– А потому что женщина постучалась: мол, то да се, плохо, дай, дяденька, в «Скорую» позвонить.

– Вот стерва, – буркнул Саныч.

Сорокин поднял палец: тихо! Издалека послышался шум мотора, судя по звуку – полуторка. Милиционеры отошли в тень, на обочине остались орудовцы и мотоцикл. Деловитое рычание приближалось, вот уже замелькали из-за моросящего дождя подслеповатые фары. Сорокин вскинул руку, глянул на часы, кивнул: по времени, с учетом расстояния и скорости передвижения, это они.

Один орудовец двинулся, поднял жезл.

– Куда поперся? – зло шипел Сорокин. – Я же предупредил! Назад, дурак…

Орудовец, свистнув, взмахнул жезлом – и по-хозяйски вышел на проезжую часть. Мирно ехавшая полуторка вдруг прибавила ходу, вильнула в его сторону – Акимов не выдержал, зажмурился на мгновение – вот и все, вылетит сейчас к кювету темное, искореженное, мокро и мертво блестящее. Но, открыв глаза, увидел, что орудовец, цел-целехонек, поднимается на ноги и достает оружие. Грянул выстрел, второй. Неожиданно и из кабины полуторки плюнул огнем ствол – раз, другой, третий.

Сорокин, матюкнувшись, вскинул «парабеллум», подождал какое-то время, спустил курок – полуторка, только что следовавшая прямо, вдруг круто вывернула, скрежетнула жестью по столбу освещения и повисла над обочиной. Некоторое время беспомощно крутились в воздухе задние колеса, ревел мотор, вырывался выхлоп из трубы – потом машина клюнула мордой в кювет.

Когда милиционеры подоспели, один орудовец еще трещал кустами где-то в темном лесу, второй, забравшись на подножку, наполовину ушедшую в жижу, целился в кого-то в кузове.

– Дела, товарищ капитан, – подал он голос, – даже, как молодежь говорит, буза. А ты, родной, вылезай, только тихонько, без чуди. Давай, давай ручонку сюда.

– Ты с кем там сюсюкаешься? – спросил Сорокин с подозрением.

– Да вот. – Продолжая целиться, инспектор вытащил за руку лопоухого пацана в огромном картузе. Размазывая по физиономии грязь и юшку, тараща огромные глаза, он плаксиво приговаривал:

– Не я это, дяденьки, я ничего не делал, не я, не я!

– А кто? – зловеще-ласково спросил орудовец, крепко перехватывая его за грязное ухо и с наслаждением выворачивая. Тот взвыл.

– Маслов, пащенок, – процедил сквозь зубы Акимов, – блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются…

Из лесу послышались шаги, появился второй орудовец, тяжело, устало ступая, махнул рукой:

– Убег, гадюка. Как будто в темноте видит. Что там?

Ему не ответили, молчание висело липкое, холодное, как поганая морось, сыпавшая с небес. На водительском сиденье, упершись лбом в руль, сидел черноволосый пацан, из пробитого затылка сочилась кровь.

– Хорошо стреляете, товарищ капитан, – зачем-то сказал один из орудовцев.

– Я по колесам стрелял, – глухо отозвался Сорокин, – вызывайте кран да «Скорую». Как скверно-то вышло…

В кузове обнаружились все похищенные ящики – пять со сгущенкой, восемь с маслом.

В глаза Сергею бросились руки убитого: крупные, красивые, с заостренными концами пальцев. Он спросил Витьку Маслова, икающего со страху:

– Стрелял кто, он?

– Н-нет, К-козырь, – с детской готовностью доложил тот.

– Кто такой Козырь?

– Который в бабу переодевался, к сторожу стучал… Сергей Палыч, я же не виноват, я же не знал! Матвей что говорил: ящики перетащим – и всего делов…

И пошел по кругу снова, его никто не останавливал, лишь Остапчук, достав платок, приказал высморкаться.

Сергей, заглянув за спину убитого, присвистнул: на спинке сиденья валялся цветастый женский шарф, на полу под ногами – безжалостно попранный и ужасно красивый плащ-дождевик, переливавшийся в тусклом свете фонариков всеми оттенками свежего лимона.

