– Так у меня, Аркадий Ильич, таких рисунков полно! – Девушка всплеснула руками. – И ребят звать не надо! Рисунки я и так найду.
– Вот и славненько. Вот и найдите! – искренне обрадовался Говоров. – Ну, я поехал пока, а вы действуйте! И не забудьте доложить.
– Не забудем, товарищ директор!
Проводив синий «Москвич» глазами, Анатолий обернулся к художнице и поцокал языком:
– А рисунки-то на холстах требуют! Аркадий Ильич, видно, сказать забыл – торопился, а я краем уха слышал.
– На холстах?! – Девушка растерянно заморгала. – Откуда же мы их возьмем, холсты эти…
– У меня парочка есть, на чердаке… – скромно сообщил Резников. – Пока вы, Юля, детишек соберете, принесу и даже загрунтую.
– Ой. – Художница задумчиво покусала губы. – Холсты, грунтовка… Тогда не акварель! Тогда гуашь лучше. А я Рому Решетникова приглашу и Верочку Иванову. Они – с радостью.
– Вот именно так, Юля, с радостью! Именно так.
Глава 10
Озерск – Будапешт. Июль – август 1965 г.
Возвратившись в Озерск, Алтуфьев первым делом вызвал на допрос Резникова. Однако же никто не явился: Анатолия не было ни дома, ни на работе. На работе – понятно почему – отпуск, дома же соседи сказали – уехал, но вот куда именно, в точности пояснить не смогли. Что же касается Дома пионеров…
– Резников? Третьего дня только был, – развел руками директор. – Очень сильно помог, спасибо ему большое! И он, и Юленька, это художница наша. Понимаете, из отдела культуры срочная разнарядка пришла – направить хоть что-нибудь на конгресс финно-угорских народов. И не куда-нибудь, а в Будапешт! Венгрия хоть и соцстрана, а все равно заграница…
Следователь задумчиво кивнул:
– Понимаю. А что направили-то?
– Так фотографии же! Анатолий Иванович и отпечатал. Крепко помог – молодец! И еще рисунки отправили, детские. Это уж Юля организовала – рисунков у нее много.
– Юля?
– Хоботова Юлия Васильевна, – бодро отрапортовал Говоров. – Проживает с родителями по адресу… м-м… Озерная, десять, квартира два… или четыре… Там двухэтажка кирпичная, второй подъезд направо.
– Второй подъезд, говорите…
– Только вы напрасно беспокоитесь. Юля в Ленинград уехала, на «Жизель». Дня через два только будет.
– Что ж, – Владимир Андреевич развел руками, – через два так через два. Тогда и поговорим, особо не к спеху. А насчет Резникова вы не в к курсе…
– Почему же не в курсе? – поправив мешковатый пиджак, улыбнулся директор. – Как раз в курсе. В Валую на рыбалку уехал. Я еще ему спиннинг дал. Ой нет, вру! Не в Валую – в Койволу. Там щуки… Через три дня вернется.
– А почему вдруг вы Валую вспомнили? – переспросил следователь.
Аркадий Ильич пожал плечами:
– Так Анатолий Иванович как-то раньше про автолавку спрашивал – ходит ли в Валую да от какой организации. Видать, и туда хотел…
– А как именно спросил? – насторожился Алтуфьев. – Просто – ходит ли?
Директор задумался, посмотрев через распахнутое окно на лес, начинавшийся сразу за Домом пионеров:
– Да знаете, не совсем так… Интересовался, от какой организации. Совершенно правильно спросил – от этого ведь ассортимент зависит! Ежели от райпо – там один хлеб да пряники – зубы сломать, а от ОРСа – и зефир, и пастила бывает… Так та, что в Валую, – она от ОРСа…
В магазин ОРСа, располагавшийся на самой окраине Озерска, следователя подкинули на милицейском газике, синем, с красной полосою.
Слава богу, городок был не очень большой, и Резникова быстро вспомнили – ну, как такого мужчину не вспомнить? Правда, Владимир Андреевич утомился наводящие вопросы задавать, но это уж так, издержки. Фотографию-то забыл прихватить…
– Мужчина? Про автолавку? – Заведующая, строгая тетка в очках и синем халате, пригладила волосы. – А что за мужчина?
– На Збигнева Цыбульского похож.
– На кого?
– Ну, фильм «Девушка из банка» смотрели?
– Нет.
– Жаль. Хорошая картина. Польская.
– Ой! – Заведующая поправила очки и улыбнулась. – Вспомнила! Вера, продавщица наша, как-то говорила… Про мужчину, который на польского артиста похож. Я сейчас позову… Вера! Вера!
Зашедшая в подсобку продавщица – бойкая большегрудая особа лет двадцати пяти – тот час же закивала:
– Да-да. Заходил. На артиста похож, ну, этого… из кино… недавно показывали. Я этого мужчину в городе иногда вижу.
