Корнет запер своего несчастного друга, а сам, подхватив чемодан, побежал к поезду.


— Это вы там шумите? — спросил. — Хороша коробка первого ранга, яти вас всех. Шуму много, а шерсти мало.


Кондуктор в синей форме недовольно посмотрел на мошенника.


— Это кто так сказал?


– Вы на этот поезд? Почему опаздываете? Все уже заняли свои места.


— Черт сказал, когда стриг свою кошку… Вот и я говорю теперь: разве вы корабль революции? Вы — котята в бушлатах. Ветлинский — хад? — спросил матрос в шапке.


Савин потупился, изображая раскаяние.


— Ну гад, — согласился Павлухин.


– Извините. – Он выудил из бумажника билет и сунул под нос кондуктору: – Если не ошибаюсь, у меня до Рима.


— Это ваших-то он четырех шлепнул в Тулоне себе на здоровье?


– Да, – согласился кондуктор и помог ему забраться в синий вагон – вагон первого класса. В каком же еще мог путешествовать сын богатого купца?


— Ну шлепнул.

— А вы… терпите? Угробить его надо!


Пройдя по коридору, Савин подумал, что не ездил в поездах целую вечность. Он с удовольствием смотрел на рамы из красного дерева, на хорошо одетых пассажиров и на мягкие кресла, в которых можно было и вздремнуть в пути.


Матрос постоял, о чем-то раздумывая, покачался, будто его ветром кренило, и вдруг плюнул под ноги аскольдовца.


Примостив чемодан рядом с креслом, Николай уселся и закрыл глаза, предвкушая приятное путешествие.


— Дерьмо! — сказал. — Кто поверит вашим резолюциям, если вы даже Ветлинского убрать с дороги не способны… Наган есть? Вот и хлопни…


Судьба несчастного Сумарокова его нисколько не волновала. В конце концов, приятель сам виноват. Зачем так напиваться перед поездкой?


Павлухин пошагал далее. Тогда он не задумался, почему незнакомый матрос подбивает его на анархический выстрел в спину главнамура.

И это забылось. Как и многое забывается.

Глава 34

* * *

Зуево, наши дни

Над главнамуром собирались таинственные тучи… Тихие, грозные. Молнии из этих туч могли разить неожиданно. Но Ветлинский еще не догадывался об этом. По-прежнему отстаивая свою теорию сопротивления перед натиском союзников, контр-адмирал был сейчас обескуражен последними событиями: за бревенчатыми стенами штаба пасмурно чуялось брожение гарнизона и флотилии.

Машину долго ждать не пришлось. Сердитый Бублик, которого оторвали от сытного обеда, хмуро посмотрел на следователя.

– И понесла же тебя нелегкая в это Зуево… Нет чтобы что-то хорошее откопать. Драгоценности, например.

Контр-адмирал еще раз перечитал конец резолюции. «И на этой платформе, — говорилось в решении матросов, — мы будем стоять вплоть до полного подавления неподчиняющихся». Конечно, сейчас очень помог бы лейтенант Басалаго с его быстрым, изворотливым умом. Но приходилось полагаться на себя и на… совдеп!

– Ладно, не бурчи, – усмехнулся Сергей. – Лучше скажи, как его убили?

Главнамур терпеливо выслушал слезливые обиды Харченки.

Александр поднял голову Петренко и кивком указал на обширную рану на голове.

— Да-да! — говорил контр-адмирал, сведя пальцы в кулаки и похрустывая костяшками. — Слава богу, что вы осознали это падение, всю его глубину… Если погоны имеют такое значение для вас, недавно их надевшего, то, согласитесь, господин прапорщик, каково же расставаться с ними нам, кастовому служивому офицерству?

В завершение беседы Харченко, как водится, поплакался:

– Черепно-мозговая. Похоже, его стукнули чем-то тяжелым, может быть, даже лопатой или киркой. Мне придется это изъять, – он постучал по черенкам кирки и лопаты толстым указательным пальцем.

— Куды же мне теперича? Ни угла, ни двора — словно после пожара. И это после стольких лет службы…

– Женщина могла нанести такой удар? – поинтересовался майор.

— Столоваться, — разрешил Ветлинский, — прошу вас за общим табльдотом при офицерском собрании Главнамура. Вот вернется из командировки лейтенант Басалаго и мы подыщем для вас место… Впрочем, постойте! — Контр-адмирал выдвинул ящик стола, разворошил бумаги, извлек оттуда одну и перебросил ее к носу Харченки: — Ознакомьтесь, господин прапорщик.