– Что? – отрывисто спросил Сорокин.

– Плащ Найденовой, Николай Николаевич.

– Уверен? – уточнил начальник.

– К гадалке не ходи.

– Скверно, скверно… хотя… А ну-ка, голубь мой Витька, пройдем-ка с нами.

* * *

Точно замечено, что чепуха полная творится на свете: только что-то проясняется – моментом запутывается еще больше.

Пропал Ворона. Все вещи на месте, никому ничего не сказал, у мастера не отпрашивался, как выходил из общаги – никто не видел и не слышал.

Колька ходил мрачнее тучи: полный самых нехороших ощущений. И снова, получается, он, Пожарский, крайний, снова виноват… Кто знает, где теперь Воронин?

И сколько он ни пытался уговаривать свою совесть заткнуться, ссылаясь на то, что не мог он, Колька, ничего сделать. Так-таки не мог? Не мог сообщить о том, что товарищ по ремесленному предлагает налет на продбазу? Недосуг было просигналить, что у него полон карман патронов?

«Все, что я мог – сделал, – стиснув зубы, убеждал он сам себя, – я предупредил Тамару, с ящиками помог, спас от ревизии. Герой, твою мать».

Простаивал «хаузер», сиротливо поблескивали покинутые, недоделанные заготовки – к Ворониной чести, их было всего ничего. Колька попробовал было предложить мастеру: давайте, мол, доделаю, но тот лишь отмахнулся, морщась и потирая живот. Никак снова язва, лучше держаться подальше от старика.

«Да в конце концов, какое мне дело? – психанул Колька, свирепо настраивая станок для очередного прохода. – Мальчик большой и бывалый, сам бы кумекал…»

Краем глаза он увидел знакомую фигуру – внутри все оборвалось. Вот именно сейчас появление Палыча, к тому же с такой смурной физией, ничего хорошего не сулило. Перекинувшись с мастером вполголоса, Акимов кивнул. Семен Ильич кликнул:

– Пожарский, поди на минутку.

Акимов протянул руку, Колька пожал.

– Пойдем, Николай, пошепчемся.

Они зашли за угол. Некоторое время курили молча. Видно было, что ночью Акимову спать не пришлось, а то и досталось: глаза красные, кругами обведенные, вчерашняя щетина и подворотничок серый.

– Случилось что, Сергей Палыч? – осторожно спросил Колька.

Акимов хмыкнул, недовольно осматривая папиросу:

– Мастер говорит, ты с Ворониным дружил, так?

– Не друзья, но пересекались. – И, не выдержав, спросил прямо: – Арестовали его?

– Убит он.

Два слова упали на голову, как дубинка, обмотанная одеялом, – мягко и насмерть. Колька не выдержал, отвернулся:

– Как это?

– Сидел за рулем автомобиля, на котором было совершено ограбление продбазы…

– В области? – глухо уточнил Колька. – Масло, сгущенка?

Акимов вздохнул:

– Я даже не сомневался, что ты знал. Эх, Николай, Николай…

Но Колька, уже заведенный разговором с собственной совестью, червяком неутихающим, налился желчью и черной злобой:

– Я, между прочим, не нянька и не стукач ваш. У меня своих болячек – выше крыши! Своими делами заниматься надо!

– …ну да, моя хата с краю. Нет, Николай, уж будь любезен послушать. Мне малоинтересно, что у тебя там за понятия – стукач ты мой или чей-то, важно другое: по твоей вине – в том числе по твоей, – произошло преступление.

– Это по моей? Не по вашей? – зло процедил Колька.

– И по моей. Оба виноваты. Я знал, кто он, ты знал, что он задумал, я легкомысленно решил, что он поумнел, а ты – что стучать западло. Так?

– А кто… он?

– Скажу так: сын врага народа, командарма…

– Не было такого командарма – Воронов!

– Много ты знаешь, образованный, – оборвал Палыч, – тонкости ему… фамилию поменяли, обычное дело. Неважно теперь.

Закурили еще. Колька упрямо смотрел в землю. Перед глазами прыгали Воронины ловкие пальцы, работающие споро и красиво, умные глаза, на дне которых – прорва, черная тоска и злоба… «Много несправедливости видел, не могу терпеть, не могу и не стану».