– Артиста?
– Да не артиста! Того, кто про автолавку спрашивал – ходит ли в Валую. Конфетами интересовался, потом купил. Ну, эти, «Лимончики». Они, когда свежие, вкусные…
– Так что насчет автолавки?
– Еще спросил, кто хоть там, в Валуе, конфеты такие ест. Ну, «Лимончики» эти… – Вера шмыгнула носом. – Ну, мы по очереди ездим. А конфеты все берут, особенно ребятня. Есть там двое…
«Лимончики» – ребятня – фантики в Возгрине, в усадьбе – о них говорил Ревякин… И – кружковод Анатолий Резников…
Ох, чувствовал Владимир Андреевич – при делах кружковод, при делах, пусть пока и неизвестно, каким именно образом. Пусть пока нет практически никаких доказательств, пусть догадки одни, но догадки правильные: именно через кружковода можно выйти на убийцу или даже – на убийц.
Тепло! Тепло! Горячо даже! Хоть Резникова пока что нет, но ничего, подождем… То-то ему сюрприз будет!
Еще бы Марина поскорее в себя пришла… А пока неплохо бы съездить в Валую. Поискать любителей конфет.
– В Валую? – Усатый дежурный сдвинул на затылок фуражку и удивленно моргнул. – Так туда Ревякин только что выехал. И «Скорая». Парня там раненого нашли. Говорят, огнестрел. Охотники, наверное…
Хорошо, под рукой служебный газик! Через полчаса Алтуфьев уже был в Валуе. Высунувшись из машины у автобусной остановки, спросил какого-то козопаса-дедка с посохом-палкой:
– А «Скорая»-то…
– А вона! – Дедок охотно указал палкой. – У старой фермы стоит. А там, дальше, застреленный!
– Застреленный?
– Ну, раненый… Я его тут ранее видел с одним…
– А с кем?
– Мужик такой, не наш. Чернявый, одет… как из начальства.
Когда следователь добрался до старой фермы, раненого уже переносили в «Скорую» – фургончик на базе четырехсотого «Москвича» с рейчатым кузовом.
– Андрей, фельдшер сказал: парень молодой, выживет. – Пояснив, Ревякин стрельнул сигаретку и с наслаждением закурил, выпустил дым, этак хитровато прищурился.
– Кстати, личность установили…
– Ну-ну?
– Дмитрий Евсюков – Дылда. И огнестрел там серьезный. Точно не охотничье ружье! Варфоломеича звать надо.
– А гильза?
– Ищем. Теркин уже весь лес облазил. Андрей говорит, пуля навылет прошла… Если повезет, найдем и пулю! Хотя да, лес… Можно сказать, чаща! А протокол осмотра я уже составил. Найдем гильзу – впишем.
Носилки с раненым осторожно погрузили в фургон.
– Допрашивать пока нельзя, – предупредил фельдшер, растрепанный парень лет тридцати в грязновато-белом халате. – В отделение повезем. Там, если что, Валентина Кирилловна выходит…
Докурив, Алтуфьев с Ревякиным присоединились к Теркину.
– Вон оттуда стрелял, с тропинки, – выпрямившись, показал техник-криминалист. – Судя по положению тела, гильза должна быть вон там, где муравейник. А пуля – может, где-то в сосне, в стволе. Если в сосне – найдем, а ежели мимо – вряд ли… Сами видите – лес.
Не повезло – не нашли ни того, ни другого. Оставалось уповать на потерпевшего… и свидетелей. Ну, мало ли кто-то что-то видел? Или, по крайней мере, выстрел слыхал…
– Да есть тут один пацан, во-он у фермы трется, любопытный, ага! – Игнат показал рукой. – Я с ним переговорил уже, но хочешь – поспрашивай еще. Эй, парень! Подойди-ка!
– Звали? – Парнишка быстренько подбежал – шустрый такой. Чуть лопоухий, со светлой челкой и круглым деревенским лицом, он был одет в старые треники и давно выцветшую, когда-то голубую майку.
– Звал, звал, – улыбнулся следователь. – Давай-ка отойдем вон на тропку. Ты у нас кто?
– Я-то? Кузякин Гена. Пятый… В шестой перешел. – Мальчишка похлопал глазами. – Но меня уже во-он тот дяденька допрашивал.
– А мы с тобой просто поговорим, – еще шире растянул губы Алтуфьев. – Конфеты «Лимончики» любишь?
– Ага. – Кивнув, Кузякин посмотрел на следователя с некоторым недоумением: при чем тут конфеты, интересно знать?
– В Возгрине, в усадьбе, когда был? – неожиданно строго поинтересовался Владимир Андреевич. – Ну?