Бублик хмыкнул и надул красные щеки.

Это была очередная резолюция Кольской флотской роты:

– Могла, конечно. Тебе ли об этом спрашивать? Разве ты не помнишь аналогичные случаи?

«Требовать от Мурманского Совета рабочих, и солдатских депутатов немедленно реорганизовать штаб Главнамура, а впредь до разрешения этого вопроса приказаний Главнамура не исполнять…»

– Да, помню, – отмахнулся Горбатов. – И каждый раз надеюсь услышать отрицательный ответ.

— Вот вы, голубчик, и берите под свою команду эту Кольскую роту, — сказал Ветлинский.

– Не хочется разочаровываться? – понимающе подмигнул эксперт. – К сожалению, в этой жизни бывает все. И ты об этом знаешь не хуже меня. – Он повернулся к санитарам: – Грузи, ребята.

— Ваше превосходительство, — растерялся Харченко, — а обедать из Колы кажинный день в мурманское собрание ездить?

Хмурые парни быстро упаковали труп в мешок и погрузили на носилки.

— Ну, милый прапорщик, всего-то десять верст, ерунда! Десять верст — туда, да десять — обратно. Половина службы у Харченки теперь уходила на обеды. Зато не как-нибудь, не мотаться по трапам с чайником, а подадут тебе на тарелочке с золотым ободочком. Салфетки, отдельный нож каждому. Стоит перед тобой диковинка, а в ней баночки: соль, горчица, перец. Посолишь, погорчишь, поперчишь — и кушай, не скоты, чай! И подсядет сбоку герр Шреттер, рассказывая про сияющую огнями Вену, в которой Харченко никогда не бывал…

– Вы скоро? – спросил Бублик, дергая себя за ухо – такая привычка появлялась у него, когда он нервничал.

Между тем англичане не стали ждать, пока флотилия сковырнет Главнамур. Вспыхнули костры на берегу, засновали по рейду британские катера. Рассвело над Мурманом, и мурманчане увидели патрули на улицах. Английские матросы ребята бравые: стеганые куртки, белые гетры, на головах высокие шапки из меха, груди в белых накрахмаленных манишках, а на манишках разноцветными шелками вышиты королевские короны.

– Да надо бы с соседями поговорить, – ответил Сергей. – Так что ты давай, не жди нас. У нас и свой конь имеется.

Служба у англичан налажена. Ровно в восемь, не успели отбить четвертую склянку, встали на берегу громадные термосы с горячим кофе. Матросы густо мазали белый хлеб яблочным джемом, на крепких зубах крошились промзоновые галеты. Англичане следили за порядком в городе (хотя Ветлинский и не просил их об этом) и вели доходную торговлю: иголками для швейных машин «Зингера», сигаретами поштучно. Брали николаевскими.

– О`кей. – Казалось, Александр обрадовался возможности скорее покинуть место преступления и быстро пошел к машине.

— Ноу… ноу! — смеялись они, завидев облигации займа Свободы или керенки: это им не годилось.

Небо, словно внемля его настроению, брызнуло дождиком, и Буков поморщился:

Под охраной британских штыков главнамур сразу почувствовал себя уверенней. Команды многих кораблей еще колебались.

– Ну вот, выехали на природу. Знаю я эти места. Тут в лесу болота. Через полчаса, если начнется ливень, попадем в непролазную грязь. Надо сматываться.

Иногда там вспыхивали мелкие бунты — не хотим кофе, а желаем чаю… Ветлинский в таких случаях говорил: «Дайте им, стервецам, чаю!» — и все приходило в норму.

– Подождите десять минут. – Горбатов открыл калитку. – Я к соседям наведаюсь. Вроде соседский дом обитаем, вон белье висит. А вон и обитатели.

Экипажи трех тральщиков отказались нести тральную службу.

Он показал на женщину в белом платке, вышедшую на крыльцо с ведром. Видно, услышав голоса, она подняла голову, и следователь махнул ей:

— Хорошо! — распорядился Ветлинский, вызвав к себе Чоколова. — Кавторанг, мы не станем требовать от них несения тральной службы. Но, согласно принципу коммунистов: кто не работает, тот не ест, — с довольствия их снять!

– Здравствуйте, можно с вами поговорить?