– Он стрелял? – спросил Колька.

– Нет, стрелял не он, а почему ты спрашиваешь?

Колька, глубоко вздохнув, мерно, не подбирая слов, пересказал историю и с дракой, и с ящиками Тамариными, и с предложением идти на дело. И о том, как ящики эвакуировали в дровницу, что сообразил первым Ворона; как звенели в его кармане патроны – тоже рассказал. Акимов слушал, отводя глаза, и Кольке почему-то казалось – нет, он был уверен, что Палыч до боли разочарован в нем.

«Ну и пусть, – с отчаянием думал он, – я не целковый, чтобы всем нравиться…»

Он закончил. Акимов молчал. Закурили по третьей.

– Патроны на «вальтер», значит, – повторил лейтенант, – интересное кино… Стало быть, ты отказался, они Маслова взяли.

– Кого?! Витьку?!

– Его. Так, тихо, без истерик. Этот жив, что ему сделается. В шоке только, плачет и по мордасам размазывает. Николай, припомни: точно никаких имен не называл Матвей? Мало ли.

Колька послушно подумал: нет, имен вроде бы… хотя стоп. Он отмотал в памяти разговор: «База продуктовая», «Треть тебе», «Втроем…», «Козырный». Вот оно, малюсенькая, чуть заметная, но заминка. Едва не проболтался тогда Матюха, совершенно очевидно на полуслове заткнулся.

Может, и ерунда, ну а вдруг?

– Сергей Палыч, я, может, ошибаюсь, но, кажется, он назвал кличку – Козырь.

– Ну Козырь, что Козырь, – устало, безразлично отозвался Акимов. В самом деле, смертельно устал лейтенант, еле голову держит. – Хотя спасибо, поищем все-таки. А ты, Николай, на будущее усвой, что недонесение о готовящемся преступлении – это тоже преступление, усек?

– Да уж понял, – кивнул угрюмо Колька и все-таки попытался оправдаться: – Так я ж не со зла, Сергей Палыч. Мало ли, сообщишь, а вдруг все не так на самом деле…

– Так ты сообщи, а разбираться-то не тебе. Ответ нам держать, случись что. Ладно, дружище, пошел я. Еле на ногах стою. Бывай.

Пожав ему руку, Акимов отправился к воротам, Колька долго смотрел ему вслед, тупо, по-бараньи, и внутри было черно и выжжено, больно-пребольно, и все равно свербело что-то, покою не давало.

И тут его осенило. Он бросился следом за опером и нагнал его уже на улице:

– Сергей Палыч, я что сказать-то хотел.

– Чего опять?

– Когда тогда тетку в кустах нашли, помните?

– Какую тетку?

– Ну ту, что обкраденная, у платформы. Помните? Я с обмундированием шел, а там…

– Ну?

– Я когда в центр ехал с утра, кажется, видел ее, тетку эту. И с ней другая была, они разговаривали…

– Кто с кем разговаривал? Толком говори.

Колька глубоко вздохнул, точно собираясь в воду прыгать. «Спокойно. Раз уж начал, заканчивай, сколько раз оставаться в виноватых?»

– На платформе я видел, как с теткой разговаривала другая, в форме военврача. Объяснила что-то ей, показала какие-то бумаги. Пришла электричка, и тетка, которая до того, совершенно понятно, собиралась ехать на этом поезде, не поехала…

– Тетка не поехала… – эхом повторил Акимов, но когда до его затуманенного мозга дошли первые крупицы информации, он немедленно проснулся: – В смысле – не поехала? Она куда пошла?

– В том-то и дело, – пояснил Колька, – пошла она вместе с этой военврачом вниз с платформы, и отправились они обратно к домам, через лесок. Ну, где все мы ходим, ясно?

– Ясно, ясно… вдвоем пошли, так?

– Да вот… был там еще беспалый, голубей кормил.

– Чего? – удивился Акимов.

– Голубей, говорю, кормил, – повторил Колька, – беспалый, то есть пальца указательного на правой руке не было, он левой крошки доставал и кидал… да, а потом, когда тетки с платформы пошли, он за ними увязался.