– Да мы там ничего такого не делали… – испуганно заканючил Генка. – Картонки только взяли… крышу покрыть.
Боясь спугнуть удачу, Алтуфьев покусал губы – все же он вышел на верный путь.
– Так-так… Кто – «мы» и что за картонки?
– Я и ленинградский Мишка, он к тетке приезжает… приезжал – уехал уже, даже не попрощался, змей… А ведь книжки вместе читали – про индейцев! А картонкой мы крышу в будке покрыли… вон она, будка-то. – Парнишка показал рукой. – А только картонок там нет. Оторвал кто-то! И кому только понадобились?
– Так что за картонки? – осмотрев «будку», терпеливо переспросил Владимир Андреевич.
– Ну, такие… навроде холстины…
– Значит, холсты? Нарисовано что-нибудь было?
– Да черт-те что! Мазня какая-то… Мы и не присматривались, там, в подполе, много всякого хлама сложено…
– В подполе?
– Ну, там, в усадьбе, Мишка потайной подпол нашел. Там картина – индейцы, Мишка сказал – неправильные… А один показывает… ну, вниз – на подпол этот… Ой, дяденька… непонятно говорю, да?
– Да нет, вполне понятно. А дружок твой, говоришь, уехал?
– Ага.
– А проводи-ка, покажи, у кого жил.
Про Дылду Генка Кузякин толком не вспомнил – на эту тему Ревякин с ним говорил. Ну да, видел в городе этого парня, но так, мельком, и, как зовут, не знал. А чужих вообще в деревне не встречал, правда, и сам приезжал не так чтобы часто. Такие вот дела.
К вящей радости Алтуфьева и всех прочих, Дылда пришел в себя уже на следующее утро, а после обеда и. о. главврача Валентина Кирилловна разрешила с ним поговорить, правда недолго.
И разговор – пусть даже пока что такой вот, короткий, – неожиданно вышел весьма интересный.
Во-первых, Евсюков сразу назвал того, кто в него стрелял:
– Толик это, фамилию не знаю… Вроде бы в Доме пионеров работает…
Надо сказать, лежащий на койке раненый выглядел вполне бодрячком – лекарства подействовали, а скорее, ненависть к этому самому Толику, несостоявшемуся убийце! И ненависть эту Алтуфьев почувствовал сразу, на этом и решил сыграть.
– А этот Толик с Тамарой Марусевич шуры-муры не крутил?
– Конечно, крутил! – мстительно улыбнулся Дылда. – Они после танцев ругались – я видел!
– Так-так… А что конкретно видел?
– Да толком-то ничего. – Похоже, Евсюков все же решил быть поосторожнее. – Только потом Тамарку мертвой нашли. Весь город знает. А я… я у Толика бусы Тамаркины видел!
– Откуда знаешь, что Тамаркины?
– Ну, желтенькие такие… янтарь, я их у нее на танцах видал.
Хитрил Евсюков, недоговаривал и явно что-то скрывал…
– А что вы делали в Возгрине, в усадьбе? – Владимир Андреевич решил зайти с другого бока.
– В Возгрине? А! Так там Толик клад какой-то искал. Меня к себе в помощники нанял. Я и согласился. Ну а что, кому сейчас деньги не нужны?
– Так нашел Толик клад-то?
– Как видно, нашел. – Евсюков с ненавистью скрипнул зубами. – Раз от меня решил отделаться! Понятно, чтобы, стало быть, не делиться, не платить…
– И много обещал?
– Ну… обещал…
– А женщин из музея ты на усадьбе не видел?
– Говорю же, я там и не был! Толик меня с собой в усадьбу не брал – таился.
– А в Валуе что делали?
– Так это… Я Толика ждал, а потом он… ну, у пацанов каких-то что-то выспрашивал. Я не вникал… Потом пошли к остановке. И тут он в меня – из «вальтера»! Видать, больше не нужен стал…
– Из «вальтера»? – удивленно переспросил следователь. – А может, это «наган» был или «ТТ»?
Евсюков с презрением прищурился:
– Слушай, начальник… Я, по-твоему, совсем дурак? «Вальтер» от «нагана» не отличу? Да тут таких «вальтеров» по лесам с войны еще… Ну, видно же – ствол торчит из кожуха… Да не знаю я, что Толик искал, не видел. Говорю же, сокровища! Из-за них и… Ух, гадина! Знать бы раньше, давно бы в милицию сдал.
– Значит, «вальтера» ты у него раньше не видел?
– Да говорю же – не знал! Ой… устал я чего-то… устал…
В палату вошла Валентина, сделав знак рукой, чтобы заканчивали. За ее спиной вдруг замаячил парнишка – Коля, сынок… Любопытствуя, мальчик заглянул в дверь… и резко отпрянул. Правда, никто этого не заметил – ни следователь Алтуфьев, ни докторша… ни Дылда. Тот вообще уже закрыл глаза, давая понять, что на сегодня разговор окончен.