— Есть, — ответил Чоколов, на этот раз трезвый.

– Полиция, что ли? – поинтересовалась она. – Да заходите, не заперто.

Сергей прошел на соседский участок и улыбнулся:

Три дня голодухи — и перестали дымить трубы. Вечером к бортам тральщиков подошли английские катера. Морская пехота королевского величества, стуча бутсами по железу трапов, зашныряла по отсекам, уже покинутым, растворяла двери и горловины. Пусто! Все ушли.. Только в чреве одного тральщика жарко полыхала печурка, и навстречу англичанам поднялась изможденная женщина, и двое детей цеплялись за ее юбку.

– Почему вы решили, что полиция?

— Только вы? — удивился британский офицер.

– Много народу и машин, – отозвалась женщина.

— И… они! — Она загородилась своими детьми.

Горбатов дал бы ей лет шестьдесят, отметив про себя, что когда-то она была хороша собой: правильные черты лица, большие серые глаза. Но время изрезало лицо морщинами и побелило волосы, непослушными космами выбивавшиеся из-под платка.

Тральщики с погасшими котлами качались на рейде мертвыми гробами. И с того же дня вахту на них стали нести попеременно матросы английские или матросы с французского броненосца «Адмирал Ооб». Женщину они не изгнали, даже подкармливали. Флагов русских тоже не сняли — это, наверное, для Ветлинского, чтобы не слишком рыпался.

– Что-то с Заломовыми случилось? – Она выплеснула воду в огород. – Давно я замечаю неладное.

На рассвете к воротам базового склада пять матросов подвезли на себе, словно лошади, громадные сани.

– Правда? – Следователь вытащил удостоверение, чтобы разговор получился более доверительным, но женщина замахала руками:

— Эй, баталеры! Открывай, мы с «Аскольда»… Ворота открылись, и береговые баталеры стали выдавать провизию на крейсер. Одновременно прибыли за пайком и солдаты Кольской флотской роты. Посмотрели они, как запасаются матросы на целый месяц, и это им здорово не понравилось:

– Да не надо мне твоих документов. Только вот имя посмотрю. Ага, Сергей. А меня – Антонина Ивановна. Ты хочешь узнать, что я заметила неладного?

— Стой, флотские! Грузи половину на снег.

– Что вы вообще можете рассказать про своих соседей? – Дождь усиливался, и Антонина Ивановна кивнула на стул под навесом:

— А в глаз не хошь? — спросил у них Кочевой.

– Садись, в ногах правды нет. В дом не приглашаю, уборку затеяла. Со дня на день дочь должна внуков привезти. А побеседовать можно и тут. – Она провела рукой по платку, словно проверяя, не сполз ли он.

— Потому как революция, — отвечали солдаты. — И вы еще с царских времен паек лучше нашего трескали. А теперь все стали равные граждане, и пайка должна быть одинакова… Грузи!

Солдат было больше матросов, и они тут же перетаскали на свои сани половину провизии крейсера. Это им даром, конечно, не обошлось: снег, утоптанный ногами, покраснел от крови.

– Про Заломовых много и не расскажешь. Родители девчонок, Нинки и Юльки, пили, и они с молодости пристрастились. Потом почти одновременно и родили, Юлька – Марину, Нинка – Аллу. Юлька повозилась, повозилась немного и в детдом ребенка сдала. Уж как я ее корила… А она мне отвечала: «Тетя Тоня, вы подумайте, что я дитяти своему дать могу? Останется со мной, пить будет… А так… Может, кто удочерит и даст ей шанс на другую жизнь». Я думала, и Нинка туда свою отправит, но та решила сама ее воспитать. Она часто сестре говорила: «Ну и кто удочерил твою? Лучше бы с нами осталась. Слыхала я, что в этих детдомах делается». Сдается мне, Юлька иногда своим ребятенком интересовалась. А потом сестры распрощались с белым светом, одна за другой. Алка тоже в мать пошла. А какой она могла вырасти, если сызмальства родительнице за бутылкой бегала или самогон варить помогала? Не училась, не работала… Иногда у наших старичков землю в огороде вскопает и деньги получит. Только они у нее не задерживались – мигом за бутылкой гнала. – Антонина Ивановна шумно выдохнула и продолжала: – А недавно Маринка объявилась. Я бы ее и не узнала – фифа городская, – если бы не сходство с Алкой. Да и Алка потом ко мне прибегала, хвасталась: дескать, сестра двоюродная ее отыскала, в город забрать хочет. Через пару дней они действительно уехали. А потом Алка вернулась… Видно, не заладилась жизнь в городе. А может, и Маринка выгнала. Ну кому нужна сестра – тунеядка и пьяница? Верно?