– С чего ты взял? Точно видел, что за ними?

– Ну а за кем же? Пять пятьдесят утра, он тоже электричку ждал и тоже передумал.

Акимов потрепал самого себя за уши, отхлестал по щекам, приободрился и спросил:

– Как выглядели они, можешь описать?

– Ну, узнать-то смогу, – заверил Колька, – а вот как выглядели… ну, военврач такая… прекрасная вся.

Акимов прямо-таки смертельно удивился, аж челюсть уронил:

– Какая-какая?!

– Прекрасная, – виновато повторил парень, – ну красивая, жуть. Маленькая. Глазища черные-пречерные, лицо белое, курчавая.

– Прекрасная, – криво усмехнувшись, повторил Акимов. – Ну а мужик?

– Ну, мужик как мужик, – пожал Колька плечами, – как-то не особо я смотрел на мужика-то. Такой отглаженный весь, белобрысый, значок парашютиста, ГТО, по-моему, первой ступени. Да, нос у него такой, уточкой, а глаза, как у татарина, узкие.

– Это как?

Колька пальцами растянул верхние веки:

– Вот так, чего не ясно?

– Не огрызайся, – машинально отругал Акимов. – Знаешь, Николай, спасибо. Тут есть над чем покумекать. Да, а с чего ты взял, что эта девка военврач?

– Так у нее на погонах как раз змеюка была и чашка.

– И ты так сразу разглядел? – с недоверием спросил Палыч.

– А чего там, – смутился парень, – заметная.

Акимов пожал ему руку, не сдержался, выдал легкого подзатыльника – и тотчас приобнял.

– Умница ты, Колька, хоть и дурак набитый. Спасибо. Только молчок, понял?

– Ну, понятное дело. Не маленький.

* * *

Капитан Сорокин умел много чего делать наверняка, не только стрелять. Поэтому, вместо того чтобы пороть горячку, поместил Витьку Маслова в уже знакомое ему помещение, снабженное решеткой, и оставил мариноваться до утра. Он и подчиненных отпустил, за ненадобностью, а сам завалился в кабинете, на составленных стульях, и прекрасным образом выспался. Это Акимов по дурости своей и чувствительности так и не смог глаз сомкнуть, а его начальник умел отключать все, в настоящее время ненужное.

Как пожилому уже, видавшему виды человеку, ему и жаль было Воронова, и, говоря по правде, если бы он знал, кто там, в машине, может, и не стал бы спускать курок. Однако произошло то, что произошло, а говоря сухо, без сантиментов: один из членов банды налетчиков застрелен при попытке к бегству. И, между прочим, при покушении на орудовца. И то, что от роду этому налетчику нет восемнадцати – не более чем ужасающий, но, по сути, ничего не меняющий факт.

Капитан глянул на часы: восемь утра. Как раз можно приступить.

Мальчишка Маслов спал сидя, скрючившись в три погибели, точно окуклившись.

Сорокин отпер камеру, потряс его за плечо:

– С добрым утром. Просыпайся.

Тот взмахнул своими распрекрасными ушами-лопухами, распахнул глаза, каждый размером с блюдце:

– А?

– Пойдем.

В кабинете он усадил Витьку лицом к окну – как по заказу, выглянуло пусть и холодное, но все еще яркое солнце, и сидеть вот так, под слепящими лучами, было мальчишке неловко, особенно после суматошной ночи. Он заерзал, скрипя специальным стулом, который эти двое затейников – Остапчук с Акимовым, – выделяли под задержанных. Он так завывал под беспокойным седалищем, что сидящему на нем и шевельнуться было страшно.

Посидели какое-то время молча. Сорокин, бросая на Витьку подозрительные, пронизывающие взгляды, наизусть переписывал на листе стихотворение про бурю, которая небо мглою крыла, вихри снежные крутя. Так прошло около четверти часа, было отчетливо слышно, как Витька терзается муками совести. Наконец капитан поднял взгляд, вперил его в бледную масловскую личность:

– Ну что, Виктор, говорить будем?

– Будем, – немедленно кивнул тот, – только вы, Николай Николаевич, скажите сначала: вы Козыря поймаете?