– Мам, я ключи забыл… – уже в коридоре произнес Коля.
– Господи! – Валентина всплеснула руками. – Вот ведь раззява! Обед на плитке – разогреешь. Там котлеты. И суп. Суп чтоб съел, я проверю!
Парнишка склонил голову:
– Мам… а я это… А дядя Игнат к нам сегодня зайдет?
– Сегодня – вряд ли, – неожиданно отозвался Алтуфьев. – Сегодня у него работы много.
* * *
Вернувшись в отделение, Алтуфьев вплотную занялся Резниковым. Разложив на столе листочки бумаги, выписал, систематизировал все, что уже знал о кружководе.
Бусы! Дылда… Тамара Марусевич? Усадьба. Холсты? «Вальтер»… Резников и Дылда… Резников и Профессор… Резников и бусы…
Заново передопрошенный несовершеннолетний Симаков Павел припомнил, что, когда он повстречал Резникова («дяденьку из Дома пионеров»), тот вроде как уже выходил со двора Коськовых… А завидев Пашку, поздоровался и снова зашел, но уже как бы вместе. Может быть, специально для того, чтобы незаметно подбросить, а потом тут же «найти» янтарную бусину?
Может быть, и так…
Профессор Арнольд Отто Янович…
И Резников… Так куда ж он… А пожалуй, тут может помочь Игнат! Вдвоем-то всяко сподручнее законы нарушать!
Подумав так, Владимир Андреевич хитро улыбнулся, вышел из кабинета и решительно заглянул к Ревякину. Слава богу, инспектор оказался у себя и вовсю толковал с тем самым парнишкой, Колей, сынишкой докторши Валентины.
– Володь, помнишь, я про нападение на Колю рассказывал? – Игнат вскинул глаза. – Ну, у Сярг-озера, на болоте, так в деле есть.
– Ну-ну? – насторожился следователь.
– Так Коля нападавшего-то узнал – сегодня в палате увидел. Случайно.
– Евсюков?! – Взяв свободный стул, Владимир Андреевич присел рядом с мальчиком. – Что ж ты, Коля, сразу-то не сказал?
Парнишка опустил голову и покраснел:
– Я это… Я дядю Игнату хотел. Вот пришел…
– Молодец! – похвалил Алтуфьев. – А это точно он? Ну, тот дядька, что на кровати?
– Да он! – Коля вскинул голову и сверкнул глазами. – Я его рожу на всю жизнь запомнил! Гнался за мной, фотик отобрал, а меня – в болото! Если б не Лиина-эстонка, не знаю, как бы и выбрался!
– Спасибо, Коля. – Пожав мальчику руку, Владимир Андреевич поднялся со стула. – Ты это все на очной ставке повторить сможешь? Ну, прямо в лицо.
– Да знаю я, что такое очная ставка! Читал. – Махнув рукой, парнишка тряхнул челкой. – Конечно, смогу! Что я его, боюсь, что ли? Пусть он меня теперь боится.
– Вот это молодец! Вот это правильно!
Простившись с отважным школьником, приятели расслабленно закурили. По радио передавали какой-то телеспектакль. По Гоголю, что ли… Ну да, «Ревизор»!
– До старой школы прогуляемся? – быстро предложил Алтуфьев. – И еще кое-куда. Нет-нет, без мотоцикла и без машины. Светиться не будем…
– Как скажешь, – взяв со стола потертую кожаную папку, усмехнулся Ревякин. – Ты же следователь, тебе виднее.
В старой школе уже никого не было. Конюх, он же и сторож, дядя Федя Шалькин пояснил, что экспедиция уже уехала.
– Ишшо третьего дня! Вечером, к ночи ближе… Ну, чтоб скорее домой поспеть. Вещички в грузовик покидали и съехали.
– Вот этого не видали? – Ревякин вытащил из папки фотографию Резникова, зернистую, увеличенную – уж какая нашлась. Вернее, как смогли переснять с того снимка Жени Колесниковой.
– Не, не видал… Постой-ка! – Шалькин прищурился и все же узнал. – Так это ж Толик, из Дома пионеров. К профессору как-то заходил пару раз. Но в тот раз не было.
– А профессор?
– А профессор с бумагами каким-то задержался. У него же своя машина, шофер.
– Так, получается, ближе к утру уехали? – уточнил Алтуфьев.
– Ну да, ближе к утру. Часа, наверное, четыре было, может, полпятого – светало уже. – Припомнив, конюх неожиданно улыбнулся. – Я ведь их и провожал. Профессор еще со мной попрощался – за руку. До свидания, говорит, Федор, спасибо за работу. Вот ведь поди ж ты – профессор, а простого человека жалует. На остановке вон кого-то подобрал…
– На остановке? На какой? – на это раз вопрос задал опер.