Харченко, затая месть против «Аскольда», обрадовался этому случаю:

– Верно, – кивнул майор.

— Рррота, в ррру-у-у… жо!

Женщина наклонилась к нему, будто собираясь доверить важную тайну, и прошептала:

Ну, это была уже провокация… Катер с «Аскольда» осыпали солдатскими пулями, и один матрос рухнул за борт. Вынырнул обратно, одним рывком, почти до пояса, — словно тюлень, черный и блестящий, — встал над водой, раскрыл рот:

– Только Алла после этого стала странная какая-то. Раньше со мной за километр здоровалась. Я ведь ей тоже за мелкую работу платила. А теперь, как меня увидит, – сразу в дом. Мужик какой-то у нее на участке крутился. Чужой, незнакомый, видимо, из города привезла. Так что с ними случилось? Упились до смерти, что ли?

— Братцы… отомстите! — и ушел навсегда под воду. Самостийно возник десант. Перебежками двигались матросы по снегу, вдоль берега запылили дымки выстрелов. Началась война, в которой победили солдаты, более ловкие на суше, и аскольдовцы были сброшены в море. Только когда с крейсера защелкали автоматы «пом-помов», солдаты отступили…

Павлухин оказался бессильным остановить это столкновение. Вражда берега с морем — еще стародавняя, еще со времен царя-батюшки, когда одни были «крупой», а другие «смолеными задницами». И теперь эта вражда прорвалась. Но раскол флотилии с гарнизоном пойдет и дальше…

– Один мужик упился, – буркнул Сергей. – Аллы в доме нет. – Он вытащил визитку и протянул женщине: – Антонина Ивановна, если Алла появится, пожалуйста, позвоните по этому телефону. Мне нужно с ней поговорить.

— Ну что? — сказал Павлухин Кочевому. — Теперь контра достигла цели, и помощи с берега не жди…

Антонина Ивановна аккуратно взяла картонный квадратик:

Ветлинский палец о палец не ударил, чтобы пресечь дикое столкновение в самом его начале. Эта кровавая драка была ему выгодна, ибо она клином входила в общую резолюцию, а резолюция становилась бумажкой, на которую можно плюнуть.

– Отчего ж не позвонить? Позвоню. А у Маринки вы уже были?

— Однако в одном мы флотилии уступим, — делился он в разговоре с Брамсоном. — Если мы признали власть Советов, то и далее должны следовать по этому пути… Институт комиссаров должен быть создан на Мурмане! Заодно мы уступим и адмиралу Кэмпену, который уже не раз настаивал на введении комиссаров.

Майор горестно вздохнул:

— Кэмпен? — удивился Брамсон.

– Умерла Марина. Сердечный приступ. Алла, вероятно, тогда и обратно вернулась.

— А что же тут удивительного? Не имея комиссаров, наша флотилия привлекает внимание большевистского центра. Но это внимание будет устремлено не только на нас, но и на англичан. Адмирал не желает ссориться с Советской властью и все учитывает заранее…

– Ой, горе-то какое, – запричитала женщина. – Конечно, я вам позвоню, как только Аллу увижу. И не сумневайтесь.

Брамсон усмехнулся:

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил ее Сергей. – Вы нам очень помогли. – Он подумал, что соседка действительно снабдила их ценными сведениями. По крайней мере, они будут знать, что Заломова здесь была и вряд ли снова появится, разве только спустя какое-то время. Но это сомнительно. Если Марина действительно торопится продать бриллианты, чтобы помочь детдомовскому талантливому мальчику, ей здесь делать нечего. С потенциальными покупателями лучше все время быть на связи, а в Зуево она плохая. Вон столбик на телефоне еле теплится, иногда и совсем пропадает.

– До свидания. – Он развернулся и зашагал к калитке.

— Любопытно! Где вы их возьмете, этих комиссаров?

Павел и Дмитрий ждали его в машине.

— У нас много людей, которым не нашлось применения. Есть и офицеры, которые ранее состояли в партиях различных оттенков, и, чем болтаться без дела, они охотно согласятся стать политическими комиссарами.