– Конечно, – не моргнув пообещал Сорокин, – а ты что, боишься?

– Боюсь, – признался Витька, – как Бог свят, боюсь! Если он Матвея убил, меня – тем более. Я ж что думал? Что там делов – перетаскали ящики, и вася-кот… ой, простите. А тут целая история, как у шпионов! Козырь платочком повязался, в бабский плащ влез, так и постучался к сторожу: пустите, мол, дедушка, «Скорую» вызвать! Ну, дед и открыл…

– Ну, ладно, ладно. Кто тебя на дело подбивал?

– Ворона… то есть Воронов, Матвей.

– Козыря как звали?

– Не знаю, честное пионерское!

Сорокин глянул удивленно, Витька покраснел до макушки.

– А что, Маслов, ты и в самом деле начальник отряда?

– Штаба, – пробормотал он.

– И как же так получается: ты пионер, будущий комсомолец, сознательный весь – и на тебе, сначала спекуляция, потом вооруженный грабеж. Ты хотя бы понимаешь, во что вляпался?

У Витьки зуб на зуб не попадал, по всему было видать, что он уже на грани истерики, но держался, закусив губу.

– Мама как же? – прошелестел он. – Сердце у нее.

– Ты бы раньше думал, как. Позор на всю жизнь несмываемый. Сын – спекулянт, вор. Помрет мать от горя.

Тут Витька совершил совершенно невообразимое: рухнул на костлявые коленки, со всего маху ударился лбом о пол, потом снова и снова. Сорокин, не на шутку испугавшись, выскочил из-за стола, схватил пацана за шиворот, поднял на ноги, тот молча мотал головой, и из-под зажмуренных глаза лились слезы. Наконец капитан усадил припадочного на стул, сунул в руки стакан воды.

– Напился?

Витька кивнул.

– Теперь внимательно слушай. Козырь этот, кто, откуда он?

– Не знаю, Николай Николаевич, как на духу. Подъехали с Вороной, взяли его – и поехали.

– Где взяли?

– Не могу сказать, темно уже было. На дороге подобрали.

– Ты узнать его сможешь? Хорошо разглядел?

Витька с жаром закивал:

– Да, да, хорошо! Такой, как калмык, раскосый, глаза такие, узкие, нос как у утки. Да, пальца нет на правой руке!

– Какого?

– Указательного. Он больше левой хватался…

– Левой. Понятно… Ну, а он-то тебя хорошо разглядел?

Маслов с готовностью замотал головой:

– Нет! Темно было – раз, два – у меня картуз вон какой, – он показал свой головной убор действительно с огромным козырьком и смущенно пояснил: – На толкучке я завсегда в нем, чтобы знакомые не узнали. Когда ящики таскали, тоже лицом к лицу мы с ним не оказывались, вниз спускаемся – он впереди, вверх идем – я.

– А в машине?

– Он в кабине ехал, я в кузове.

– Эх, Маслов, Маслов, – вздохнул Сорокин, – что же делать-то с тобой…

Вопрос решился, как и предполагал капитан, сам по себе: без пяти девять постучали в дверь, и вошла, пошатываясь, сиреневая от недосыпа Витькина мама.

– Буквально одну минуточку, – вежливо попросил Николай Николаевич, усаживая ее в коридоре. Плотно прикрыв дверь, положил руки Витьке на плечи и, ощутимо надавив, для внушительности, начал веско:

– Слушай, Маслов, меня внимательно. Только из жалости к маме твоей несчастной тебя, дурака, отпускаю, большой грех на душу беру. Но если будешь продолжать шляться по толкучкам и прочим подобным местам, не обессудь – или я тебя посажу, или Козырь прикончит. Из дома – в школу, из школы – домой, если цел остаться хочешь. И, главное, о нашем разговоре – никому ни слова. Понял меня?

Как сломанная соломинка, сложился Витька вдвое. И, наконец, вволю разрыдался.

* * *

– Коля, что-то случилось, и ты молчишь, – наконец не выдержала Оля.