Пожав плечами, Шалькин показал рукой:
– Да эвон, в конце улицы… За Домом пионеров уже.
– Так, если они в Ленинград и дальше, к себе в Эстонию, как-то не с руки получается… – негромко протянул Игнат. – Выходит, профессор специально к остановке подъехал кого-то взять?
– А выходит, так. – Конюх согласно кивнул и попросил угостить папироской.
– У меня «Памир», – вытащив портсигар, честно предупредил Владимир Андреевич.
Федор махнул рукой:
– А ниче! «Памир» дак «Памир» – у меня все одно папиросы кончились, а магазин далеко.
Простившись со сторожем, приятели спустились с пригорка и направились в сторону улицы Советской. Там, у поворота, в одном из двухэтажных деревянных домов квартировал кружковод Анатолий Иванович Резников.
– А мы к Резникову, что ли, идем? – догадался инспектор. – Так его же нет. И спросить не у кого – соседи-то, наверное, на работе.
– А нам, Игнат, соседи-то пока что и не нужны.
С хитрым прищуром Алтуфьев огляделся вокруг и, решительно толкнув дверь, направился на второй этаж. Еще и громко этак спросил:
– Эй! Есть кто дома? Похоже, что нет никого, Игнат… – Понизив голос до шепота, следователь обернулся. – Замочек сможешь открыть?
– Этот-то? Да на раз! – Хмыкнув, Ревякин вытащил из папки обычную канцелярскую скрепку. Повозился секунд десять с замком…
– Прошу! Я так понимаю, мы нынче без санкции.
– Так это и не обыск! Просто вот… поглядим.
Квартира Резникова не то чтобы носила следы поспешного бегства, но было все-таки видно, что человек собрался куда-то далеко, и не на один день. Распахнутые дверцы шкафа, отсутствие предметов одежды и документов.
– Гляди-ка, и с керогаза керосин слил, – вышел из кухни Ревякин. – Ну, точно на рыбалку рванул.
– А вот и не на рыбалку! – Следователь кивнул на спиннинг, одиноко притулившийся в уголке у двери. – Это он просто так всем сказал. А для правдоподобности еще и спиннинг у начальника своего, Говорова, попросил. Ладно, потом отдадим…
– Хитрый, – протянул опер.
Владимир Андреевич согласно кивнул:
– Все они тут хитрые. И профессор этот… Интересно, зачем он к остановке подъезжал? Зачем вообще было в ту сторону ехать? Чтобы потом возвращаться?
– Есть у меня там один человечек, – что-то вспомнив, вдруг протянул Игнат. – Одна бабушка-старушка, еще при Александре Третьем родилась… У нее цейсовский бинокль, немереное любопытство, бессонница и куча свободного времени.
– А! – Спускаясь по лестнице, Алтуфьев радостно потер руки. – Так я ее знаю. Ну, заочно… как-то по делу проходила свидетелем. Как раз с биноклем, ага… Думаешь, кого-то могла разглядеть?
– А что гадать? Зайдем! Чем черт не шутит?
– …когда Бог спит, – хмыкнув, продолжил поговорку следователь.
Старушка с биноклем – гражданка Каштанкина, одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, уроженка города Ревель, Эстляндской губернии, беспартийная, вдова – оказалась дома и незваным гостям обрадовалась!
– А, товарищ старший лейтенант! Давненько, давненько не заглядывали! Об участковом уже и не говорю. А между прочим, нехристи малолетние опять всю остановку изрисовали! Почти каждый вечер костер там жгут. Котька Елисеев, Вовка Ворочкин и этот еще с ними, малой… Сорокин!
– Здравствуйте, Ираида Степановна! – расплылся в улыбке Ревякин. – А я уж теперь капитан.
– Да ну? Мои поздравления! Это что ж, штабс-капитан, если по-старому… Пустой погон!
– Не, Ираида Степановна. Нынче не пустой – нынче четыре звездочки!
– Ну, красиво, чего уж! Да вы проходите, не стойте. К столу! Сейчас и чайку… Ах, когда я была в десятом году в Париже, там давали такое представление в Гранд-опера! Да вы садитесь…
Ираида Степановна – сухонькая юркая старушка – была одета вполне модно и почти по-современному: синий спортивный костюм с эмблемой «Динамо», а поверх него – красный мохеровый халат.
– Садитесь, садитесь… Вот чай… Я его со смородиновым листом! Помнится, точно такой же заваривала моя старшая сестра Агнесса на день тезоименитства государя императора Александра Александровича… Впрочем, нет – уже был Николай Александрович, который Николай Кровавый. Знаете, и ведь за дело прозвали!