– Узнал что-нибудь ценное? – поинтересовался Громов и погладил урчавший живот. – Есть хочется.

— Советую повременить, — заметил Брамсон, — хотя бы до возвращения лейтенанта Басалаго: у него большие связи… Кстати, — спросил Брамсон, — как у него проходит командировка?

– Сейчас и поедим в отделе, – успокоил его следователь. – А узнал я кое-что интересное. Марина действительно приезжала в Зуево, якобы для того, чтобы забрать сестру. Мне кажется, она решила ее забрать только после того, когда убедилась, что они с ней похожи. А потом Аллу отравили и положили в гроб вместо Марины. А мнимая покойница вернулась в Зуево вместе с Петренко и прожила здесь, думаю, до убийства.

— Басалаго трудно говорить из Питера по прямому проводу, приходится наши разговоры шифровать. Пока он советует нам занимать выжидательную позицию. Из разговоров с ним я понял одно: Советская власть рушится, нас ждет гражданская война…

– По-твоему, она его и убила, – протянул Буков. – А может, этот коллекционер, ну, как его, Бабин, отыскал их, чтобы забрать бриллианты?

В эти дни мурманский совдеп грудью встал на защиту контрадмирала Ветлинского, и Мишка Ляуданский выступал так:

– Вряд ли, – скривился Горбатов. – Вы обратили внимание на рану Петренко? Его ударили, когда он стоял спиной к убийце и не чувствовал опасности. Вряд ли он позволил бы сделать это Бабину или его подручным. А напасть врасплох коллекционер со своими подельниками не смог бы: Заломова и Петренко были готовы ко всему. Получается, женщина его и убила.

— Признал он первую революцию? Признал. И со второй разве потянул? Нет, не потянул… Ветлинский блестящий организатор. Вспомните адмирала Колчака! Вот такие же паскуды, как наши горлопаны с «Аскольда», там мутили, мутили… А чего добились, когда Колчака не стало? Черноморскому флоту отныне дорога одна — на фунт… Этого вы хотите на Мурмане? Нет, братишки! Это вам маком…

– Интересно, где ее теперь искать, эту Заломову? – процедил Павел. – Официально она мертва.

Потом выступал Шверченко.

– Она-то мертва, да вот сестра ее официально жива, – усмехнулся Горбатов. – Тут нашей Мариночке повезло: с паспортом заморачиваться не нужно, даже фотографию новую клеить не придется. Думаю, нам и надо искать Аллу Заломову.

— Мы уже знаем, — грозился он, — где завязан узел германских настроений. Сейчас, когда из-за предательства Совнаркома немец топчет русскую землю, когда германский барон скалит зубы на всю Россию.. Да кто посмел сказать, что главнамур не нужен? Ветлинский не виноват, что он начал службу при проклятом царском режиме. Убери его отсюда — и оголится фронт на севере России, уже и без того разодранной по кускам.. Почему крейсер «Аскольд» не сдал боезапас? Обезоружить тайных агентов кайзера!

Машина, петляя по проселочной дороге, наконец выехала на трассу. Мелкий дождь, давно превратившийся в ливень, стучал по окнам и крыше автомобиля, а следователю казалось, что это мать Аллы, Нина, оплакивает свою непутевую дочь.

Ветлинский окончательно успокоился, и тут ему принесли свежий бланк телеграммы из Совнаркома: центр требовал от Главнамура начать эвакуацию из Франции первой партии русских солдат корпуса Особого назначения, которые не желали больше проливать кровь на чужбине. Мурманск должен обеспечить первые эшелоны транспортом. Сорок тысяч солдат — через моря Европы — на родину, потрясенную двумя революциями…

«Сорок тысяч?..» Вопрос был слишком сложен для контрадмирала Ветлинского. Но предписание центральной власти было предписанием той власти, которую он признал. Торжественно и при всех… Он посмотрел в окно: патрули английских матросов с улиц уже убрались. Главнамур существует

Глава 35

* * *

Ницца, 1881 г.

Телеграмма от Совнаркома легла на стол адмиральской каюты линейного корабля «Юпитер» Кэмпен бегло и равнодушно прочитал ее. Отбросил в сторону.


Николай сначала остановился в Риме, потом рванул в Париж и, получив деньги от брата, продавшего одно из имений, осел в Ницце.