После того как они встретились после занятий и, потеплее упаковавшись, слонялись вокруг дома, подкарауливая, когда Светка подастся на улицу, на Кольку смотреть было больно. Кончик носа дергается, глаза – как у больного чумкой кролика – смотрят, точно внутрь, отвечает или неохотно, или невпопад. Вот и сейчас:

– Нет, малыш, все стабильно на производстве. Как в школе-то сегодня, тихо?

Оля нетерпеливо дернула плечами:

– Ну, Маслова не было, заболел, наверное… Да что с тобой? Что ты дергаешься, как током стукнутый!

– Да нет, ничего.

Оля, подождав, поняла, что продолжения не будет, и еще – что ноги у нее постепенно коченеют. Что первое, что второе было невыносимо.

– Коля, – снова начала она, постукивая ботиком о ботик, – я давно хотела с тобой поговорить…

– Да.

– Ты постоянно молчишь.

– Нет.

– А если что-то говоришь, то всегда или не до конца, или не все. А если и говоришь, то у тебя ничего не поймешь. Это глупо.

– Хорошо.

– Это подло.

– Почему?

– Потому что это хуже, чем врать! Говорить полуправду – это то же самое, что врать, ясно?

– Хорошо…

– Коля, я же вижу, что-то стряслось. Если ты мне сейчас же не объяснишь, то я… – Она запуталась, замолчала.

– То что? – вяло спросил Колька, ожидая, что сейчас последует истерика – глупая, никчемная и совершенно никому не нужная. Как все-таки печально осознавать, что девушка, которую ты считал единственно идеальной и неповторимой… ну, в целом, – такая же, как и все прочие.

– Коля, – вдруг произнесла Оля тихо, – если ты мне не расскажешь, мне будет больно-пребольно, веришь?

Колька, обреченно вздохнув, распахнул шинель:

– Иди сюда. Замерзла?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Ты всегда глупости морозишь, когда холодно. Ну, как тебе сказать, моя хорошая, если я обещал ничего никому не говорить?

– Если обещал, тогда, конечно…

– И все-таки… знаешь, Оленька, сегодня ночью погиб очень хороший и несчастный человек, и именно потому, что я промолчал. Я не должен был молчать тогда и должен молчать теперь, но тебе, самому близкому моему человечку, так скажу: если мы с тобой сейчас рассоримся, разбежимся и будем врозь, может погибнуть еще кто-нибудь – один, два или много.

– Неужели все так серьезно? – с недоверием глянула она, ворочая головой, как воробей.

– Серьезнее некуда, – заверил он, – поэтому молчим и смотрим. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Оля, прикрывая глаза. – Ты посмотри пока, а я немного поплачу.

Выполнила она свое намерение или так, ради красного словца ляпнула, но притихла. Колька сам чуть не заснул стоя, но тут как раз краем глаза уловил ожидаемое движение: открылась дверь подъезда, выпорхнула Светка, такая смешная и куцая в дождевике, из которого год как выросла, и, озираясь, побежала по мокрой улице.

– Пора, – позвал Колька, – только тихо.

Они неслышно поспешили вслед за фигуркой, еле видной в сгущающихся сумерках. Светка, явно торопясь, миновала квартал, потом к ней присоединилась… Иванова Настька. На пару они отошли еще дальше, ближе к лесополосе, замешкались у дровяных сараев, а когда отошли от них, в руках у Светки уже был сверток, в котором без труда угадывалась…

– Сковородка, – прошипела Оля, – вот мерзавки.

– Тс-с, – опасливо шикнул Колька, хотя держались они достаточно далеко.

Девчонки подошли к одному из бараков, потом ко второму, откуда выбрались еще три пигалицы, причем у одной из них также была какая-то поклажа, у другой – сверток, третья шла сконфуженная, с пустыми руками. Сбившись в табунчик, они почесали в сторону платформы. Ребята тихо следовали за ними по пятам. По счастью, начался дождь, и мелким было не до того, чтобы головами вертеть, так что можно было не бояться, что преследователей случайно обнаружат. К тому же молча девчонки шли недолго, вскоре принялись болтать.

Так миновали последний двор, вышли на дорогу, ведущую к платформе и дачному поселку, не доходя примерно пятисот метров до выхода к ней, свернули направо, в дачный поселок, и остановились около щербатого, облезлого забора. Отодвинув одну дощечку, по очереди юркнули внутрь.