Усевшись за стол, гости украдкой переглянулись: похоже, бабушку они навестили зря… Хотя раз уж явились…
Поставив чашку, Игнат снова заулыбался и начал задавать вопросы. Вскоре к нему примкнул и Алтуфьев – вот чай только допил. И в самом деле вкусный. Такой и впрямь только на тезоименитства государей императоров подавать!
Гражданка Каштанкина отвечала на вопросы охотно, правда, не все помнила и кое-что уже не слишком могла сообразить.
– Да, в пять утра я уже не сплю, молодые люди. Иногда и раньше встаю. Ну, как развиднеется. Ложусь-то рано, да и не спится, бывает. Что? Автомашина? Легковая? «Москвич», хм… Я в марках-то нынешних не разбираюсь. Раньше вот, помнится, был «Руссо-Балт»… и еще «Илья Муромец»! Хотя нет, «Илья Муромец» – это аэроплан. А какой он огромный! Мы как-то были в Гатчине, на летном поле… Кажется, в шестнадцатом году… или уже в семнадцатом, не помню. Помню, что было лето. Так вот… А? Что? Автомашина… Да-да, была какая-то, легковая… Светлая такая, блестящая… Точнее цвет не скажу – на рассвете-то все одинаковым кажется. Но автомашина была, да… Говорю же, легковая. Красивенькая такая, ага… Что интересно – подъехала к остановке, кто-то в нее сел, и она сразу же развернулась, уехала. Мне это каким-то подозрительным показалось. Ну зачем за остановкой прятаться? Тем более в такую рань… Что за человек? Да рассматривала – только мельком, слишком уж шустрый. Да на вашей карточке ничего толком не разберешь! Мелко как-то все… Ну, чем-то похож, да… На артиста? А знаете, да! Мне еще тогда показалось, что похож. Я же в кинематограф хожу, а как же! В последнее время, правда, редко… Даже премьеру смотрела, в мае, кажется. «Женитьба Бальзаминова» называется. Не видели? Нет? Жаль, жаль. Такая картина чудесная! Обязательно посмотрите, вам понравится. А? Что? Ах да, да, да похож на какого-то актера. Похож… Как зовут актера, не помню. Но картину видела, кажется, какой-то детектив. Ограбления, убийства – я все это не очень жалую, но смотрела, да. Похож… Этот с рюкзаком был. И с этим еще… такая большая папка. Художники берут на пленэр. Нет-нет, молодые люди, не путаю! Моя старшая сестра, Агнесса, когда-то рисовала. И даже была знакома с самим Серовым. Серов – это художник. Ах, мы жили тогда не здесь, в Петербурге…
* * *
Под крылом самолета показалась какая-то широкая река, сверкающая на солнце. Дунай!
Надев темные очки, Анатолий подозвал стюардессу:
– Простите, можно еще вина? Того, красного…
– Прошу прошения, товарищ, – снимая прикрепленный на подлокотнике кресла столик, улыбнулась аэрофлотовская красавица, – боюсь, не успеете – скоро будет посадка.
– Уже? Вот это здорово!
Рядом, в кресле, проснулся профессор Арнольд. Протянув стюардессе плед, искоса глянул на Толика и скептически хмыкнул:
– Так вы что же думаете, коли мы не на реактивном, так сто лет лететь будем?
Резников ничего не ответил, лишь спрятал усмешку да поправил очки.
– Уважаемые пассажиры, прошу вас пристегнуть страховочные ремни. Наш самолет «Ил-18» начинает посадку в аэропорт города Будапешта.
Утробно завыли турбовинтовые двигатели, потом вдруг сделалось тише, самолет накренился на левое крыло, потом на правое, выпрямился и медленно пошел на снижение.
Заложило уши… Лайнер дернулся, выпуская шасси. В иллюминаторах заскользили деревья. И вот уже колеса коснулись бетонки аэродрома.
На таможне никаких вопросов не возникло – все же соцстрана. Да и таможенники говорили по-русски.
– Что везете? Вот в этом пакете что? Детские рисунки? Фотографии? А можете развернуть? Спасибо. Действительно, красиво! Ах, для выставки на конгрессе? Слышали, слышали… Что же вы сразу не сказали? Счастливого пути!
* * *
Черный «Мерседес-Бенц» W110 Fintail («Плавник»), сверкающий лаком и хромом, несся по шоссе со скоростью сто сорок километров в час. Уже позади Дьер, до Будапешта осталось не так уж и много. А там…
Правда, на границе пришлось постоять, понервничать… Еще бы! Мадьяр-пограничник – высокий, тощий, как шпала, и самого сурового вида – так дотошно рассматривал австрийский паспорт, аж прищурился:
– Герр Карл Вебер? Бизнесмен?
– Да-да, бизнесмен из Вены.