— Мы уже извещены достаточно, — сказал. — Обо всем…


Этот город, с лазурным морем, с размеренным течением жизни, таким размеренным, что казалось, это не город, а дачный поселок, с домами в стиле барокко, с балконами, украшенными резными решетками, где богатые семейства пили чай по вечерам, вдыхая ароматы экзотических растений, с узкими улицами, с отелями, принимавшими состоятельных людей со всего мира, и, наконец, с казино – жемчужиной Ниццы, – очень понравился корнету.


Было неловко: «Выходит, забежка зайцем ни к чему?»

Пели над палубой горны и волынки, и, когда они замолкли, застучали барабаны, под дробь которых адмирал Кэмпен заговорил:


Он стал часто пропадать на площади Массена, где и находилась эта жемчужина – Муниципальное казино, отдыхая после игры в оранжерее среди высоких пальм с разлапистыми листьями, напоминавшими растопыренные человеческие ладони, и фонтанов. Иногда ему везло, но чаще всего – нет.


— Известно ли вам, что мы, Державы Согласия, не постоим дать Совнаркому по сто рублей чистым золотом за каждого русского солдата, оставшегося на фронте? Мы и сейчас предлагаем Советскому правительству неограниченный кредит, в который войдет все, начиная от сапог и картошки, чтобы русские опять укрепили свой фронт. Но Ленин слишком упрямый господин…


Здесь, в приморском городке, он познакомился с очаровательной девушкой, белокурой проказницей Мадлен, и теперь нужно было зарабатывать на двоих.


Ветлинский молча убрал телеграмму со стола.


Бывшая актриса, некоторое время жившая на содержании богатого банкира, привыкла к роскошной жизни и порой сама была не прочь составить компанию своему любовнику. Но, желая помочь ему отыграться, она промотала последнее. В отчаянии Николай потащил ее из казино.


Кэмпен придвинул ему ящик с сигарами и ножнички.


– Что ты наделала, что ты наделала! – стонал корнет, сжимая ее руку. – Я так рассчитывал на эти деньги! Завтра мы поехали бы в Монте-Карло, и мне бы обязательно повезло. Зачем ты взяла их? Зачем ввязалась в игру?


— Садитесь к камину поближе, мой адмирал, — сказал он Ветлинскому. — Мы, англичане, тоже народ упрямый. В ряду многих славных традиций мы имеем одну, самую уникальную, — мы никогда не мешаемся в чужие дела. Так же и в этом случае, мой адмирал! Дело о русских солдатах во Франции — дело самих русских.


Мадлен тяжело вздохнула, откинув со лба прядь прямых белых волос:


Курчавый ирландский сеттер, вскочив поспешно с ковра, проводил Ветлинского до дверей салона. Вернулся обратно и, печально вздохнув, снова улегся возле ног хозяина, обутых в теплые меховые туфли. Так было приятно дремать возле камина…


– Ну, дорогой, я же не знала… Это правда, что завтра нам нечего будет есть?


Глава одиннадцатая


– Вполне возможно, – буркнул Николай, продолжая тащить ее к отелю, где они остановились. – Во всяком случае, обеда и ужина в ресторане ты не дождешься. Пусть это станет тебе уроком. – Они вошли в вестибюль одного из самых роскошных отелей и стали подниматься в номер.


Из Петрозаводска, из нового Совжелдора, прорвался на Мурман один разговор — по прямому проводу.


– Нужно посмотреть, что мы можем заложить, – продолжал Савин. – Вполне возможно, это будут твои драгоценности.


— Записывайте, — сказал знакомый голос Ронека.


Она заскулила, заныла, попыталась обнять его:


— Петенька, ты наскочил прямо на меня, — отозвался Небольсин. — Что записывать?


– Дорогой, пожалуйста, не надо… Ну не надо, прошу тебя.


— Аркадий, на этот раз касается лично тебя. Вернее, твоего брата, который… Где он сейчас?


Он оттолкнул ее и поджал губы:


— Кажется, под Салониками.


– Подожди, можешь помолчать хотя бы десять минут? Мне нужно подумать.


— Ну вот. А теперь Совнарком требует от стран Антанты возвращения русских солдат на родину… Пиши! Диктую…


Она села на диван, всем видом выражая отчаяние, а Николай прошел в спальню.