– Неужели в голубятню полезли? – шепнула Оля.

– Видать, так.

Этот небольшой участок пустовал давно, до войны на нем стоял домик, в котором полагалось обитать сторожу, а он пристроил голубятню. Сторож умер еще до войны, упавши с лестницы, когда спускался на землю. Упал и скончался. Нового за ненадобностью не нашли, потом и голуби перевелись. Сама же голубятня, построенная на совесть, пережила всех. Коля сам туда не раз лазил: просторный птичий домик располагался высоко над землей, подальше от крыс и кошек, на прочных сварных сваях, внизу была комнатка, где раньше хранились корм, опилки и прочие богатства.

Ребята, схоронившись за деревьями, затаились. И дождались: из-за забора послышалось шебуршание, металлический скрежет и звон. Над забором поднялась лестница, уперлась в порог птичьего домика, по лестнице одна за другой взобрались все пять девчонок. Внутри, между рассохшимися досками, затеплился свет керосинки.

– Ничего себе у них курятник, – шепнула Оля, Колька фыркнул было, но тут снова послышались шаги, уже с другой стороны, и оба затаили дыхание.

Со стороны платформы быстро следовала маленькая женщина в шинели. Пронеслась убегающая электричка, в свете ее фонарей блеснула звезда на берете, лихо сдвинутом на бровь, пышные черные кудри. Пришелица уверенно проникла за забор, и вскоре ребята не без изумления наблюдали за тем, как она легко взбирается по той же лестнице, что и девчонки.

– А вот и наседка, – снова сострила Оля, но Колька не ответил. У него, выражаясь цветасто, в зобу дыханье сперло.

Снова просвистел поезд, и снова прорезал темноту свет фар – отразился от каблуков теткиных сапог.

Каблуки были высокие, стопкой. Прозрачные.

* * *

Сорокин без особого удивления выслушал доклад Акимова относительно визита в ремесленное, обреченно констатировал, что парня прошляпили, чего болтать попусту, и поинтересовался:

– Что с вещичками из полуторки?

– Опознала дочь Найденовой. И плащ, и платок – ее.

– У тебя все?

– Ну, в целом…

– Понятно. Остапчук, по пулям что?

– Не ваша пуля у парня в затылке.

– А чья же?

Иван Саныч протянул заключение:

– «Вальтер», с наибольшей степенью вероятности – «тридцать восьмой».

– Невероятная концентрация «вальтеров», и все на нашей земле, – проворчал Сорокин.

– Один – у линейных, – уточнил Остапчук, любивший точность.

– Хорошо, хорошо. И пули, стало быть, кустарные.

– Выточены на токарном станке.

– Ну и осталось вспомнить, кто у нас ударник в ремесленном.

– Да, Воронин по месту учебы характеризуется исключительно положительно, – угрюмо подтвердил Акимов, – отличники производства – он да Пожарский.

– Значит, не только мы проморгали, – заметил капитан. – А теперь получается интересная история: Воронин застрелен из такого же оружия, что и Ревякин, – это, как говорится, раз. При налете на продбазу использованы вещи, похищенные у погибшей от естественных причин Найденовой, – это два.

– То есть это может быть один и тот же человек, – вставил Остапчук.

– Еще кое-что, – подал голос Акимов. И снова стих.

– Ну говори, раз начал, – приказал Сорокин.

– В день смерти Найденова на платформе контактировала с женщиной в форме военврача. Есть основания полагать, что еще и с мужчиной, у которого нет пальца…

Сорокин уставился на него горящим красным оком:

– Что ты сказал?! Пальца? Указательного, на правой?

– Да, – подтвердил Сергей, – а что?

– А то, товарищи мои дорогие, что у налетчика нашего сбежавшего как раз его и нет, указательного на правой. И раз так…

– …то он стрелять может только левой, – закончил Акимов. – Полагаете, что это он стрелял в Ревякина?

Некоторое время они молчали, укладывая в голове новости. Потом, решившись, Сергей все-таки высказался:

– Николай Николаевич, никак из головы у меня Чайка не выходит. Пожарский, описывая женщину-военврача, как будто ее портрет нарисовал.