– Цель поездки?
– У меня туристский бизнес. Понимаете? Туризм!
Вряд ли этот суровый мадьяр так уж плохо понимал по-немецки, этот язык в Венгрии традиционно знали многие, да почти все – память о некогда могучей империи, презрительно называемой «левыми» – «лоскутной». Ну а какая империя не «лоскутная»? Вот и Австро-Венгрия была… Кроме Австрии с Венгрией, так сказать, основы имперского величия, еще и Чехия, Словакия, Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина – та еще пороховая бочка, что нынче под властью Тито.
– Хорошая машина, – оценил пограничник.
Зачем он это сказал? И почему он так смотрит? Так пристально, так подозрительно… Словно знает, что этот лощеный моложавый господин в белом летнем костюме никакой не Карл Вебер, а Курт Брюкнер, бывший оберштурмбаннфюрер СС, нацистский преступник, разыскиваемый до сих пор!
Тогда, в сорок пятом, повезло – удалось бежать из разбомбленного англичанами Дрездена, где, казалось, и дома-то целого не осталось! Правда, жену разыскал… зря, наверное. Но тогда казалось – так надо. Все же семья – хоть что-то. Семья, хм… А сейчас вот жена подала на развод и уже почти отсудила дом в пригороде Вены! Еще и дочь собралась замуж за какого-то, прости господи, битника! В рваном свитере, с длинными сальными волосами. Студент, м-м! Тоже небось захотят денег… А что он, герр Карл Вебер, их печатает, что ли?
– Машину в кредит покупали?
Вот ведь пристал!
– О да, в кредит. – Герр Вебер (бывший нацист Курт Брюкнер) поспешно натянул на лицо самую радушную улыбку. Тем более здесь-то уж он не врал – «Мерседес» и впрямь был куплен в кредит пустить пыль в глаза соседу-еврею! Ну, не на старом же «Опеле» пыль пускать! Сосед что-то взял моду ставить свой «Бьюик» на то место, где обычно парковался Вебер. А при встрече так нагло всегда улыбался! Еврей… Эх, был бы рейх, вылетел бы ты в трубу… в буквальном смысле слова! Но проиграли, увы… Авто же у соседа ничего себе – вишневый «Бьюик Скайларк», спортивный, с белой крышей, хвастаться можно! Впрочем, и «Мерседес»…
– Хорошая машина… – снова заговорил мадьяр. – Интересные такие «плавники»…
– Да, не «Кадиллак». – Карл согласно кивнул, так и не «снимая» улыбки. – Но авто приличное, вы правы.
– У нас таких мало пока…
Вполне искренне вздохнув, пограничник тут же спохватился и, напустив важный вид, вернул документы:
– Счастливого пути, герр Вебер! Добро пожаловать в Венгрию.
И вот уже позади Дьер, Будапешт совсем скоро. Карл – да, имя Курт уже давно и прочно забыто! – покрутил ручки радиоприемника… Поморщился – на всех волнах передавали то «Битлз», то еще хуже – «Роллинг Стоунз». Эти молодежные исполнители настолько навязли в ушах, что их знал даже совсем не увлекающийся музыкой Вебер.
Хоть бы какой джаз… О! «Лили Марлен» – Марлен Дитрих! То, что надо. И оптимистично и память будит.
Vor der KaserneVor dem grossen Tor, —
фальшиво напел Вебер.
Возле казармы, в свете фонарякружатся попарно листья сентября,Ах, как давно у этих стеня сам стоял,стоял и ждалтебя, Лили Марлен,тебя, Лили Марлен.
Хотя… память будить лучше не надо. И так рад, что ушел. Только вот с деньгами, увы, дела фирмы шли, прямо сказать, не очень. Взятый на развитие дела кредит прогорел, партнер обманул… Еще и жена на развод подала…
Если бы не Эльза, так хоть вешайся… или снова куда-нибудь беги, скрывайся от кредиторов!
Эльза, Эльза… Красивая юная чертовка, работала на бензоколонке неподалеку от дома Карла. Стройная брюнетка с серыми чувственными глазами и упругой грудью, она просто «вынюхивала» состоятельных мужчин. Таким вот состоятельным казался и герр Вебер. О, он умел казаться!
Время пощадило Курта. Разменяв шестой десяток, он лишь слегка обрюзг и совершенно не облысел, одни лишь виски поседели. Он еще мог нравиться женщинам… и даже таким юным, как Эльза! Впрочем, насчет Эльзы Вебер не обольщался – тут иной, денежный интерес.
Ах, какие юбочки носила чертовка Эльза! Такие, что… все равно, что их нет. И еще – не очень жаловала бюстгальтеры…
Вои и попал герр Вебер! Спекся!
