсем не отдохнули. И внизу живота стало давить… Зря столько набрала. Но все нужное. Да и по сути-то что тут весу – по десять с небольшим килограммов в каждой сумке… Что ж она такая слабая стала?
Но позади был день в поезде, потом почти день в крайцентре в ожидании автобуса в этот район, за который она накупила колбасы, сметаны, масла, кефира, еще разного, что быстро портится. Вчера поздно вечером притащилась в избушку Светлахи, спала часа четыре, а утром стала готовить пермячи… Конечно, устала. Ну тут уже близко до остановки – вон тот переулок, и там уже главная улица. Слева почти сразу столб с рамкой, в которой когда-то было расписание движения автобусов…
Сзади загудело. Марина подалась в сторону. Еще собьют.
Проползла фиолетовая, с пятнами ржавчины по низу кузова, «газель» и, почти перекрыв путь Марине, остановилась. Передняя пассажирская дверь открылась, высунулась голова мужчины в черной ушанке.
– Далёко? – спросил мужчина. – Если что – могу подвезти.
– Да мне тут… Мне рядом. – И она стала обходит «газель»; разговаривать, а тем более ехать с незнакомым было опасно.
– Вы не бойтесь. Я верующий, – сказал мужчина. – Я ж вижу – на зону. А я по той дороге как раз…
– У меня с деньгами плохо.
– Да не надо денег. Грузись и поехали. Я не обижу. Честно.
И Марина послушалась. Откатила боковую дверь, впихнула в салон сумки, забралась сама. «Газель» толчком тронулась.
С минуту водитель молчал, и Марине было хорошо в эту минуту, а потом – начал:
– Эх, сколько вас мотается, бедные вы женщины… Судьба… И ведь бесконечен этот круг. Бесконечен. Его разорвать надо. Выйти из круга этого. Праведно жить… Это трудно, согласен, но надо. Иначе – ад. И земная жизнь адом будет, и потом…
Он помолчал, видимо ожидая слов от Марины. Марина не отвечала… Водитель покопался рукой рядом со своим сиденьем, достал тоненькую книжицу.
– Вот, почитайте, пожалуйста. – Протянул Марине. – Может, мужу передадите. Ему полезно будет.
Марина приняла ее, глянула обложку. «Сторожевая башня». На картинке рука тянется к кошельку с деньгами. Ниже подпись: «Стоит ли быть честным?»
– Спасибо.
Конечно, это она Жене не отдаст. Да и не разрешат наверняка. Любая литература уходит на проверку в особый отдел, а «Сторожевая башня», как она где-то слышала, чуть ли не запрещена. Сектантство, что ли…
Убрала подарок в маленькую сумку. Старалась не слушать возобновившийся монолог водителя… Бередит, прямо режет душу своими простыми вроде бы, но такими сложными в реальной жизни истинами. Спасибо еще, вопросов не задает, не расспрашивает, за что мужа посадили, исправляется или как…
Смотрела из салона в ветровое стекло, торопила «газельку». Скорей бы увидеть зону, скорей бы доехать.
Дорога петляла через перевал, огибая вершины. Машина то ползла еле-еле, задыхаясь и отчаянно взревывая, то катилась легко, мотора становилось не слышно. Только свист ветра. По обочинам, среди валунов и гольцов торчали совсем мертвые сейчас лиственницы, кривые березки, и лишь иногда радовали густой зеленью сосны.
А, вот знакомый поворот. Крутой, слепой; дорога здесь сужается, обтекая выпирающую скальную стену. С другой стороны – ущелье. Машины снижают скорость до предела, крадутся, водители высовываются из окон, стараясь разглядеть, пуста ли дорога впереди. Встречки на этих сотне-другой метрах практически нет, и два грузовика разъезжаются с великим трудом.
За поворотом же начинается долгий пологий спуск, и внизу – зона. Отсюда, сверху, среди тайги она представляется какой-то базой инопланетян. Высоченные бетонные стены, какие-то то ли ангары, то ли цеха с полукруглыми белыми крышами. Впечатление, что под этими крышами могут храниться только летающие тарелки… Труба, но странная, тоже белая, толстая, заметно сужающаяся кверху. И повсюду развешаны огромные зеленоватые сетки. Марина знает их назначение, но ей каждый раз представляется, что это какая-то маскировка… Даже вышки необычные, похожи на башенки или маяки.
Но вблизи зона вполне себе земная. Бродят недалеко от стен какие-то старики, будто томясь свободой, ходят торопливо мужчины и женщины в военной форме; в полукилометре находится деревушка, и домишки ее такие ветхие и убогие, вокруг такая грязь, что Марина ни разу не решилась узнать, можно ли где-то здесь жарить свои пермячи.