– Что, такая заметная? – поинтересовался Сорокин.

– Очень, – решительно подтвердил лейтенант.

Николай Николаевич снова замолчал, что-то записывая и перечеркивая, потом спросил:

– Сергей, а ты из госпиталя своего не припоминаешь никого беспалого, и чтобы по фамилии Козырь, Козырев или нечто вроде?

– И думать нечего, не помню. Я ж ушибленный на всю голову был. Но, может, и после меня это было.

– С пальцем интересно: указательный, да на правой, – задумчиво заметил Остапчук. – А если самострел?

– Я тоже про это сейчас размышляю, – отозвался капитан Сорокин. – Раз так, то… ладно, покумекаю. Интересная каша заваривается, граждане.

Уже закрывая летучку, начальник вдруг вспомнил:

– Да, товарищ Остапчук, что со сковородками, может, нашел что?

– Да есть кое-что, товарищ капитан. – ухмыльнулся Саныч, потирая руки. Он любил эффекты. – Перекупка надежная с толчка подогнала. Айн момент.

Он сгонял в кабинет, принес два свертка и со скромной гордостью развернул их. В одном, в тряпке, перетянутой шпагатом, оказалась сковорода, в другом – аккуратно сложенные, ветхие, но чистые простыня, пододеяльник и наволочки.

– Наперника, правда, нет, но есть мысль, что это вот он. – Саныч указал на тряпку, в которую была укутана сковородка.

Начальство попросило:

– Так. И что все это значит, поясни?

– Да просто все. Вот эта сковородка – совершенно определенно та, что сперва пропала у гражданки Ивановой, потом была приобретена гражданкой Приходько-младшей… как бы. А потом пропала и у тетки Анны. Ну а бельишко вот, с метками «А» и «Ф», – это просто стибренное с сушки девчонками.

Сорокин потряс головой:

– Так. Пункт первый: что значит «как бы», пункт второй: с чего ты взял, что девчонками?

Довольный Остапчук еще более охотно начал свое повествование:

– А, это интересная история…

Чем дальше излагал он захватывающую сагу о том, что надежная перекупка с толчка выловила эти вещи и просигналила об этом товарищу Ивану Санычу, тем более становились понятны масштабы катастрофы и морального разложения среди как минимум двух экземпляров. Которые до недавнего времени казались образцово-показательными.

– Перекупка сразу вычислила этих двух, – неторопливо пояснял Остапчук. – Прочие-то девахи, которые постоянно спекулируют табачком там, дрожжами и всяким прочим, так себя не ведут. Это хабалье и денег в руки не берет. А эти две стоят, как засватанные – красные как раки. Ну, натурально, окружили их, щупают товар – хороший ведь, дерут с рук, грозятся, мол, за участковым бы послать, наверняка хапаное все, а они чуть не в рев. В итоге, как моя-то толкует, она сама купила у них бельишко – по моему описанию сообразила, что оно это, «А» и «Ф», с любовью вышитые белой шелковой ниткой этой… испанской гладью. Сковородку те отстаивали намертво, запрашивая дорого.

– Тогда как же получилось, что сковорода Ивановой оказалась у Филипповны? – спросил Акимов, сбитый с толку этими бытовыми хитросплетениями.

– Палыч, ну напряги ум, – поморщился Саныч. – Анна дала Светке-мерзавке денег на сковородку, а та и «купила» ее у подружки.

– А деньги пополам, – кивнул Акимов, хмурясь. – Вот это оторвы. И что же, Алевтину опросил об обстоятельствах?

– Уточнил, – едко отозвался Остапчук, – поинтересовался, представь себе, тем, что за девчонки в горелки носились, когда белье пропало. Ну-ну, не красней, лейтенант, я ж понимаю, у тебя голова крупными делами занята.

– Перестань, Иван Саныч, – призвал к порядку Сорокин, – лопухнуться каждый может. Толком говори.

– Так я и говорю. Во дворе присутствовали лишь Светка Приходько да Настька Иванова. В горелки играли…

– Ну играли, и что? – встрял на свою голову Сергей.