Ну а что? Почему бы и нет? Пока имелись хоть какие-то средства, можно было пустить пыль в глаза. Сводить девушку в приличный ресторан, в загородный мотель… А уж потом всю «культурную» инициативу полностью перехватила Эльза. Юная любовница когда-то училась в университете, правда бросила, точнее, отчислили за прогулы. А ведь могла бы стать специалистом по мировой художественной культуре и философии! Впрочем, философия и культура от девушки и так никуда не делись.
– Вебер? Ха-ха! Был такой философ – занудный, как черт!
– Разве черт занудный?
– Еще как!
Именно Эльза как-то затащила Карла на выставку импрессионистов. Герр Вебер вообще к искусству был равнодушен, а к подобному – тем более… Как сказали бы в рейхе, «дегенеративно-упадочнический стиль»…
Эльза восхищалась, мало – требовала того же и от своего прижимистого любовника.
– Вот смотри – Писсарро! Тебе как? А вот Сера… Пуантилизм, супер!
– Евреи, наверное, рисовали…
– Сам ты еврей, Карл! Это французы. А это вообще русский – Ко-ро-вин. О! Давай купим каталог?
– Каталог? Хо! Ну и цена, однако!
Карлу вдруг показалось, что все это он уже где-то видел – эти размытые линии, точки, краски… словно бы нарисованные нетвердой детской рукой. Но Эльза права: если присмотреться – красиво! Интересно, сколько все это стоит?
– Немереных денег! – Юная любовница расхохоталась прямо в лицо. – Даже у тебя таких нет, мой дорогой Карл! Что ты так смотришь? Коровин понравился? Это вот называется «Париж. Сен-Дени»…
Вебера словно ударило молнией!
Черт возьми! Да ведь почти точно такая же…
Россия… Партизаны… Заброшенная усадьба… Тайник… И эта вот мазня… Мазня?
– Что ж, милая… Пожалуй, мы купим каталог.
– Спасибо, Карл! Честно говоря, не ожидала.
Герр Вебер нетерпеливо глянул каталог в маленькой квартирке Эльзы. Пока девчонка принимала душ, достал бокалы, откупорил бутылку вина и листал, листал, присматривался к ценам… И – нашел-таки! Увидел!
Те самые картины, что числились утерянными: «Графская усадьба», «Париж. Сен-Мартен» или «Ворота Сен-Мартен ночью».
Разглядев цифры с шестью нулями – цена в английских фунтах! – Карл едва не уронил бокал.
Эх, черт, ну вот, судьба же! Злодейка-судьба… Ну, что мешало взять эти холсты с собой тогда, в сорок третьем? Но… взял бы – и что? Дегенеративное искусство – никуда бы эти картины не прияли, так и затерялись бы, сгинули…
А вот сейчас все же есть какие-то шансы! И даже очень неплохие, если хорошенько подумать. Правда, усадьба могла сгореть, или картины могли найти… Хотя нет – если нашли бы, давно бы стало известно и отразилось бы во всех каталогах! Значит, не нашли… Эх, только бы усадьба не сгорела! А так… Тем более и старый знакомый в СССР был…
Первым делом герр Вебер послал открытку старому своему знакомцу – профессору Арнольду в Дерпт, вернее сказать, в Тарту. Осторожничал – специально поехал в ФРГ, все равно нужно было по делам в Мюнхен, и там зашел на почту. Подписался прежним своим именем – Карл Брюкнер, при этом ничуть не смущался – мало ли на свете Карлов Брюкнеров? Только вот герр профессор хорошо знал, что это за Карл… Связывали нынешнего «товарища Арнольда» с СС и гестапо кое-какие прежние делишки. Узнай о них коммунисты, давно бы прислонили профессора к стенке!
Не дождавшись ответа, Вебер вновь поехал в Мюнхен, позвонил в университет, в Тарту… Телефон найти не проблема. Когда подняли трубку, вежливо извинился и сказал, что ошибся номером. По-немецки и на ломаном русском, вспомнил-таки!
А примерно через неделю пришла открытка… Из Риги! Понятно – заволновался профессор! Поначалу хотел отсидеться – не вышло, а потом и вовсе пришлось согласиться на встречу.
Они встретились зимой в Риге: герр Вебер купил морской тур Гамбург – Рига – Таллин – Ленинград.
Как условились, уселись в кафе на улице Яуни Йела. Узнали друг друга сразу – за двадцать лет оба не очень-то изменились.
Все же не за красивые глаза присвоили Курту звание оберштурмбаннфюрера СС! И не только за грязную работу. Просто герр Брюкнер неплохо разбирался в людях. Вот и сейчас понимал, профессору Арнольду страшно, очень страшно, и этот страх может заставить его натворить немало глупостей. А потом – страх надо было убрать. Использовать и убрать. Мало того, заменить истинной заинтересованностью.