– Спасибо, вот тут я выйду, – сказала водителю.
Тот стал тормозить и остановил «газель». Дождавшись, пока Марина вытащит сумки, сказал назидательно:
– Вы подумайте над тем, о чем я говорил. Ведь так можно всю жизнь промучиться, а вы вон какая еще молодая.
– Хорошо, хорошо. Спасибо.
Когда Женю посадили, Марина начала выяснять о порядках в тюрьме, колонии, какие свидания предусмотрены, передачи, посылки. Их тогда человек двадцать собралось – родители, жены, девушки, братья, сестры посаженных… У Марины появились приятельницы – девушки, женщины, чьи парни, мужья, родные находились в заключении. И чего только от них она не наслушалась. Как обыскивают, заставляя раздеваться догола, забираясь руками в резиновых перчатках во все отверстия, даже веки оттягивают, чтоб убедиться, что ничего запрещенного за ними нет…
На первое длительное свидание Марина шла на подкашивающихся от страха и стыда ногах. Ее даже вырвало чем-то желтоватым и горьким… Но обыска как такового не было. По крайней мере, как описывали приятельницы. Всё прошло благополучно.
А теперь на свидания она ездит, как на работу. Деловито, сосредоточенно. Всё изучив за эти годы, отточив движения.
Вот домик рядом со стеной. Он довольно приличный по сравнению с теми, в деревушке. Этот домик для тех, кто приехал побыть с заключенными. Вернее, подготовиться к побывке.
Марина втащила сумки, упала на скамейку. Отдохнуть. Время еще есть… Отдохнуть, а потом приняться.
За длинным, через всю единственную комнату, столом уже сидят женщины, работают. Одни распаковывают сигаретные пачки, вытаскивают фольгу и кладут сигареты обратно, разворачивают конфеты и бросают их в один целлофановый пакет, а фантики – в другой; потом будут вместе с мужьями, женихами, отцами заворачивать обратно… Другие, разложив продукты, вещи, заполняют бланки: сколько чего привезли. Два килограмма копченой колбасы, пять пакетов макарон по пятьсот грамм, три плитки шоколада (из которого тоже нужно вынуть фольгу), три пачки кефира… Третьи пишут заявления на свидание; вообще-то заявления уже месяца два-три как пересланы в колонию, но требуется написать еще раз здесь – типа, прибыли, просим предоставить…
Марина поднялась и стала разгружать свои сумки. То же самое предстоит проделать и ей.
Минут через десять в домик вошла огромного – за два метра – роста, крупная, но не толстая, не грузная женщина. Женщина-богатырь. Это инспектор Надежда Юрьевна. Она незлая, даже пусть со специфическим, но чувством юмора, но при ее виде Марина всегда теряется, обмирает. Словно в чем-то виновна и сейчас Надежда Юрьевна возьмет ее двумя пальцами за шею и посадит в камеру.
– Здорово, девчата! – говорит инспектор не повышая голоса, но воздух в комнате вздрагивает. – Готовы?
– Здравствуйте… Почти… Сейчас закончим…
– Так, сдаем заявления.
Шурша бумажками, люди по одному подходили к Надежде Юрьевне. Та бегло просматривала текст.
– А это что за курица лапая? Ни слова не понять… и перечеркано.
– Волновалась, – лепечет молоденькая девочка.
– Все волнуются… Первый раз, что ли?
– Да…
– К кому?
– К брату.
– Краткосрочное у тебя?
– Да… Там указано.
– Указано… Говорю ж, ни слова не понять… Ладно. Так, – и от этого «так» воздух снова вздрагивает, – закругляйтесь, и через десять минут – у двери. Все знают дверь?
– Все… Да…
– Кто не знает – идите за остальными. И предупреждаю, – инструктор грозно оглядела стол с горами продуктов, – без сюрпризов в передачах. Всё найду, а неприятности вам надо?
– Нет… Не надо.