Это сообщение слово в слово совпадало с тем, которое накануне получил хозяин Главнамура — Ветлинский, и оно так взбодрило Небольсина, так обрадовало! Если исключить невесту, пропавшую до времени в темнине грозного Петрограда, то брат Виктор, затерявшийся на дорогах войны, был самым близким и родным человеком. И вот скоро они увидятся…


Он открыл чемодан, «подаренный» Сумароковым, и, вытащив серый холщовый мешочек, высыпал на ладонь горсть бриллиантов.


— Записал, — сказал Небольсин. — Петенька, а ваш Ленин, кажется, мужчина серьезный… Выходит, мир?


Солнечный луч упал на них, вызвал причудливую игру цветов, и Николай залюбовался камнями. Император в свое время отобрал для оклада иконы самые ценные, отборные, и каждый из них можно было продать за кругленькую сумму и решить проблему с деньгами.


— Да, будет мир…


Однако, хитро улыбнувшись, он приготовился положить их обратно – мистическая сила обещала принести удачу завтра в Монте-Карло.


В самом радужном настроении Аркадий Константинович направился в штаб Главнамура, куда его вызвали к вечеру. Как и следовало ожидать, вся верхушка была в сборе. Подчеркнуто не разговаривал с Небольсиным каналья Брамсон и, наоборот, весело пошучивал Чоколов (пьяненький). Совсем неожиданно из-за стола собрания поднялся лейтенант флота с моноклем, болтавшимся на пуговице мундира.


– Матерь Божья, что это? Откуда? – раздался голос Мадлен.


— Господа! Моя фамилия — Мюллер-Оксишиерна, и она говорит сама за себя… Вы мне поверите, надеюсь: ваших секретов я уносить на подошвах не стану. Но отныне возрождается моя новая родина — Финляндия. Я ухожу, чтобы служить ей верой и правдой, как служил и российскому престолу. Прощайте, господа! С этого момента я забыл русский язык…


– Что ты здесь делаешь? – Корнет неловко попытался высыпать камни в мешочек, но два из них, скользнув между пальцами, упали на ковер. – Я не звал тебя. Ты следишь за мной?


Мюллер-Оксишиерна снял с мундира погоны офицера русского флота, безжалостно бросил их в печку и перед каждым защелкал каблуками, произнося подчеркнуто вежливо:


Мадлен с быстротой кошки схватила бриллианты:


— Прощайте… Яйтаа хувясти!


– Боже мой, какая красота!


Все долго молчали, подавленные этой сценой. Человек ушел, и рядом — за метелью — уже лежала граница его новой родины. А здесь остается твое отечество, и бежать в поисках новой отчизны будет тяжело. Небольсин сразу (именно здесь, в Главнамуре) решил, что никогда, ни под каким девизом, он не покинет родного корабля. «Я не крыса!»


Он выдернул их из ее руки:


— Итак, господа, прошу внимания, — заговорил Ветлинский. — Центральная власть большевиков требует от нас, чтобы мы эвакуировали из Франции, первую очередь наших воинов, сражающихся сейчас за процветание свободного мира…


– Это тебе не принадлежит, не нужно брать чужое.



Девушка закусила губу.



– Значит, мы уже чужие? – буркнула она, и ее лазурные глаза сузились. – С каких пор? Если ты не скажешь, что это за камни, я уйду от тебя.


— Да-да! — восторженно отозвался Небольсин.


Николай хотел сказать ей, чтобы она катилась ко всем чертям, но вдруг, неожиданно для себя, понял, как много значила для него эта женщина.


На него внимательно посмотрел Ветлинский; а вот скотина Брамсон даже не глянул на глупого инженера.


– Ладно, не обижайся. – Он прижал ее к себе и ласково улыбнулся. – Это мое наследство. Но я не хочу сдавать их в ломбард, потому что они – память о моих покойных родителях.


— Все дело в том, — продолжил Ветлинский, не сводя выпуклых глаз с Небольсина, — что Главнамур не собирается исполнять указания большевистского центра. Почему? Надеюсь, это всем понятно: Главнамур не может обеспечить транспортировку сорока тысяч солдат…


Мадлен вырвалась из его объятий и, топнув изящно обутой ножкой, обиженно заявила:


За спиною Небольсина рухнул стул — он встал:


– Какое мне дело до твоей памяти? Твоих родителей уже нет на свете, а я жива. Ты говорил, завтра нам нечего будет есть. Так почему же ты отказываешься продать бриллианты? За один, самый маленький, мы можем выручить достаточно, чтобы выиграть много денег.


— Позвольте! Но черноморские порты блокированы, Дальний Восток, он и есть… дальний, а приходы в Балтику заперты минами и германскими крейсерами. Мы, работники Главнамура, единственные, кто сможет эвакуировать армию из Франции.


Савин снова попытался ее обнять.


— Зачем? — спросил Брамсон, словно проснулся.


– Милая, – прошептал он ей в ухо, – бриллианты я продам только в крайнем случае. Но я надеюсь, что ростовщики займут мне… Вот увидишь.


— Затем, что войне конец! — сорванно крикнул Небольсин. Ветлинский звякнул крышкой чернильницы.


Мадлен закрыла лицо руками.


— Я уверен, — сказал, — что, если бы ваш брат не служил в русском загранкорпусе, вы бы проявили больше благоразумия.


– О, ты не знаешь ростовщиков Ниццы, – запричитала она. – Это алчные и злые люди. Они дадут тебе в долг под грабительские проценты. Ты станешь играть только для того, чтобы отдать им проклятые деньги!


— Мой брат — капля в сорока тысячах. Я о них говорю!


Савин холодно отстранил ее. Расчетливость возлюбленной начинала раздражать.


— Да, сорок тысяч — это много, — согласился Ветлинский. — Сними их — и фронт оголится. На русском удрали из окопов миллионы, и последствия налицо: Россия погибает…


– Давай сначала посмотрим, – буркнул он. – А теперь будь хорошей девочкой – уйди к себе в комнату.



Блондинка бросила на него взгляд, полный ненависти, и скрылась.


Чоколова мотнуло на стуле, он едва удержался.


Савин, оставшись в одиночестве, тут же спрятал мешочек под матрас кровати. Он очень переживал, что камни увидела Мадлен. Несомненно, эта девушка была по-своему предана ему, может быть, даже любила, но, не задумываясь, оставила бы любовника, если бы на горизонте замаячил более выгодный вариант. К тому же француженка не умела хранить тайны, и это было самым страшным.


— Да о чем тут говорить! — стал он махать рукою. — Слушай, Аркашка, ты ведь не сможешь на своих рельсах перекатить внутрь России такую ораву. У тебя же в управлении — бардак, и все мы знаем, что ты больше всех в этом бардаке повинен…


Николай боялся, что завтра о бриллиантах узнает вся Ницца. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. Мошенников в прекрасном морском городе хватало – их тянуло сюда как магнитом.


— Так что, — мстительно закрепил Брамсон, — лучше бы вам, Аркадий Константинович, помолчать.


Корнет вздохнул и поплелся в комнату Мадлен, приняв виноватый вид.


Но молчать Небольсин не мог.


– Моя маленькая Мад, – он слегка постучал согнутым пальцем по закрытой двери, – прошу тебя, не обижайся, просто подожди до завтра. Я обещаю тебе, ты не будешь голодать.


— Обещаю! — сказал он, поднимая свой стул и снова усаживаясь. — Обещаю, что дорога пропустит всех солдат из Франции! Коли вопрос стал о моей чести, то дистанция будет работать отлично… Совжелдор из Петрозаводска примкнет к моему мнению, и пробки, если вы ее так боитесь, не будет.


Из комнаты девушки не доносилось ни звука.


Брамсон поднял иссохшую бледную ладонь.


– Мад, – снова позвал Николай, и голос его сорвался, будто от рыданий. – Моя дорогая девочка, открой дверь, мне нужно поговорить с тобой.


— Одно слово! — сказал. — Я, как заведующий гражданской частью на Мурмане, полагаю за разумное вообще отрешиться от влияния петрозаводского Совжелдора. Отрешиться раз и навсегда! У нас в Мурманске работает филиал Совжелдора, и Каратыгин еще не сдавал своих полномочий…


Дверь распахнулась, и Мадлен с заплаканным лицом предстала перед ним.


— Неправда! — воскликнул Небольсин. — Каратыгина выкинули из Совжелдора, и снова никто его не переизбирал.


– Мадлен… – Савин сжал ее в объятиях. – Я тебя обожаю. Ты часть моей жизни. Поверь, я сделаю все, чтобы мы были счастливы.


— Его выкинул Петрозаводск, — ответил Брамсон невозмутимо, — но для нас, для Главнамура, Каратыгин остается полномочным представителем Совжелдора, как уже однажды в эту гопкомпанию попавший…


Она понурила голову и медленно опустилась на диван.