Надежда Юрьевна уходит. Все облегченно опускаются на лавки и стулья. Выдыхают, и словно бы слышится в этих выдохах: слава богу, пронесло-о…
Шуршат фантиками, скрипят фольгой интенсивнее, и Марина тоже торопится. Кто раньше подойдет к двери, тот скорее пройдет досмотр, вселится в лучшую комнату. Вторая от кухоньки комната – самая лучшая. Она небольшая, зато в ней одна широкая кровать, крепкий стол, шкаф для одежды. И решетка широкая, сквозь прутья можно в форточку голову просунуть и сделать несколько затяжек сигаретой. Женя курит, а во время свиданий – нельзя теперь. Ни курилки, ничего. Он мучается, и близость с ней ему, она чувствует, не очень-то в радость… Издевательство, конечно, запрещать курить три дня человеку…
Хорошо, что многое дома, а потом у Светлахи подготовила. Сгребла то, что вынимала, обратно в сумки и побежала к двери. Ну как побежала – со стороны это наверняка выглядело потешно: сначала выбрасывает правую сумку вперед, делает шаг, потом – левую, и новый шаг. Такой вот бег с нагрузкой…
По дороге вспомнила про брошюрку, вынула из сумки, бросила на землю так, словно бы случайно… Хорошо, что вспомнила, – там, на обыске, из-за любого пустяка сложности могут возникнуть.
У двери уже топтались две женщины. Марина и не заметила, как они покинули домик. Тоже с сумками, друг с другом не общаются. Порознь… Эх, накрывается удобная комната.
Дверь была в глубине стены и напоминала вход в штольню или туннель. Крепкая, стальная дверь с глазком. Подобные, наверное, и в камерах… Марина много расспрашивала, как живет Женя, и он рассказывал; смотрела передачи, ролики в интернете и все равно по-настоящему не могла представить, как, что, как возможно жить без часа одиночества столько лет, спать среди храпящих, сопящих, стонущих во сне мужчин. «Это как в армии, – усмехался Женя, – почти».
Не могла она представить, как и сама прожила эти годы. Каждый день был мучительным, непереносимым, а глянешь – вот уже три месяца прошло, вот полгода, год… И ее родители, и родители Жени помогали, поддерживали, но все равно она была одна. Одна, без мужа.
В первые три года родители Жени часто писали ему письма, с нетерпением ждали дня, когда можно отправить посылку, ездили на свидания, а потом… Устали, что ли, отчаялись, потеряли веру, что он когда-нибудь выйдет. Может, и обиделись всерьез, до смерти, что обрек их на такую старость своим сроком. И когда Марина заговаривала с ними о Жене, они каменели, отвечали односложно, через силу. Зато ее любили и жалели, и все чаще намекали, чтоб меняла как-то жизнь, не губила лучшие годы.
Дверь хрустнула засовами, открылась, и вышли парень и девушка в новеньких камуфляжных бушлатах. Улыбались друг другу игриво.
– Ты меня, Настьк, на понты не бери, – говорил парень, – где ты училась, я там – учил. Знай.
– Ой, ой, – отозвалась девушка, – бугор шестого барака. Видали…
Они прошли мимо женщин и мужчин, выстроившихся вереницей, направились в сторону деревеньки.
Марина достала из кармана мобильный, посмотрела время. Десять минут, объявленные Надеждой Юрьевной, давно истекли. Да это и неудивительно – бывает, по полчаса стоишь здесь, по сорок минут… И подумав, что действительно можно ждать входа внутрь еще долго, Марина почувствовала, что замерзает.
Вроде и одета хорошо, а продирает… Может, оттого, что не ела путем давно. Так, хватала куски торопливо… Стала шевелить пальцами ног, качать плечами, разгоняя кровь. Пробовала снова о чем-нибудь задуматься, отвлечься от ожидания.
Не получалось. И люди впереди и сзади не разговаривали, лишь тяжело вздыхали иногда. Как на похоронах… Да что уж – наговорились, наобсуждались. Теперь вот-вот увидят своих родных. Одни, кто на кратковременное свидание приехал, – за толстым стеклом, разговаривая при помощи телефонных трубок, другие, кто на длительное, – смогут обнять, побыть вместе целых трое суток…
Дверь вновь скрежетнула, заскрипела. Приоткрылась. Дежурный выкрикнул:
– Первая двойка – войти!
Те женщины перед Мариной схватили сумки, скрылись за дверью. Дверь хлопнула, скрежетнула, лязгнула.
Сейчас их досмотрят, пропустят, и тогда очередь дойдет до Марины. Это минут через пятнадцать…
Но дверь открылась почти сразу, выплюнув женщин обратно. Они с искаженными лицами бросились к домику для приехавших на свидание.
– Следующая двойка, – голос дежурного, – войти!
Вошли и пошли по темному коридору; за спинами тут же торопливо заскрежетали засовы, словно дежурный боялся, что этот путь внутрь зоны начнут штурмовать.
– Остановились! – приказ.
Дежурный обогнал их, уселся за стол.
– Запрещенные вещи есть?
– Нет, – сказала Марина.
– Нет, – подтвердила пожилая сухая женщина рядом с ней.
– Средства связи, электронные приборы, эти… планшеты имеются?
– Телефон.